Аз воздам или Круги на воде (джен)

Из архива Гарри вернулся с не такой уж и высокой стопкой дел — их, возможно, было бы и больше, но, за неимением времени, он решил пока что ограничиться делами освобождённых за последние три месяца.

— А, разумно, — встретил появление в отделе Гарри Лестрейндж. — За какой срок?

— За три месяца, — Гарри опустил стопку к нему на стол. — Мне сейчас надо отлучиться по делу Адамс, но я очень надеюсь вернуться быстро, — он глянул на часы. Полвторого.

— Да не торопись, — Лестрейндж тоже посмотрел на часы. — Я предлагаю в четыре собраться здесь — не думаю, что встреча с Шеклболтом займёт дольше часа — и всё обсудить. Заодно распределим дежурства. Все, — предвосхитил он возможные вопросы. — Этой ночью мы дежурим все — подумайте, кто где хочет стоять. Двери возле собственных общежитий исключите.

— Почему? — спросила Гор.

— Чтобы избежать ложной уверенности «о, ну тут я всё знаю», — ответил Лестрейндж. — Чужие можно.

— Можно мне тогда твоё? — пошутил Гарри, и Лестрейндж, остро глянув на него, ответил:

— Нет, нельзя. Ты встанешь в холле.

Ну разумеется.

— С кем? — как можно более мирно спросил Гарри, и Лестрейндж сказал:

— Потом решим. Что у тебя с Адамс?

— А, — досадливо отмахнулся Гарри, и Лестрейндж не стал настаивать.

Первым делом Гарри отправился в дом Горвица — и, выйдя из камина, позвал громко:

— Мистер Горвиц! Это аврор Гарри Поттер, британский аврорат! Вы дома?

— Поднимайтесь! — раздалось откуда-то сверху.

Горвиц и Амалия обнаружились в той комнате, где Гарри оставил девочку — сидели на кровати, обнявшись. При виде Гарри Амалия отвернулась и уткнулась лицом в грудь Горвицу, обняв его за шею. И Гарри, чувствуя себя очень паршиво, сказал:

— Мисс Адамс, я должен отвести вас к вашей маме. Или привести её сюда.

— Но я не хочу! — воскликнула она — голос прозвучал глухо и отчаянно.

— Вы с ней говорили про письмо? — спросил Гарри, и Горвиц мотнул головой:

— Что толку. Только обнадёживать. Мали, ну что сделаешь — пора, — сказал он, гладя дочку по плечам.

— Когда ты вырастешь, — сказал Гарри, подходя поближе и наклоняясь к девочке, — ты сможешь жить с кем хочешь.

— Но мне только девять! — она обернулась, плача и сердито стирая слёзы с красных сейчас щёк. — До семнадцати ещё ждать целых восемь лет!

— Ну, по крайней мере, ты сможешь переписываться, с кем захочешь, когда пойдёшь в школу, — сказал Гарри, чувствуя себя при этом почти предателем. О, он очень хорошо представлял себе, что она сейчас ощущает, эта девочка, которую он сейчас вернёт туда, где ей совсем не хочется быть.

— Я с папой жить хочу! — просяще проговорила Амалия, прижимаясь к Горвицу. — Я маме не нужна!

— Была бы не нужна, — не слишком веря в то, что говорит, как можно убедительнее проговорил Гарри, — она бы тебя не искала.

— Я ей нужна не такая, — помотала головой Амалия. — Не как я, а как ей хочется. А папе просто так, — она подняла голову и посмотрела на Горвица, и тот очень постарался улыбнуться ей, от чего стал ещё более несчастным.

— А попробуй написать мистеру Ярдли Клеггу, — предложил ей Гарри, садясь рядом.

— Прекратите! — прошипел Горвиц, но Гарри не собирался его слушать.

— Кто это? — спросила Амалия, наконец на него посмотрев, и Гарри объяснил:

— Председатель Визенгамота. Ты знаешь, что такое Визенгамот?

— Нет, — Амалия даже головой мотнула для убедительности.

И в самом деле. Откуда девятилетней девочке знать такие вещи?

— Это суд, который решает сложные вопросы, — объяснил он. — А Ярдли Клегг там главный. Ты можешь написать ему и попросить помочь.

— И он поможет? — она заметно приободрилась, а Горвиц, буквально прожигая Гарри взглядом, сказал резко:

— Нет. Он не поможет, они такой ерундой не занимаются.

— Ты всё-таки попробуй, — настойчиво предложил Гарри и, достав из кармана блокнот, написал карандашом на листке имя «Ярдли Клегг» — и вложил Амалии в ладошку. — Я не обещаю, что он тебе поможет — очень может быть, что нет. Но больше всё равно никто тут ничего не может сделать. Только не говори маме, — добавил он серьёзно, и Амалия кивнула, а затем тщательно спрятала бумажку в карман джинсов. — А теперь идём, — он протянул ей руку, поднимаясь.

— Зачем вы ей сказали? — недовольно спросил Горвиц, когда они все вышли из комнаты, и Амалия первой начала спускаться по лестнице. — Только зря будет надеяться.

— Потому что никаких других шансов у вас нет, — ответил Гарри. — Если вы ей не отец, — добавил он, незаметно накидывая на них звукозащищающие чары, — и не удочеряли, никто и никогда девочку с вами не оставит.

Раньше Гарри бы добавил «при живой здоровой матери», но он уже научился не делать таких ошибок и надеялся, что самому Горвицу такая мысль в голову не придёт.

Горвиц что-то пробурчал, но Гарри решил, что не хочет это слышать — и, сняв чары, поспешил вслед за уже спустившейся Амалией.

