Выбор (джен)

Рождественским вечером Гвеннит накормила пациентов праздничным ужином, а сама поужинала вместе с немногочисленным персоналом — это оказалось весело и мило, а вкуснейший шоколад, полученный каждым от руководителя отделения в подарок, оказался его лучшим окончанием. К полуночи Гвеннит, в общем-то, закончила с работой, уложив всех пациентов спать и пару сотен раз успев поздравить своих подопечных с праздником и пообещав, что следующий год, конечно же, будет куда лучше этого. Делать было нечего, и она неторопливо обходила отделение, заглядывая в каждую палату, и сама не знала, чему улыбалась.

— Почему такая юная девочка проводит эту ночь в подобном месте?

Гвеннит от испуга вздрогнула и подпрыгнула на месте. Сердце бешено забилось, горло сжалось — и ей понадобилось секунд пять, чтоб сообразить, что этот низкий хриплый голос принадлежит одной из ей пациенток, крепкой невысокой женщине неопределённого, как и почти все здесь, возраста с совершенно седыми волосами и маленькими тёмно-карими глазами. Обращались к ней мадам Готье и рассказывали, что лет двадцать пять назад она была весьма талантливой гадалкой и одной из самых знаменитых прорицательниц. Но однажды её нашли бесцельно бродящей по улицам в самом центре маггловского Торонто — и так она оказалась здесь. Никто из целителей так и не сумел понять, что же с ней случилось, но с тех пор она не узнавала никого и могла молчать неделями — и наотрез отказывалась даже прикасаться к какой-либо волшебной палочке. Гвеннит она нравилась, чем-то неуловимо напоминая ей одну из Серых, но до сей поры мадам Готье ни разу с ней не заговаривала.

— Но ведь кто-то должен был дежурить, — улыбнулась Гвеннит, подходя к невесть когда и для чего покинувшей свою палату пациентке. Вероятно, она неплотно затворила дверь, вот чары и не сработали, поругала себя Гвеннит. — Что ж вы даже не обулись? — укорила она её мягко. — Пожалуйста, пойдёмте — я вас провожу к вам в комнату. Уже ночь, и вам давно пора спать.

— Ну-ка, глянь-ка на меня, — потребовала та и вдруг крепко ухватила Гвеннит за подбородок. — Такая ночь, девонька, — она положила вторую ладонь на щеку девушке и спросила вдруг: — Хочешь, погадаю?

— Хочу! — замерев от предвкушения чего-то запрещённого и таинственного, кивнула Гвеннит.

— Спроси бабушку Готье о том, что ты хочешь знать больше всего на свете, — заговорщически проговорила та, погладив Гвеннит по щеке, и повторила: — Что ты хочешь знать, девонька?

— Когда мы увидимся с моим отцом? — выпалила Гвеннит. — С моим приёмным… названным отцом, — поправилась она. — С Кристианом. Мы же с ним увидимся?

— Ты спрашиваешь меня про отца? — спросила, кажется, весьма разочарованно мадам Готье. — Не про юношу?

— У меня нет никого, — отмахнулась Гвеннит, — мне всего шестнадцать! Расскажите про отца, пожалуйста!

— Что ж, давай посмотрим, — выпустив лицо Гвеннит, мадам Готье схватила её за руку и буквально потащила к своей палате. — Сядь сюда, — велела она, почти бросив свою спутницу на стул — а потом открыла тумбочку и достала карты. Быстро, да почти мгновенно их перемешав, она протянула ей колоду, приказав: — Сдвигай. Левой рукой и на себя. И думай, о чём спросила.

Карты буквально полетели из-под толстых пальцев гадалки на одеяло — странные, совершенно непохожие на привычные Гвеннит игральные.

— Твой отец недобрый человек, — изрекла после долгого молчания гадалка.

— Да, недобрый, — с вызовом сказала Гвеннит, вздёрнув подбородок. — Ну и что. Мы с ним увидимся? Когда?

— Может, да, — гадалка склонила голову сперва налево, а затем направо. — А может, нет. От него зависит.

— Он… он ведь не погибнет? — побледнев, спросила Гвеннит. — Он ведь выживет? Скажите! — она подалась вперёд.

— Может, да, — отстранённо повторила та. — А может, нет.

— Так про всё можно сказать! — и сердито, и испуганно воскликнула Гвеннит. — Это не гадание — я тоже так могу!

— Если сделает как скажет разум — то не выживет, — медленно и совершенно непонятно пояснила та. — Если так, как сердце — встретитесь ещё до лета.

