Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

Любезный друг!

Надеюсь, ты уже добрался до Симбирска и Его Высокопреподобие доволен твоей поездкой. Переданное мне для графини Анны Алексеевны письмо я бережно храню, и, как и обещал, вручу в собственные руки. Я знаю, как требовательны и нетерпеливы бывают младшие сестры, и обещаю не затягивать ни на день.

Пишу тебе из маленького городка на Астраханском тракте с неожиданным немецким названием. Как с гордостью объяснил мне хозяин постоялого двора, городок был основан одним из сподвижников Петра Великого, — а тогда увлекались всем немецким. В остальном и постоялый двор, и селение похожи на множество других таких же, какие я повидал в своем путешествии: деревянные избы, занесенные снегом, который даже не думает таять, и обветшавший деревянный собор с высокой колокольней. В Англии в эту пору уже цветут крокусы и пробивается первая весенняя трава, а по серому камню церквей вьется плющ.

Мы передвигаемся короткими перегонами из-за неожиданного подарка — полугодовалого борзого щенка, преподнесенного мне после волчьей охоты одним тамбовским помещиком. Можешь представить мой восторг и количество хлопот, которые на меня свалились. Сейчас Заиграй, растянувшись на подстилке у печки, спит, время от времени перебирая лапами и издавая забавный звук — что-то среднее между поскуливанием и рокотом.

Но писать я хотел о другом. Наша вера не требует обязательной исповеди, даже если совесть отягощена множеством грехов, но раз уж ты, несмотря на наши с Феньей старания, сам обо всем догадался, поведаю тебе то, что не собирался рассказывать никому.

Прежде всего отвечу на твое откровенное признание таким же откровенным: да, я не устоял. Да и не смог бы. Раньше я морщился, когда при мне упоминали coup de foudre⁽¹⁾, считая, что это просто красивое оправдание распущенности, из тех, какие любят французы. Оказалось, что их репутация как connaisseurs en matière de tendre passion⁽²⁾ вполне заслужена.

Я понимаю, что ничто не может быть банальнее истории о том, как я во время гран-тура встретил русскую красавицу-вдову. Это именно то, чего ожидают от большого путешествия, и, не стану скрывать, то, на что надеются. Я сам слышал такие истории десятки раз. Разумеется, свою я не собираюсь никому рассказывать. Не хочу унижать Фенью и себя, превращая нашу страсть в забавный путевой анекдот.

Конечно, времена сейчас изменились. В ту пору, когда в гран-тур ездил мой дед, такие приключения не скрывали — ими гордились. Дед любил вспоминать, как в Венеции влюбился в итальянскую певицу и заказал ее изображение из мрамора самому Торретти. Статуя теперь украшает нашу галерею и в юные годы многократно вгоняла меня в краску.

Но, повторю, времена изменились. Теперь мы более серьезно относимся к Седьмой заповеди и перестали полагать, что ее нарушение свидетельствует о мужской доблести. С церковной кафедры нас и раньше остерегали от легкомысленных увлечений, напоминая, как это делает в своих "Наставлениях юношеству" преподобный Фордайс, что от нашего выбора зависит направление всей нашей последующей жизни. Думаю, на вашем языке такие сочинения тоже существуют. Но теперь этим поучениям пытаются следовать.

Я, во всяком случае, пытался, пока не встретил Фенью. В том разговоре ты сказал, что бывают страсти настолько сильные, что одной человеческой решимости недостаточно; человек самоуверенно думает, что устоит, а потом падает. Поэтому лучше себя не испытывать, а удалиться от искушения. Но я с самого начала понял, что не устою и даже не пытался бороться. Потому что можно бороться против сближения, порожденного влечением и воображением. Достаточно приглядеться к предмету страсти, чтобы понять, что влечение приписало ему несуществующие достоинства, а воображение их разукрасило и преувеличило. Я много раз видел примеры такого ослепления у людей разумных, и кончалось все обычно более или менее болезненным отрезвлением.

Но как быть, если достоинства существуют и трезвость взгляда только обостряет страсть? Если ее предмет — женщина, наделенная всеми теми качествами, которые считаются наиболее похвальными? Одно дело сопротивляться чувственному соблазну, за которым пустота, но совсем другое — встретить женщину, вызывающую искреннее восхищение. Я никак не могу сказать, что в дурмане страсти приписал Фенье те душевные свойства, которых у нее нет. Она хорошая мать и прекрасная хозяйка, она умна и добра, а главное, она умеет отвечать и за себя, и за тех, кто от нее зависит. Et valde pulchra est, et in lecto ardens atque perita⁽³⁾.

