Методика Защиты (гет)

Когда впервые в Росауре шевельнулось подозрение, оно было скорее опасением. «Ну не могли же мы…», а холодный голос матери насмешливо звенел в голове: «Не очень-то вы были осторожны, моя дорогая». Поначалу Росаура заглушала настырную мысль насущными заботами, а тело ее и так все онемело и не требовало внимания. Но день за днем тревога нарастала и подступала к Росуре в ночные часы.

Нет, ну не может же быть… Но и нельзя отрицать возможность… Сейчас-то, сейчас, когда все разодрано, изорвано, попрано? Кому это нужно? Нельзя же думать, будто это может вернуть мне его — того, прежнего. Нет, с этим все кончено, нужно признать. Впереди — тот шаг, к которому он движется неумолимо… А вдруг это помогло бы удержать его? Если я не смогла, то… Нет, так нельзя, нельзя, совершенно чудовищно возлагать этот груз на того, кто ни в чем неповинен. Виновные мы. Нет, не так. Я и он. После случившегося невозможно и думать иначе. Боже, сколько стыда, сколько же страха, все отмерло и должно быть забыто. А теперь вдруг еще это?.. Боже, только не это. Только…

Как же работа? Школа? Придется уходить после одного года? Что потом? Вернуться к родителям? На отцовское презрение и материнскую снисходительность? Отец, верно, и слова не скажет. Мать подсуетится, конечно, найдет, как это все замять, станет подыскивать «выгодную партию»… какая же мерзость. Нет, нет, это невозможно. И все же…

Она могла бы проверить наверняка. И нарочно этого не делала. Ей было страшно — только и всего. Однако мысль уже зародила в ней чувство, которое неумолимо прорастало сквозь окаменевшую землю, что погребла под собой ее сердце. То был росток надежды.

Она не догадывалась, что весь тот непомерный запас нежности, чуткости, радости, долготерпения и кротости, который был дарован ей за великодушие в прощении и смирение в вине, и который она не успела растратить, уже был направлен на вскармливание той надежды, что зародилась в ней. Сомневаясь разумом, сердцем она уже полюбила и затаилась в ожидании.

Если — О Боже — все-таки будет ребенок — значит, хоть чего-то оно стоило — и если — о, прошу — это будет ребенок — значит, любовь все-таки случилась, несмотря ни на что, дала плод — и — Боже правый — ребенок станет оправданием всех наших попыток, придаст смысл всему дальнейшему, что будет с ней — даже если — о Дева Пресвятая- они больше никогда не увидятся — даже если — Господи, Господи! — он погибнет, а она останется, то останется — Боже, Боже — не одна, потому что будет — пожалуйста, Господи, пусть же будет! — ребенок, ребенок, ребенок… их дитя.

Эта надежда гнездилась у нее внизу живота. Она тайком прикладывала туда руку и ждала. Ей казалось, что только это и держит ее на ногах, и она чувствовала, как медленно отступает страх. Становилось теплей. Она сама не заметила, как полюбила мысль, в воображении придав ей плоть.

А потом увидела кровь.

«Это было бы накладно, согласись», — сказал позже он, вздохнув в облегчении.

Так странно все кончилось: он не погиб, она не сошла с ума. По сравнению с многими в ту зиму, когда война закрывала счета, им повезло и премного. И она выдержала бы любую его насмешку, любую жестокость, даже его смерть, если бы у нее остался ребенок.

Но ребенка никогда и не было.

В тот день она возвращалась с ужина, когда ей резануло живот. Сначала она убедила себя, что ей померещилось. Пождала губы и быстрее пошла по лестнице, надеясь затоптать подступившую панику и физической нагрузкой заставить тело переключиться на что-то иное. Но через пару шагов тянущая боль вернулась, и у Росауры руки побелели и затряслись. Боль, признаться, была в общем-то знакомой лет с тринадцати, и в иной раз не представила бы ни малейшего повода для беспокойства, разве что для досады, потому что равноправное общество не предоставляет женщинам оплачиваемый ежемесячный отпуск, и приходится истекать кровью, не отвлекаясь от рабочих обязанностей, по шесть часов у доски на ногах, и, желательно, ни коим образом не позволяя окружающим заподозрить, что вас настигло «легкое недомогание». Головная боль — единственная дозволенная слабость, но никак не извиняющая отсутствие на рабочем месте. Допустим, на этот раз боль казалась сильнее — что вполне объяснимо определенными переменами, произошедшими с ней за зимние каникулы, но в пределах терпимого, и будь это обычный день, Росаура спокойно добралась бы до своих комнат, чтобы привести себя в порядок. Но вместо того ее охватила такая дрожь, что она едва устояла на лестнице, и рука, которой она вцепилась в перила, оставила холодный мокрый след на лакированном дереве. У Росауры потемнело в глазах — от отчаяния.

Это была боль гибнущей надежды.

Росаура поняла, что до своих комнат не дойдет. Если она встретит хоть одно человеческое существо, она сгорит. Росаура добралась до второго этажа и повернула в темный коридор и припустила так быстро, как могла, не вызывая подозрения у замызганных портретов. Ее целью была обшарпанная дверь с прибитой поперек доской, которая предупреждала, что женская уборная на втором этаже давно уже не работает, а потому и славилась как место, где вас никто не потревожит, если вам приспичило пореветь белугой. Точнее, другие такие же нечастные в соседних кабинках тактично не будут нарушать вашего мнимого одиночества. Ваши стенания сольются в единый душераздирающий вой по всем разбитым сердцам поколения, и да снизойдет на вас благодать выплеснутых через край эмоций. Точнее, спущенных в унитаз.