— Разум, сердце — я не понимаю! — почти в отчаянии воскликнула Гвеннит. — Что он должен сделать? И когда? Война закончится до лета?

— Что ж, давай посмотрим, — гадалка собрала карты и, опять смешав их, на сей раз не отдала Гвеннит колоду, чтобы сдвинуть, а раскинула сама — и вновь задумалась над ними. — Он получит, что захочет, — вынесла она вердикт. — Выберет себя — погибнет. Выберет другого — будет жить. Но не смей ни слова говорить ему, — она схватила Гвеннит за руку так резко и так сильно, что та вскрикнула. — Ни слова, слышишь? Или будет только хуже.

— Но ведь вы сказали… я должна его предупредить! — чуть не плача, прошептала Гвеннит. — Он не должен умереть, не должен! Вы не понимаете?!

— Этим-то гадания и плохи, — мадам Готье печально улыбнулась и опять погладила Гвеннит по щеке. — От них никогда нет никакого толка — одни слёзы. Но ты думай, девонька — вдруг придумаешь. Но помни: говорить впрямую ничего нельзя. А сейчас ступай… хотя постой. Можешь взять для своего отца одну карту, — она собрала колоду, перетасовала и рассыпала по покрывалу вниз рубашками. — Выбирай любую. Но одну.

Гвеннит наклонилась, разглядывая незнакомые картинки. Да, она права — это Таро. В самом деле, для чего гадалке обычная игральная колода? С Таро Гвеннит никогда не сталкивалась: в школе она прорицания не выбрала, да и не интересовали её никогда гадания. И теперь корила себя за это — откуда она знала, что из всего этого больше всего подойдёт для Скабиора? Гвеннит лихорадочно разглядывала рисунки — и никак не могла выбрать. Он мужчина — значит, на картинке должен быть мужчина, рассудила она, но никто из них ей совсем не нравился. Может, выбрать женщину? Он ведь любит женщин — очень любит… но какую? Нет, не то, не то она всё время думает — но что, что ей взять?

Её взгляд упал вдруг на картинку, на которой были сразу двое — и мужчина, и женщина, державшие друг друга за руки — и обрадованная тем, что можно, наконец, не выбирать, Гвеннит тут же за неё схватилась.

— Эту! — почти крикнула она, показывая карту гадалке.

Та вдруг хмыкнула, а затем разразилась мелким низким смехом.

— Выбор, — сообщила она удивлённой и всё ещё обрадованной Гвеннит. — Ты взяла для своего отца карту выбора. Всё как я и говорила, девонька. Будет ровно так, как он решит, — она ловко выхватила из рук девушки карту и сунула её назад в колоду. — Видишь: судьбу не обманешь. Всё в его руках.

— Вы сказали, — чуть не плача, проговорила Гвеннит, — что он будет жить, если выберет другого, а не себя, и что выбирать он должен сердцем, а не разумом… я не понимаю! Объясните мне, что это значит?

— Бабушка устала, — гадалка широко зевнула и, убрав карты обратно в тумбочку, зевнула ещё раз. — Дай бабушке поспать, девонька, — сонно проговорила она, откидывая одеяло прямо вместе с покрывалом и ложась в постель так, как была — в халате. И заснула, кажется, мгновенно, оставив Гвеннит расстроенной, растерянной и невероятно одинокой.

Домой Гвеннит вернулась утром. Она всю ночь думала о том гадании и о том, как правильно предупредить Скабиора — но так ничего и не придумала. У неё в ушах так всё и звучало то «увидитесь ещё до лета» — значит, война кончится так быстро? Она знала отношение Скабиора к гаданиям и гадалкам и прекрасно понимала, что он только высмеет её, если она попытается ему сказать что-нибудь, апеллируя к гаданию. Но как ещё она могла бы объяснить своё предупреждение, даже если бы придумала формулировку? Было бы с кем посоветоваться! Но она не представляла, с кем бы можно было обсудить такое.

Впрочем, дома эти мысли отступили, когда она открыла, наконец, свои рождественские подарки. Первой была та коробка, что была подписана её отцом — и когда Гвеннит, аккуратно сняв яркую упаковочную бумагу, начала поднимать крышку, коробка увеличилась в её руках так сильно, что Гвеннит отшатнулась в сторону — и рассмеялась. Кто же, интересно, так помог ему? Сам Скабиор плохо умел изменять размер предметов — значит, кто-то это сделал для него. Кто же?

Она осторожно сняла крышку и первым делом увидела и прочитала яркую открытку.