При этом мы оба с самого начала понимали, что у нас не может быть общего будущего — слишком из разных мы миров. Это только делало страсть сильнее:

Fugerit invida aetas:

carpe diem, quam minimum

credula postero⁽⁴⁾.

Никогда не думал, что эта Горациева максима может быть приложима ко мне: я всегда гордился тем, что все продумываю заранее.

Поэтому peccavi⁽⁵⁾. Я знаю, что должен испытывать раскаяние, но не могу его ощутить. Фенья подарила мне редкое чувство полной свободы от ограничений и правил, которым я всю жизнь следовал. Так бывает во сне, когда ты вдруг обнаруживаешь, что можешь летать и для этого достаточно только взмахнуть руками. Ты взмахиваешь и летишь. С ней я был не наследником Пемберли, вся жизнь которого определена с рождения, а просто "Васенкой", как она меня называла.

Не думай, что меня не устраивает моя жизнь или я мечтаю уклониться от своих настоящих или будущих обязанностей. Я без них себя не мыслю, но ощущение полёта и свободы не забуду никогда. Вряд ли мне еще когда-то удастся его пережить: брак наследника слишком важное дело, чтобы доверять его случайности чувств. Фенья показала мне, что брак, в котором я не смогу уважать свою супругу, для меня невозможен, но между уважением и страстной любовью существует еще множество ступеней.

Теперь я приземлился и приземлился больно, и могу только надеяться, что не причинил Фенье слишком сильной боли. Может, то, что пришлось все резко и разом обрубить — из заботы о ее репутации я не могу ей писать, разве что отправить сугубо официальное письмо с благодарностью — и к лучшему. Астраханская история и для меня, и, очень хочу надеяться для нее, так и останется прекрасным сном о полете и свободе.

Раскаяния я не испытываю, но испытываю вину: я не соблазнял Фенью и не обманывал ее, но разбираться с последствиями, каковы бы они ни были, ей придется самой. Она заранее отказалась от всякой помощи, заявив, что меня это не касается.

С этой виной мне жить дальше, несмотря на полную бесполезность этого чувства. Я не привык оказываться в ситуации, где ничего не могу изменить или исправить, но она именно такова. Извечное casu magis quam culpa⁽⁶⁾ слабо мне помогает.

Так что я решил написать тебе это длинное и запутанное письмо в надежде, что это поможет разобраться в своих чувствах. Считай это той самой частной исповедью, которую наша вера допускает в особых случаях. Не сомневаюсь, что ее тайну ты сохранишь.

Заиграй проснулся, подобрался ко мне, положил морду на колени и глядит жалобно и укоризненно, намекая, что ему скучно. В корзине с его вещами обнаружился мячик, так что ближайшие полчаса мне предстоит его бросать. Или катать — смотря что Заиграю больше понравится.

* * *

Мячик пришлось катать: Заиграй носился за ним по комнате, ловил передними лапами, хватал зубами и потом неизменно уносил свою добычу к подстилке. Мне оставалось всякий раз отбирать ее, чтобы снова пустить мячик по полу. Заодно я проверил, как Заиграй исполняет команду «Брось!», которая, по объяснению господина Тарбеева, означает «Отдай!». Он тотчас разжимал пасть; видно, в псарне его уже этому научили. Теперь придется переучивать его на английские команды: Джоунз, наш главный псарь, ни в какой мере не может почитаться полиглотом.

Наигравшись, Заиграй опять уснул и теперь с немалым правдоподобием изображает меховой коврик. А я, пока катал ему мячик, думал о Пьере. В нем есть что-то от Заиграя. Сегодня вечером, когда мы шли по двору, дворовые псы, увидев высокого, тонкого Заиграя в нарядной попонке, залились злобным лаем. Тот сперва смотрел на них с любопытством, потом с недоумением и наконец придвинулся ко мне поближе. Лаять и огрызаться ему и в голову не пришло. Он полностью доверяет людям; он не знал от них ничего, кроме помощи и защиты, и совершенно не приучен заботиться о себе сам. Он умен и силен, однако на воле погиб бы, ибо вся его жизнь основана на уверенности, что непременно найдется человек, который его накормит и укроет, отведет от опасности и, наконец, решит за него, что надлежит делать.

То, что весьма разумно в полугодовалом борзом щенке, который проведет жизнь на псарне — а может быть, в моем кабинете и библиотеке, не буду загадывать, — представляется совсем иным во взрослом мужчине. Я не стану распространяться о пользе самостоятельности и привычки отвечать за собственные поступки, напишу только, что Пьер, как и Заиграй, нуждается в постоянном присмотре.