Росаура довольствовалась раковиной. Первый попавшийся кран не работал, но она упорно перепробовала еще парочку, и наконец ее окатило ржавой водой. Под скрип водопровода она тихонько взвыла и принялась яростно тереть глаза, не дав слезам и пары секунд свободного тока. Гнилостный запах оглушал, но тем сильнее она втягивала его в себя, до дурноты. Получалось, что рыдала она как-то наоборот: вместо того, чтобы выдыхать слезы и стоны, она все заглатывала и давилась. В схватке с собственным телом рождалось странное удовлетворение. Будто бы не могла она прорыдаться у себя в спальне, в кабинете над журналами, в темном коридоре на ночном дежурстве, на опушке у Запретного леса, куда порой выбиралась прогуляться на выходных. Везде она чувствовала груз учительской ответственности. Не подобает. Не положено. А что если увидят коллеги или ученики?.. Сами школьные стены, парты и доска с кусочком мела глядели на нее взыскующе. А здесь, в этом поганом местечке, она обрела наконец волю. Рыдала, как школьница, и даже если бы кто ее застал, не помешал бы и не смутил бы: территория женской уборной неприкосновенна. Здесь вы найдете только понимание и поддержку.

Поток ржавой воды истончился; Росаура от души врезала по крану, и тот зафырчал, готовый выплюнуть ей в лицо ошметок ила. Однако вместо ила из него показалась рука. Затем рукав школьной мантии. Плечо и голова — два хвостика, огромные очки, лицо насупленной девчушки-замухрышки.

— Ох, Миртл! — ахнула Росаура.

Плакса Миртл закатила глаза, выбралась из крана и воспарила над раковиной. Ее призрачное полупрозначно-серое нескладное тело не отражалось в треснутом зеркале. Росаура увидела себя — и быстро нагнулась, чтобы подобрать и нахлобучить на лоб шляпу. Глаза ужасно щипало от ржавой воды.

— И-и, это же Вейлочка! — протянула Миртл и гаденько ухмыльнулась. — Да ученички тебе уже плешь проели, а?

Миртл никогда не отличалась деликатностью. Пусть умерла она, по слухам, почти полвека назад, а заблудшая душа ее так и оставалась душой двенадцатилетней девочки весьма скверного характера.

— Обожаю, ну просто обожаю, теперь и училки будут в моем туалете реветь! Может, выделить вам королевскую кабинку, профессор? — расхохоталась Миртл.

— Спасибо за заботу, мисс, я как-нибудь обойдусь.

— Ой ли-и-и! Ты взгляни на себя, Вейлочка! Ну, чего так ревешь? А? А? Миленькие отличницы вроде тебя ревут либо если двойку схлопочут, либо из-за мальчишек. Мальчишки все гадкие, это давно известно, но такие, как ты, возомнили, что дождутся принца на белом коне. Как же, как же! Вот тебя-то за волосню и оттаскали! Ну, чего ревешь, а? Давай реветь вместе!

Видимо, еще при жизни Миртл дразнили «плаксой», но и после смерти она сделала все, чтобы это прозвище стало ее эпитафией. Если она не оплакивала собственную бесславную кончину, то с энтузиазмом присоединялась к стенаниям несчастных, которые искали пристанище своему горю в ее туалете.

— Обойдешься.

Росаура пыталась закрыть кран, но тот заел и плевался ржавыми брызгами. Уйти, наследив, ей не позволяло воспитание, к тому же, она толком не прорыдалась и еще надеялась, что Миртл отстанет и позволит ей довершить начатое в одиночестве.

— Ты так испортишь мою раковину! — взбеленилась вдруг Миртл и стукнула Росауру по руке — ощущение было, как если бы льдом прижгли. — Ишь, училка, да вандальничает! А ну как Директору пожалуюсь!

— Давай-давай! — огрызнулась Росаура. — Наконец-то он вспомнит о твоем существовании и развеет тебя к чёртовой матери!

— Ах ты-ы! Мало тебе, что я уже умерла, так ты мне смерти желаешь! Как тебя к детям-то пустили, людоедка!.. Хотя нет, «людоедка» — слишком шикарно для, училки в первый год работы, — смачно рассуждала Миртл, повиснув над головой Росауры. — Тебе вообще придумали какое-нибудь прозвище? О, тебе должны придумать ужасное прозвище, от которого тебя всю перекорежит!

— Кажется, пока не посчастливилось.

— А зря! Давай я придумаю! Надо что-то про твои волосы. Ты всегда носилась со своими волосами, а не всем, скажу я тебе, так везет! Вот тебя и общипали, как курицу! У-у, Вейлочка, если б я могла выдрать с твоей умненькой головки оставшиеся три пера…

Миртл пролетела ровно над головой Росауры, и та инстинктивно пригнулась, хотя рассудком понимала, что призрак не в силах взаимодействовать с миром материи. Впрочем, само ощущение, что на твою голову надели ведро ледяной воды, было не из приятных. К тому же, Росаура помнила, на что способен призрак, чья душа гибнет в адском одиночестве: не в силах сдвинуть с места и пылинку, призраки способны дотронутся до человеческого сердца, его помыслов и фантазий, смутить, напугать, довести до припадка. От Миртл, конечно, ожидать неприятностей не приходилось, но более привлекательной ее компания от этого не становилась.