А затем достала первый пакет.

Гирлянда. Ёлочная гирлянда, свитая из серебряных снежинок и прозрачных, будто бы из настоящего льда, сосулек. Когда Гвеннит её вытащила, с неё посыпался самый настоящий снег — правда, тёплый. Гвеннит рассмеялась и, вскочив, немедленно повесила её на ветки в вазе, разом превратившиеся теперь в настоящее рождественское дерево.

Следом шёл второй пакет, в котором оказался длинный ярко-красный шарф с узором из переплетённых кельтских кос и такие же перчатки. Гвеннит едва не расплакалась: год назад она показывала почти такой же Скабиору на какой-то женщине, но тогда тот высмеял её… а оказалось, он запомнил и нашёл похожий, только лучше, для неё. Гвеннит обернула его вокруг шеи и, натянув перчатки, сидела так какое-то время, прижимаясь к ним лицом. Она их оставила бы на весь день, но в перчатках делать что-то было неудобно, так что Гвеннит их, в конце концов, сняла, оставив только шарф, и открыла третий, последний пакет.

И достала шейный шёлковый платок, который Гвеннит запомнила, пожалуй, на всю жизнь: тот, что был на Скабиоре в ночь их встречи. Белый с алой полосой по канту и зелёным ирландским четырёхлистным клевером по центру. Гвеннит разрыдалась — и, уткнувшись в него носом, плакала так долго, что совсем устала и легла так на ковёр… и уснула незаметно.

Проснулась она от холода: дом держал тепло отлично, но сейчас, когда на улице было так холодно, что вода в озере давным-давно замёрзла, и лёд был настолько толстым, что выдерживал выходящих на него оленей, сохранить тепло вторые сутки он не мог. Дрожа, Гвеннит поднялась и, согревшись чарами, взялась за растопку. Ей и есть хотелось — и она, на время позабыв о том, что в гостиной её ждёт ещё один подарок, занялась делами. Вспомнила она о нём лишь после то ли завтрака, то ли обеда — как назвать ту трапезу, что идёт первой за день, но случается уже на его исходе? Впрочем, впереди было ещё целых два выходных дня, и решила позволить себе прожить их так, как выйдет — и если ей захочется спать днём и бодрствовать ночью, то пусть так и будет.

К тому же, её ждал ещё один подарок — и ей было очень любопытно, что же там такое. Что ей мог прислать Мальсибер?

Крышка поднялась легко, и коробка проделала тот же фокус, что и предыдущая — но на сей раз Гвеннит этого ждала. Когда превращение закончилось, она заглянула внутрь — и, увидев там ещё две коробки, маленькую и побольше, улыбнулась. Ну-ка, что тут? В маленькой был шар — стеклянный и прозрачный, внутри которого лежала, вроде, настоящая заснеженная ветка ели, на которой Гвеннит с удивлением увидела уже знакомую ей местную птицу: ярко-красного кардинала. Правда, он не двигался — и это было очень странно, потому что здесь в подобных украшениях птицы прыгали по веткам да ещё и пели, но то здесь… в любом случае, украшение ей показалось милым, и она повесила его на те же ветки в вазе, под гирлянду.

Открыв следующий подарок, Гвеннит ахнула. Там был небольшой сервиз — на двоих. Две больших тарелки и две маленьких, две — под суп, две чашки и два блюдца, сахарница, чайник и молочник. Тоненький фарфор бледно-зелёного цвета был украшен рисунком из дубовых веток, на которых сидели маленькие совы, время от времени перелетающие с места на место. Гвеннит видела подобные вещицы в витринах на Диагон-элле и в здешнем волшебном квартале, но ни разу даже не зашла узнать цену, и так понимая, что она будет велика, а тратить на подобные вещи требуемую за них сумму просто глупо. Да, они ей нравились, но зачем смотреть на то, чего наверняка не купишь? Лишь расстраиваться. И вот вдруг…

На дне большой коробке обнаружилась открытка с тёплым поздравлением — и Гвеннит, прочитав его, вдруг замерла, поражённая пришедшей ей в голову идеей. Ведь гадалка запретила ей рассказывать Кристиану о гадании — но она ни слова не сказала о том, что нельзя сказать о нём кому-нибудь другому. И потом, Мальсибер, кажется, совсем неглуп — может, он придумает, как правильно предупредить её отца? С какой стати ему это делать, Гвеннит даже не задумалась — и, захваченная своей мыслью, побежала в спальню, чтобы написать письмо.