Ты просил меня приглядывать за ним по дороге, и я, конечно, это сделаю, да и в Москве постараюсь, сколько возможно, не выпускать его из виду. Но всякое путешествие когда-нибудь кончается, и у меня нет уверенности, что следующий, кому встретится Пьер, в должной мере оценит его душевные качества, а тот, в силу своего постоянного сосредоточенного занятия невещественными интересами и искреннего пренебрежения ко всему остальному, сможет разобраться, с кем его столкнула судьба. Учитывая его привычку говорить свои мнения, которые иногда совершенно не в тоне настоящей минуты, это может быть даже опасно.

Я уеду, ты не можешь покидать монастырь по своему усмотрению, и тогда, если Пьер попадёт в очередную неприятность, рядом не найдется человека, чтобы его вызволить. Я намерен поговорить с князем Василием Курагиным, но не слишком верю в успех. По моему впечатлению, князь считает Пьера чем-то вроде обременения, доставшегося вместе с наследством, и беспокоится о его будущности лишь в той мере, в какой эта забота не противоречит его собственным интересам.

В гостях у господина Тарбеева (так зовется помещик, который преподнес мне Заиграя) Пьер вел себя безупречно, хотя и не мог скрыть, сколь мало его занимают и наши бесконечные разговоры о собаках, и сама охота на волка. Изливать свои восторги по поводу охоты не стану: ты сам способен вообразить, какое это упоение. Скажу только, что господин Тарбеев простёр свое гостеприимство до того, что после ужина я обнаружил в своей спальне весьма миловидную девицу, которая показала полную готовность удовлетворить любое мое желание. Разумеется, я отказался от ее услуг, сославшись на усталость и опьянение. Помня, о чем ты мне говорил в Усолье, я не стал показывать, насколько меня возмутило само предложение, чтобы господин Тарбеев не решил, что его посланница не сумела мне угодить.

Пьер, судя по его мечтательному виду и некоторым обмолвкам, от такого же предложения не отказался. И это после всех его рассуждений о спокойном созерцании и освобождении от власти желаний, почерпнутых у калмыцкого ламы!

Ты был прав: Пьер все время мечтает вступить в совершенно новую жизнь, совершенно отличную от прежней. Поэтому, набредя на того, кто, по его ощущению, знает несомненную истину, тут же вдохновляется и чувствует себя вполне исправленным от прежних пороков и готовым только на одно доброе. Но чем выше он возносится, тем неизбежнее бывает падение: он требует от себя такого совершенства, какого человеческая природа выдержать не в состоянии. Как научить его соблюдать меру в умственных увлечениях, я не представляю.

Поветрие на калмыцком кочевье показало, что в тяжёлых испытаниях он способен проявлять твёрдость; но, увы, с обыкновенной жизнью справляется гораздо хуже. По нравственным свойствам своим он не может быть празден и спокоен, но в поисках деятельно-добродетельной жизни всякий раз минует то, с чего следовало бы начать: простые обязанности, лежащие непосредственно перед ним, и жаждет исправлять человечество. Человечество же, как нетрудно догадаться, исправляться не желает, и Пьер ударяется в противоположную крайность и вовсе перестает себя сдерживать.

Быть может, если Пьеру повезет, он сумеет найти женщину, которая проникнется его интересами настолько, что направит все силы душевные на то, чтобы служить ему и помогать справляться с жизнью. Однако сомневаюсь, что в русском свете найдется много молодых особ, готовых поставить себя на ногу рабы мужа, а вот тех, для кого его тысяча фунтов в год может стать неодолимым соблазном, боюсь, гораздо больше.

Поэтому обещаю сделать, что смогу, а в остальном положиться на волю Божию. Как видишь, я прислушиваюсь к твоим советам!

Добавлю только, что встречу с тобой почитаю одной из главных удач своего путешествия и надеюсь, что начатая между нами переписка продолжится.

С дружеским приветом,

Фицуильям.

1) "Удар молнии" — фр., метафора для неожиданной сильной страсти

Вернуться к тексту

2) "Знатоков науки нежной страсти" — фр.

Вернуться к тексту

3) "И она очень красива и в постели пылкая и искусная" — лат. Такие вещи джентльмены предпочитали писать на латыни!

Вернуться к тексту

4) Гораций, Оды, I, 11 или "К Левконое". В русском переводе С.В. Шервинского: "... Время ж завистное мчится. Пользуйся днем, меньше всего веря грядущему".

Вернуться к тексту

5) "Я согрешил" — лат.

Вернуться к тексту

6) "Скорее случай, чем вина” — лат.

Вернуться к тексту