— А-а, зазнайка проклятущая! — рассмеялась Миртл над невротическим жестом Росауры. — Всегда ненавидела таких, как ты! Умненькие, миленькие, любимчики учителей, ласковые стервочки, тьфу на вас! Знаю, как вы презираете таких, как я, называете замухрышками и гнобите втихую!

— Миртл, мы немного не совпали по времени жизни, ты слишком давно умерла, — устало произнесла Росаура, и зря — туалет заполнил вой оскорбленного привидения.

— Умерла! У-у-у-у-умерла-а-а-а-а!!! Да как ты смеешь говорить со мной о смерти, нахалка! Да что ты знаешь о смерти! Я — умерла! Это, представь себе, похуже обзывательств!

История о том, как Миртл нашла свою смерть в туалете, в самой дальней кабинке, была школьной легендой, еще более любимой, чем истории про Основателей. Каждое поколение студентов пересказывало эту историю на свой лад, Миртл сама ничего не помнила толком, а потому выдумывала подробности, понаслушавшись студентов, перевирала все по десять раз и получала от этого истинное наслаждение.

— Да, да, я умерла, умерла, вы все об меня ноги вытирали, а я взяла и умерла, назло вам, хорошеньким, благополучненьким, беленьким и чистеньким, а, каково, каково?!

— О бедная Миртл, мне безумно жаль, но не могла бы ты, пожалуйста, горевать чуть потише?

Росаура и Миртл оглянулись. Освещая путь палочкой, по ржавым лужам к ним шел Конрад Барлоу.

— Понимаю, младшекурсники привыкли резвиться до отбоя, и ты не исключение, но у меня там кружок любителей истории, и твой аккомпанемент не вполне соответствует теме нашего занятия. О, добрый вечер, профессор, — заметил Барлоу Росауру и заметно смутился.

Принести извинения ему не позволил ошеломленный визг Миртл.

— Салазарова селезенка! — заверещало привидение. — Неужели сам Конни Барлоу к нам пожаловал!

— Ты напросилась, — Барлоу развел руками и все виновато поглядывал на Росауру.

— Нет-нет, я, конечно, прознала, что наш-то Конни Барлоу заявился в школу в профессорском чине, — едко хохотнула Миртл, — но ты же не думаешь, Конни, что стал первым мужчиной, который зашел в мой туалет?

— На такую честь, Миртл, я не смел и рассчитывать, — сокрушенно вздохнул Барлоу.

— Тогда какого книззла ты тут указания раздаешь? — взбеленилась Миртл. — Думаешь, раз стал важным профессором и все старшекурсницы по тебе сохнут, то тебе все можно? Думаешь, и у меня башню снесет? Держи карман шире, старикашка!

Барлоу не отказался от своей лукавой улыбки, да вот монокль он протер в легком замешательстве.

— Ты всегда отличалась большой фантазией, Миртл. Спасибо, что отнеслась с пониманием к моей просьбе. Видите ли, профессор, — нашелся он наконец, с чем обратиться к Росауре, — мы с Миртл — давние знакомцы. Некогда мы были одноклассниками.

— А я думала, ты, историк, знаток дат на зубок! — взвыла Миртл. — Неужели ты забыл, когда я умерла?

— М-м, кажется, это было после третьего курса…

— «Кажется»! Ему кажется! Позорище, Барлоу! Ты не только опростоволосился, Конни, ты оскорбил меня, оскорбил!.. А ведь ты сидел со мной за одной партой!.. — Миртл зарыдала, и ей вторили все ржавые краны и медные трубы. Барлоу с Росаурой невольно закрыли уши. Барлоу мучительно боролся со смехом и легким стыдом.

— Кажется, я рискую стать ответственным за прорыв канализации, — крикнул Барлоу Росауре, — придется задобрить ее, — и обратился к Миртл: — Не передать, как мне жаль! Твоя смерть была трагедией! До сих пор неизвестно, что именно произошло, но…

— То-то и оно! — вскричала Миртл. — Я — главная загадка Хогвартса, я — невинная жертва, из-за моей смерти чуть не уволили Директора и почти закрыли школу, а ты-ы… А вы-ы… Вы все меня забыли! Никто меня не любит! Только эти гадкие мальчишки все шепчутся по кабинкам и строят пакости!..

— Миртл, Миртл, — взмолился Барлоу, — у тебя есть прекрасная возможность восстановить справедливость. Вот буквально за поворотом у меня в аудитории дюжина заядлых любителей истории. Их хлебом не корми, расскажи только какую-нибудь тайну, поросшую вековой пылью. Пойдем с нами. Будешь почетной гостьей! Расскажи молодому поколению, как ты умерла. Ручаюсь, они будут внимать тебе беспрекословно до самого отбоя!

Миртл начала было набивать себе цену, и Барлоу с шутливой мольбой поглядел на Росауру. Та наблюдала весь этот фарс в странном суховатом веселье, похожем на предвестник знатной истерики. Быть может, провести вечер в театре одного актера в лице Плаксы Миртл — не самая дурная альтернатива тому, что могло ждать ее в немом одиночестве по возвращении в темную спальню.