Гарри ожидал скандала в доме Адамсов, но нет. Миссис Адамс, подошедшая к камину сразу после выхода из него гостей, буквально выхватила дочь из рук Гарри и, холодно сказав ему:

— Спасибо, — развернулась и пошла с ней вместе к лестнице.

— Миссис Адамс! — окликнул он её, но она даже не обернулась.

Пришлось догонять и буквально заступать дорогу — и получить в ответ полный ледяного презрения взгляд:

— В чём дело? Я вас поблагодарила.

— Вам нужно подписать здесь, — Гарри протянул ей её же заявление. — Что дочь найдена, с ней всё хорошо и никаких вопросов к аврорату у вас нет.

Ничего подобного никакие правила не требовали, но Гарри хотелось иметь на руках подтверждение исполненной работы — потому что вот сейчас Амалия опять сбежит, и начнётся нудное доказывание того, что это новый эпизод, а не криворукость авроров. Хотя, конечно, именно сейчас вряд ли кому-то будет дело до жалоб миссис Адамс.

Она молча подписала, обдав его смесью ледяного презрения и досады и, даже не дав себе труда убедиться в том, что он ушёл, увела дочь наверх. Стоило бы, может быть, послушать их, подумал Гарри — раз уж его, строго говоря, никто не выгонял — но ему действительно сейчас было не до Адамсов.

Три ребёнка. Три погибших школьника. Двое первоклашек, для которых сказка только началась — и тут же завершилась. Настоящие сказки не всегда бывают добрыми…

Но двух трупов ведь могло не случиться. Они все их допустили — все ошиблись, оказались недостаточно внимательны, умны, хитры — да что угодно «не». По-хорошему, им всем теперь бы нужно уходить из аврората, думал Гарри, понимая, что не прав. Что они — всего лишь люди, и они, конечно, могут ошибаться. Вот они все и ошиблись — только заплатили за ошибку не они. А дети. И их семьи.

Итак, если он внутри, думал Гарри, подходя к камину, значит, он занял чьё-то место — потому что вряд ли в Хогвартсе сейчас может прятаться чужак. Даже если бы его авроры пропустили…

Стоп.

Карта!

Карта Мародёров!

Ох, какой он идиот!

Вместо министерства Гарри вышел из камина на Гриммо. Как ни странно, в доме было тихо — то ли дети спали после обеда… хотя если Альбус ещё мог бы, то чтоб Джеймс лёг спать днём? Видимо, они были в Норе, или, может, у кого-то из своих кузенов и кузин — впрочем, Гарри сейчас было не до этого. Он бегом поднялся в кабинет и, порывшись у себя в столе, метнулся к сундуку, в котором хранил старые школьные вещи. Как он умудрился про неё забыть, ругал он себя, с некоторым усилием откидывая крышку. Учебники… опять учебники… тетради… где она?

— Акцио, Карта Мародёров, — наконец сказал он — и правильно: судя по тому, сколько всего вокруг разлетелось, карта была закопана на самом дне сундука.

Вот сейчас все и поймут, кто отвечает за две смерти, мрачно думал Гарри, запирая свой сундук и возвращаясь по лестнице к камину. Потому что одно дело — не разгадать план убийцы, и совсем другое — вот такой прокол. Почему он вообще не отдал эту карту МакГонагалл? Давным-давно?

В отдел особо тяжких Гарри буквально влетел — и, затормозив у стола Лестрейнджа, с размаха положил перед тем карту и сверху с шумом уронил свою ладонь.

— Я кретин, — сказал Гарри. — И это я виноват в двух смертях из трёх.

— О, господин убийца, — с насмешкой сказал Лестрейндж, забирая карту. — Спасибо, что признались. Что это?

— Это карта, — вздохнул Гарри и, коснувшись её палочкой, проговорил: — Торжественно клянусь, что замышляю нехорошее.

На пергаменте — пока что чистом — проступили зелёные буквы: «Господа Лунатик, Бродяга, Сохатый и Хвост, поставщики вспомогательных средств для волшебников-шалунов, с гордостью представляют своё новое изобретение — Карту Мародёров…» — а затем тот стал разворачиваться, и на нём начала проступать карта Хогвартса.

— Ого, — проговорил подошедший сзади Праудфут. — Какая вещь! Откуда?

— После расскажу, — мрачно пообещал Гарри. — А я про неё забыл. Вообще. Я идиот.

— Согласен, — безжалостно согласился Лестрейндж. — Как ей управлять? — спросил он, внимательно разглядывая карту, на которой сейчас большинство точек собрались в Большом зале.

— Она показывает всех, кто в школе, — Гарри постарался успокоиться. У него ещё вся жизнь впереди, чтобы психовать о том, какой же он придурок. А сейчас нет времени. — И никогда не лжёт. Показывает всех под настоящим именем, не важно, прячется он под мантией или оборотным зельем. Один человек — одна точка.

— Как её закрыть? — Лестрейндж вовсе не выглядел ни рассерженным, ни раздосадованным. Впрочем, ему тоже было не до этого.

Гарри коснулся карты палочкой и произнёс:

— Шалость удалась.

Изображение померкло, пергамент вновь сложился — и теперь на столе лежал самый обычный чистый лист.

— Почти полтретьего, — Лестрейндж поднялся. — Пора к главному. Сам ему доложишь, — он вручил Гарри карту и вышел, не оборачиваясь.

Значит, всё же злился, понял Гарри. И подумал, что ему было бы намного легче, если бы Лестрейндж хоть как-то это выразил.