— Миртл, я так хочу узнать твою историю… — вступила в игру Росаура. — Я буду пересказывать ее своим ученикам…

Наевшись их подгорелой лести, Миртл снизошла. Проблема возникла в месте проведения занятия: Миртл никогда не покидала свой туалет и систему канализационных труб (Барлоу шепотом высказал подозрение, что такое ограничение наложил на нее Департамент духов, когда она зашла слишком далеко во мщении мисс Оливии Хорнби, которая дразнила ее в школьные годы), поэтому Барлоу с невозмутимым видом привел своих «любителей истории» в ее обиталище. «Разнообразие форм и методов внеурочной деятельности», — шепнул он Росауре, пока несколько обескураженные студенты расставляли стулья на залитом лужами полу женского туалета. Миртл верещала всякий раз, когда замечала в группке студентов мальчишку, да беда в том, что их-то оказалось большинство. Внеурочников у Барлоу собралось побольше дюжины, человек за двадцать со всех факультетов самых разных возрастов (в основном старшекурсники-когтевранцы, но также присутствовал очень серьезный первокурсник с Пуффендуя, похихикиваюище третьекурсницы-слизеринки и пара гриффиндорских лбов, выглядящих на двадцатник, а на деле едва доскребающих свой четвертый школьный год).

— Позвольте мне небольшую речь в качестве пролога, — начал Барлоу, — с мисс Миртл Уоррен, — он галантно поклонился Миртл, отчего та зарделась бы, будь в привидениях хоть капля живой крови, — я имел честь провести за одной партой три курса. Мы оба поступили на Когтевран и самозабвенно преисполнялись в познании. Мы учились в годы Второй мировой войны, о которой мы много с вами говорили, и даже до нашей школы долетали отголоски взрывов; то и дело Директор, Армандо Диппет, давал здесь приют беженцам-волшебникам из Европы. С нами учились дети, которых не брали в Дурмстранг по национальному признаку, и студенты Шармбатона, которые вынуждены были эвакуироваться из Франции, когда Германия оккупировала ее. Годы были страшные, но для детей в первую очередь — интересные. Секунду, Миртл, я почти уже закончил. Мы все ходили немного взбудораженные, среди нас были студенты, чьи отцы отправились на фронт, чьи матери остались в городах, которые подвергались бомбёжкам. Каждое лето мы разъезжались по домам, и, скажу без обиняков, первого сентября, бывало, мы не могли досчитаться одного или двух... Уехать на каникулы означало выйти под открытое небо, которое трещало от взрывов. Несмотря на трагедии, это все же больше пугало взрослых, которые не знали, как нас уберечь, чем самих детей. В школе нам было слишком спокойно и сыто по сравнению с тем, как было в те годы дома. Мы, возможно, сами выдумывали себе опасности и страхи, мы как будто чувствовали, ждали, что невозможно отсиживаться в стороне, что если мы укрыты надежно от врага, рано или поздно враг… может проявиться внутри нас… Старшие пугали младших, шептались, будто в школе заперт древний Ужас, который пробудится, почуяв запах крови, что напитала за годы войны всю бренную землю. И вот... Конец третьего курса, июнь сорок третьего года. Союзники готовили высадку в Нормандии, а мы готовились к экзаменам и скорому возвращению домой. Кто бы мог предположить, что в один день существование школы окажется под вопросом, потому что мы, не чаявши, накликали беду: была найдена мёртвой студентка... И вот она перед вами, готовая поведать нам свой рассказ.

Миртл воспарила над заворожёнными слушателями и завела вкрадчивым, тягучим от самодовольства голосом:

— Мы сидели на Заклинаниях, верно, Конни? — Барлоу подтвердил. — И та паршивка Оливия Хорнби (помнишь ее, Конни? Скажи, она была дурой!) опять стала дразнить меня за мои очки! Я... Не выдержала. Сбежала с урока. Наверное, это было очень невежливо по отношению к преподавателю, да, Конни? но я ничего не могла поделать. Я прибежала сюда. Заперлась вон в той кабинке и стала плакать. Я хотела просто побыть одна!.. Представляете, как я разозлилась, когда услышала голоса! И ладно бы это были девочки. Даже если бы сама Оливия Хорнби притащилась сюда, чтобы снова мучить меня, я бы так не разозлилась. Нет, в том-то и дело, что это были мальчишки. В женском туалете! Он тогда ещё работал, между прочим. Срам какой! Они так громко и грязно шептались, явно задумывали какую-то пакость... Ну, я выглянула из кабинки, чтобы сказать им все, что я о них думаю, и тут... Я умерла.

Миртл замолчала, наслаждаясь эффектом. Эффект, впрочем, был сомнительный: студенты переглянулись и покосились на Барлоу, подозревая его в резко упавшем ниже плинтуса чувстве юмора. Миртл обиделась.

— Понимаете? У-мер-ла!

— От сердечного приступа, что ли? — спросил один гриффиндорец.

— От тоски, — хихикнула слизеринка.

— Возможно, уместны уточняющие вопросы к докладчику, — подсказал Барлоу.

— Скажите, мисс Уоррен, — поднял руку первокурсник серьезного вида, — из-за чего вы, собственно, умерли?

— Ах, — Миртл картинно взмыла под потолок, — вы жаждете подробностей. А вы уверены, юноша, что вам не будут сниться кошмары?.. — по полу потянуло холодом. Типичный приемчик посредственного призрака, но студенты разом нахохлились. Толстые стекла очков Миртл дьявольски блеснули. — Я открыла дверь, высунулась из кабинки и хотела уже было крикнуть тем мальчишкам, какие они идиоты, как вдруг увидела… два громадных желтых глаза. И все.

В тишине булькнул бачок. Одна из слизеринок хихикнула в кулачок. Миртл взвыла, а студенты стали выкрикивать вопросы:

— Желтые глаза? Ты запомнила цвет?

— Это была кошка?

— Разве важно, какие глаза, ты скажи, кого ты увидела!

— И что, от чего ты умерла-то, Миртл?

— Да, да! — воскликнула Миртл, крайне раздосадованная неблагодарностью своих слушателей. — Я увидела огромные желтые глаза и умерла. Чьи они были? Без понятия, ясно? Я уже сто раз это говорила, когда давала показания — вы представьте, каково, а, давать показания по собственной смерти, когда тебе тринадцать лет! Тут было темно, почти как сейчас, а глаза те были огромные…

Публика хоть и разношерстная собралась, но весьма искушенная в научной деятельности, Барлоу хорошо их натренировал. Шутки-то они пошутили, но когда Миртл начала свой рассказ, который полагала леденящим кровь и душу, некоторые на полном серьезе вытащили пергамент из-под мантий и перья из-за ушей, чтобы конспектировать, а Барлоу предупредил, что каждый должен слушать так внимательно, чтобы после задать хотя бы один вопрос к «докладчику», и в глазах всех присутствующих зажегся огонек жажды знаний. С заданием подготовить вопросы Барлоу не прогадал — рассказ Миртл был столь туманен и неточен, что дети вгрызлись в него с жадностью.

— Ну как что, блюдца, глаза-то эти? — докапывались когтевранцы. — Как квоффл? Как котел?

— М-м, пожалуй, как сплюснутые бладжеры, — рассудила Миртл.

— Сплюснутые? В смысле, продолговатые? Миндалевидные?

— Круглые глаза только у домовиков.

— Миртл убил домовик?

— Моя бабушка рассказывала…

— Но нельзя же умереть просто от взгляда! — воскликнула одна гриффиндорка.

— Почему же, мисс Лесли, — вступил Барлоу, который всегда неприкрыто наслаждался бурными дискуссиями студентов и довольствовался ролью медиатора, — а как же античная мифология?

— Вы про Медузу Горгону? — задумалась Лесли. — Миртл, ты видела женщину со змеями на голове?

— Я ничего не видела! — воскликнула Миртл. — Только эти глаза. Они будто висели в воздухе, точнее, за ними, конечно, был силуэт, но я запомнила только их. Почему? А вы знаете, каково это, когда вам будто прошпилили мозг? Раскаленной спицей?

Студенты притихли. Губы Миртл дрожали в самодовольном восторге.

— Такая боль, которая заставляет забыть собственное имя! — сладчайше пропела Миртл. — Эти глаза душу мне насквозь прожгли. После этого в себя я уже не пришла … Мое тело осталось неподвижное и холодное в той вон кабинке. А я парила вокруг и ждала, когда хоть кто-нибудь обо мне вспомнит!

Миртл насладилась тишиной и подлетела к Барлоу.

— Ну, Конни, расскажи, как долго мое тело валялось тут без надобности, как старая швабра в чулане. Как долго вы даже не спохватились, что замухрышка Миртл куда-то подевалась.

Барлоу чуть пождал губы.

— Верно, мы спохватились далеко не сразу. Увы, Миртл, это было в твоих обычаях — выбежать из класса в слезах и до ночи слоняться по школе в гордом одиночестве, пока староста не запустит тебя в гостиную, потому что ты доводила до белого каления — буквально — дверной замок.

Когтевранцы тихо усмехнулись. Чтобы попасть в гостиную Когтеврана, нужно было ответить на каверзный вопрос зачарованного замка, только тогда он отпирался.

— Ну, — хмыкнула Миртл, — продолжай.

— Когда мы узнали, что тебя нашли мертвой, мы были в полнейшей растерянности. Как так вышло? Все подумали, что произошел несчастный случай. Мало ли, ты упала с лестницы…

Кто-то хихикнул. Допустить, что Миртл могла пасть жертвой движущихся лестниц с ложными ступеньками, было довольно легко.

— А ведь меня нашла сама Оливия Хорнби, — с мстительным удовольствием прошептала Миртл. — До сих пор помню ее лицо… Ведь именно ей и пришло бы в голову искать меня в этом туалете. О, ради этого момента я бы еще раз умерла!

— Нам мало что говорили, — продолжал Барлоу уже для студентов, — собрали в гостиной, объявили, что Миртл мертва, наутро Директор сказал, что экзамены откладываются, и что, скорее всего, начнется расследование, и все мы должны быть готовы, если нам зададут пару вопросов. Однако следствия как такового не велось. На то было две причины. Прежде всего, шел пятый год войны, все мракоборцы были направлены на фронт или на защиту рубежей Британии, их состав значительно поредел, поэтому даже для расследования такого дела, как гибель студентки в единственной школе для волшебников на всю страну, к нам смогли направить одного-единственного следователя, который столкнулся с огромными препятствиями и просто не мог получить полной поддержки своего ведомства. И это вторая причина. Все потому, что Хогвартс, как вы знаете, обладает судебным иммунитетом. Это идет от средневековых университетских свобод. Любое дело, произошедшее в его стенах, подлежит рассмотрению внутренним судом, который возглавляет Директор и ведет по своему усмотрению. Только если он сочтет нужным, он привлечет специалистов со стороны, и то их полномочия будут сильно ограничены.

— И эта ситуация сохраняется до сих пор, сэр? — уточнил один гриффиндорец.

— Верно, Патрик.

— И это нормально? Я имею в виду, у нас тут порой черте что происходит. Есть мнение, что если бы сюда порой заглядывали уполномоченные лица, всякая лажа пореже бы случалась.

— Ага, хочешь, чтобы тебя на допрос вызвали, чтоб своих однокашников закладывать? — воскликнула когтевранка.

— Бэрилл, не строй из себя дуру, — отозвался Патрик. — Всем прекрасно известно, где шлак скапливается, вот только наши учителя…

— Патрик!..

Старшекурсники опомнились, покосившись на Барлоу и Росауру. Барлоу, очевидно, уже настолько завоевал их доверие, что они принимали его за «своего», а к Росауре они могли себе позволить относиться как к пустому месту с тех пор, как она не вела у них и вообще стала бледной немочью, но Барлоу сам громко покашлял и сказал:

— Принцип университетских свобод имеет как положительные, так и отрицательные стороны. Предлагаю выделить на это отдельный семинар. Сейчас мы рискуем оскорбить нашего докладчика, — он кивнул Миртл, — если отойдем от темы. Я пытаюсь обрисовать вам ситуацию: представьте, в школе погибает студентка, а должного расследования не проводится. Присланный следователь сразу сказал, что один только осмотр места происшествия и тела мало что дает...

— Но он хотя бы смог установить характер смерти Миртл? — спросил один когтевранец.

— Конечно. Смерть была насильственной. То есть, милая, бедная Миртл, — обратился Барлоу к своей бывшей однокласснице, — ты не просто умерла. Ты была убита.

Миртл прижала ладошку ко рту.

— О, Конни! — ахнула она. — Ты всегда умел говорить комплименты!

Три слизеринки чуть со стульев не попадали.

— Значит, осмотр тела позволил возбудить уголовное дело? — уточнил тот же когтевранец.

— Именно, — сказал Барлоу. — Но чтобы довести его до конца, улик критически не хватало. Для полноценного расследования необходимо было развернуться на полную, что, конечно же, ущемило бы права студентов и преподавателей. Директор не спешил идти навстречу жестким требованиям следователя и не позволил допрашивать студентов, и тогда следователь сделал заявление в прессе и обратился напрямую к Попечителям. Вы знаете, что Попечительский совет — это единственный рычаг воздействия на школу извне. В совет входит двенадцать выборных членов, и они спонсируют наш образовательный процесс. В их власти в любой момент перекрыть финансирование, а также высказать вотум недоверия действующему Директору (тогда как распоряжаться административным составом имеет право только он). Так вот, отчаявшись, наш следователь выставил ультиматум: ситуация-де критическая, в школе, вероятно, обретается опасный маньяк или некая сущность, губительная для студентов, поэтому следует поднять вопрос о закрытии школы до успеха расследования. Это взволновало общественность до крайности. Директор оказался на грани увольнения, школа — на грани закрытия. Всем хотелось, чтобы дело было как можно скорее раскрыто, но никто вовсе не желал, чтобы остальные дети были как-то втянуты в грязный процесс расследования. Попечители спустили директиву: виновник смерти Миртл должен быть найден немедленно… Интересно, господа, какие были бы ваши действия как следователей в сложившихся обстоятельствах?

Студенты с оживлением принялись за обсуждение, но один слизеринец со скучающим видом громко спросил:

— Миртл, кто были твои родители? Волшебники?

— Разве это имеет значение? — оскорбилась Миртл. — Опять эти ваши нынешние глупости! Нет, не волшебники!

— Тогда все ясно, — кивнул слизеринец, получив подтверждение своей гипотезе, и обратился к Барлоу: — Мне кажется, сэр, что даже при таком вопиющем инциденте как гибель студентки закрытие школы было никому не выгодно. Вы сами сказали, шла война, за пределами школы студенты подвергались огромной опасности. Хогвартс — единственная школа для таких как мы во всей Британии. А в условиях войны никто из родителей не пожелал бы отдавать детей учиться на континент. Разве что в Штаты, но не все же туда ломанулись бы… Поэтому закрыть школу — это было бы все равно что поставить под угрозу весь генофонд британских волшебников. Никто бы на такое не пошел, даже если бы здесь погиб ребенок Министра магии. А погибла всего-то…

— Альберт! — строго осадил его Барлоу. Альберт ничуть не смутился:

— Сэр, ну речь же не о приличиях, когда мы говорим о фактах! Мы не можем закрывать глаза на сегрегацию по признаку происхождения. Миртл была простачкой. Ее родители даже не смогли бы подать иск в Визенгамот, чтобы ее смерть была расследована должным образом. Все было на совести следователя, которого прислал Мракоборческий отдел, и на решении Попечителей, которые должны были выбрать: справедливость или всеобщая выгода. А всем было выгодно, чтобы школа продолжала укрывать учеников от бомбежек и диверсий. Разве я не прав?

Слушатели согласно закивали, пусть и несколько смущенные беспощадной логикой Альберта. Барлоу склонил голову.

— Вы зрите в самый корень, Альберт. Я лишь прошу вас даже в сухих научных доводах помнить о нормах приличий. Если мы на уровне теоретических построений даже в собственной голове допускаем уничижительные мысли касательно других людей, то вскоре обнаружить неуважение и в поступках будет очень легко.

— Да, сэр, — быстро кивнул Альберт. — Так вы расскажете, чем это кончилось? Вы сказали, следствие зашло в тупик, но…

— Наверное, родители сами не рискнули бы отдавать в школу детей, если дело так и осталось бы открытым, — предположила одна гриффиндорка.

— Верно, Глория, — сказал Барлоу. — Дело нужно было закрыть во что бы то ни стало. Найти преступника. Наказать его. Вернуть иллюзию безопасности. Ведь, как верно заметил Альберт, закрытие школы было бы катастрофой еще большей, чем, увы, смерть одной студентки.

Миртл вся побледнела — если так можно сказать о призраках. Ее полупрозрачная фигура совсем будто растворилась в зеленоватой тени влажных стен, и она издала оглушительный вопль.

— Вот так! И всегда так! Я ни для кого ничего не значила! Вы бы еще станцевали на моих костях! Мерзавец ты, Конни! Выставил меня чучелом перед своими паршивцами!

— Миртл, Миртл!.. Мы ведь расследуем твою смерть!..

— Вы исследуете мой позор! Будь вы все прокляты, грязные пакостники!

В исступленном вое Миртл нырнула в раковину. Студентов ее отчаяние оставило равнодушными — они разве с интересом покосились на Барлоу, который оказался в не самой красивой ситуации. Он покачал головой.

— Видите, — сказал он негромко. — Маленькая обиженная девочка. Душа ее до сих пор не отомщена.

— Значит, тогда наказали не того человека, сэр? — спросил серьезный пуффендуец.

— А кого вообще наказали? — удивилась гриффиндорка. — Вы же сказали, за недостатком улик…

— Наказали студента, — с тяжелым вздохом произнес Барлоу, — который питал болезненную страсть к опасным, часто запрещенным волшебным существам и не раз был пойман на том, что протаскивал их в школу. Одногруппники поначалу терпели, но когда он пронес в спальню огненную саламандру, объявили бойкот — с тех пор ему пришлось устраивать своим питомцам по разным темным углам гнезда и лежбища, где он их подкармливал и взращивал на переменах, а частенько и вместо уроков. Учителя, наверное, надеялись, что его страсть удается держать в рамках относительной безопасности, а покуда он мало был способен в колдовстве, но проявлял неустанный интерес к волшебному животноводству, понимали, что это — его единственный, может быть, шанс реализоваться в волшебном мире. Однако увлечение это в конце концов подвело его под статью.

— Постойте, сэр! — воскликнули студенты. — Разве Миртл убило животное? Она говорила, что видела желтые глаза — но это мог быть и человек, если изменил свою внешность, и другая какая сущность, может, вампир или…

— На ее теле не обнаружили никаких повреждений, — упорствовал один когтевранец, — это слишком похоже на Убивающее проклятие. Глаза могли наколдовать для отвлечения. Или ее напугали глаза, она потеряла сознание, а потом ее убили проклятием…

— Причем тут животное? — недоумевала одна слизеринка. — Не мог же тот непутевый студент держать в укромном уголке замка такую тварь, которая убивала бы одним взглядом, ну так, около года, а потом в один прекрасный день она вышла прогуляться до туалета, где заперлась бедняжка Миртл?.. Это просто абсурд!

— Помните, помните, Миртл сказала, что она слышала разговор! — говорил гриффиндорец. — Значит, их было как минимум двое. Она сказала «мальчишки», быть может, они занимались чем-то…

— Оу, Джим!..

— И до того перепугались, что пришибли Миртл. А про глаза эти несчастные она вообще все выдумала, чтобы… развидеть то, что увидела.

— Джи-и-им!

Барлоу пресек гомон студентов:

— Я рад, что вы, трезвые головы, сразу увидели множество несостыковок в этом деле. Браво, дорогие мои Шерлоки! Туше! Дело было шито белыми нитками. Судите о наказании «преступника»: студента того исключили из школы и сломали палочку.

— Ух, жестко…

— Ну, знаете, — фыркнул слизеринец, — если вспомнить, что обычно положено за убийство, даже непреднамеренное, даже по вине несовершеннолетнего…

Все разом притихли.

— Полный абсурд, — подытожил когтевранец. — Неужели никто не задумался, что попросту сову на глобус натянули?

— Думаю, все взрослые понимали, что это просто отговорка для прессы, для родителей, для общественности, чтобы унять панику и избежать закрытия школы. Мы же, будучи перепуганными детьми, ухватились за эту версию и проглотили, — Барлоу развел руками. — И вот, прошло почти сорок лет, смерть Миртл стала расхожей байкой, и вы, наверное, даже не задумывались, что за этим стоит нераскрытое убийство. Быть может, кто-то из вас сможет восстановить справедливость, — Барлоу невесело усмехнулся.

— Ага, с судебным-то иммунитетом школы, — вернул ему усмешку слизеринец. — Как я понимаю, тот случай под нынешнее Рождество, когда нашу девочку прокляли и завели в Запретный лес, наглухо замолчали, а чем это, по сути, отличается от истории Миртл? Тем, что обошлось без смертей?

— Скажи это еще громче, чтоб Дамблдор услышал, — скривилась слизеринка.

— Да он и так все слышит и знает, — пожал плечами гриффиндорец, — просто снова никому не выгодно, ребят, чтобы школу закрыли. В лихие времена живем!

— А вас не смущает, что настоящего виновника тогда так и не нашли? — воскликнула гриффиндорка. — Получается, в школе, может, до сих сидит нечто, что убило Миртл, а мы...

— А мы находимся в том самом месте, где оно ее убило, — со зловещим видом прошептал ей на ухо сосед, и студенты, взбудораженные и напуганные, оглянулись.

Гриффиндорцы храбрились, готовые повязать настоящего преступника в любой момент, когтевранцы потирали руки, загоревшись идеей исследовать место преступления и довести дело до конца, слизеринцы кисло переглядывались, уверенные, что их связи и происхождение ставят их выше интересов что преступника, что следствия, а пуффендуйцы просто хотели закончить весь этот разброд и шатание и благополучно добраться до спален до отбоя.

— Сэр, — спохватилась вдруг тихая пуффендуйка, когда студенты уже стали расходиться, — вы так и не сказали, почему обвинили того мальчика. Ну, который любил всяких зверюшек. Были какие-то у-улики?..

— На него донес староста школы, — после краткого молчания ответил Барлоу. — Он был блестящий студент, Том Реддл, преподаватели в нем души не чаяли, и когда он признался, что давно следил за тем мальчиком и совершенно убежден, что огромный паук-акромантул, с которым тот нянчился всю весну, и стал причиной гибели Миртл, никто спорить не стал. Том Реддл умел быть крайне убедительным…

Студенты принялись возмущаться: неужели никому в голову не пришло проверить, убивают ли пауки взглядом? Почему обвиняемого не допросили с Сывороткой правды или при помощи легилименции? Кто-то сказал: «Здесь напрашивается концовка, что того принципиального следователя очень вовремя нашли в Запретном лесу затоптанным кентаврами», а память Росауры всколыхнулась, будто услышанное имя камнем упало на дно, и волны расходились по черному озеру:

Том Реддл. Том Реддл.

— И что с ним сталось, профессор? — спросила она. Те, кто стоял по близости, обернулись на нее в недоумении. Росаура же смотрела на Барлоу с внезапной жаждой правды. — Я слышала от профессора Слизнорта, что этот Том Реддл умер…

«И будто бы по вине старика», — чуть не сказала она.

На низеньком столике — рассыпанные фотокарточки, засахаренные ананасы, срезанная кожура и пролитый ликер, во главе — одиночный фотопортрет красивого жестокой красотой юноши, чей взгляд превращал сердце в песок.

— Возможно, и так, — сказал Барлоу в задумчивости. — Волшебное сообщество очень тесное, даже окончив школу мы не теряем друг друга из вида, только если не уезжаем на другой конец света или не уходим к магглам. В судьбе Тома Реддла примечательным было полнейшее отсутствие известий о нем после выпуска. А ведь ему прочили карьеру чуть ли не прямиком в кресло Министра. Все только и ждали, что его удивительные даже по волшебным меркам таланты найдут свое применение в любой из областей, в которых он был так способен, и недолго ждать, как он прославится не просто как один из лучших выпускников Хогвартса, но как ведущий чародей века. А он… сгинул будто. И раз вы слышали от профессора Слизнорта, что его жизнь оборвалась… Вероятно, так и случилось. Увы! Выдающихся людей часто губит их собственный талант. В попытке развить свои силы они выходят за пределы, и там их поджидает нечастный случай… или несчастливая судьба.

Он перевел дух и посмотрел на Росауру так, из-за чего она тут же пожала о том, что напомнила о себе. Дети разошлись, игра в детективов продолжится в уютных гостиных у тёплых каминов, а Росаура вновь осознала себя в своем одиночестве, страхе и горе перед единственным человеком, который смотрел на нее с сочувствием и тревогой — не потому ли она так старательно избегала его со дня Святочного бала?..

Он и так нашел ее вскоре после того, как она сотворила Патронуса, лишилась чувств перед всем классом и по благоволению Дамблдора отсутствовала в школе весь оставшийся день. Пришел к ней в кабинет и сказал прямо: «Как ваше здоровье? Я слышал... — Дети всякое болтают, профессор. Вам чем-то помочь? — Я серьёзно, профессор. Чары такой интенсивности могли сильно вас истощить. Вам стоило бы взять больничный... Простите, но с самого Нового года вы кажитесь совсем больной. Это опасно... — Директор определил мне достаточную нагрузку. А сейчас мне пора к профессору Снейпу помочь ему с документацией. — Вы ведёте себя легкомысленно. Я не настаиваю на откровенности. Но, право, знает ли хоть кто-нибудь, что с вами творится, если мне вы приказываете быть слепым и глухим? — Конечно, профессор. Директор. Мы все его так любим за чуткость и доброту».

Невозможно было допустить, чтобы нынешний вечер милейший Конрад Барлоу воспринял как потепление или просьбу о помощи, нет-нет! Росаура Вэйл ни в чем не нуждается. К чему то открытие, что застигло ее врасплох и привело сюда, поставив в столь неловкое положение!.. Исход января ознаменован для нее смиренным ожиданием и безумной надеждой, из которых был соткан ее Патронус, стоящий всех сил души. Она должна помнить и верить: Руфус Скримджер выжил и по крайней мере сегодня все еще жив, а остальное, даже самое горькое горе, подождёт. Она не в праве тратить свои скудные силы на переживания о том, что существовало только в ее воображении.