Выбор (джен)

— Что это? — Рабастан, пройдясь по комнате, остановился у дивана, на котором лежала большая книга со странной, неподвижной картинкой на обложке.

— История кино, — Мальсибер, обустраивающий место для бриджа, подошёл. — Ужасно жаль, что картинки неподвижны — но ты знаешь, в этом что-то есть.

— Маггловская книга? У тебя? Откуда? — Рабастан присел на край и осторожно открыл её где-то на середине.

— Подарили, — Мальсибер облокотился спиной о подоконник. — Знаешь, оказалось, это интересно. Кое-что я уже посмотрел — у них есть приспособления, позволяющие смотреть фильмы не на экране, а… то есть на экране, но не в зале, а на специальном аппарате.

— Да, я видел, — Рабастан перелистнул несколько страниц и, увидев картинку женщины в старинном платье, удивлённо вскинул брови: — Так они давно это придумали?

— Я так понимаю, нет, — Мальсибер заулыбался. — То, на что ты смотришь — постановка. Розыгрыш. Вроде театра. И ты знаешь — я смотрел один такой… они называют это сериалами — несколько, порой очень много, фильмов об одной истории. И у меня было ощущение, что они и вправду всё это засняли ещё тогда. Это очень здорово! Если б я был магглом, я бы, думаю, снимал кино.

— А я не могу представить себя магглом, — подумав, признал Рабастан. — Я вообще не понимаю, как это — без магии. Они, вероятно, даже мир иначе представляют, — проговорил он задумчиво.

— Думаю, иначе, — согласился с ним Мальсибер. — Мне вот кажется, они потому так любят сказки, что иначе просто скучно. И не сказки тоже… они все, или очень многие, насколько я понимаю, любят всякие истории — и кино, и книжки. Куда больше нашего. У них даже в школе есть такой предмет — «литература».

— И что они там делают? — недоверчиво спросил Рабастан. — Читают книжки?

— Я так понимаю, да, — кивнул Мальсибер. — И потом их обсуждают — и, по-моему, и сами пишут. Немного. Хотя, честно говоря, я ещё не разобрался.

— Тебе к Руди надо, — засмеялся Рабастан. — Он вот тоже маггло… хотя нет — магглолюбцем называть его неправильно: он ведь их не любит. Просто изучает — пристально. Ты бы с ним поговорил — вам нескучно было бы.

— А тебе всё это неинтересно, да? — понимающе спросил Мальсибер.

— Честно говоря, не очень, — признал Рабастан. — Но твой взгляд мне симпатичнее: Руди видит в них каких-то жутких монстров, страшных и опасных, которые всех нас убьют.

— Почему убьют вдруг? — Мальсибер удивлённо вскинул брови. — Нет, я помню, что когда-то…

— Руди говорит, что у них есть какое-то оружие, которым они могут уничтожить землю, — фыркнул Рабастан. — Бред, по-моему — с другой стороны, это же Руди… в общем, я не знаю, что и думать — и поэтому не думаю об этом. Но ты можешь расспросить его — думаю, что он тебе расскажет. Руди! — поприветствовал он вошедшего. — Ойген тоже изучает магглов — я пытался вспомнить, что ты говорил мне про оружие, которым можно взорвать землю, но без всякого успеха.

— Есть такое, — кивнул Родольфус. — Но я не хотел бы сейчас говорить об этом — я настроен на приятный вечер. Если тебе это интересно, — обратился он уже к Мальсиберу, — я попозже расскажу. А с чего вы вдруг об этом вспомнили?

— Книгу смотрели, — Мальсибер потянулся было за палочкой, чтоб отлеветировать книгу Родольфусу, но тут появился Эйвери и разговор перекинулся на бридж, и книга так и осталась лежать на диване.

Вспомнил о ней Родольфус уже за полночь, сидя над маггловскими трактатами об устройстве атомных реакторов. Чем больше он читал о них — тем чаще ловил себя на мысли, что упускает что-то очень важное, потому что ему отчаянно не хватает знаний. Пока всё, что он читал, создавало у него ощущение, будто речь идёт о каком-то другом мире — но ведь он не был другим. Магглы жили там же, где и он — а значит, всё, о чём они писали, в его мире тоже было. Но он никогда даже не слышал о радиации — хотя, может, дело было в том, что они, волшебники, называли это по-другому? Если так, ему понадобятся… да, пожалуй, проще всего будет начать с трудов целителей. Магглы полагают, радиация опасна, что она может убивать — значит, да, целительство. И ещё, пожалуй, книги по защитным чарам.

В этот-то момент он и вспомнил о той маггловской книге, что обсуждали его брат с Мальсибером, чей интерес к маггловской жизни оказался для него сюрпризом. Ещё больше удивления у него вызывали реакции Мальсибера. Тому было не просто любопытно: магглы ему явно нравились. И их жизнь нравилась, но главное, чем больше Родольфус наблюдал за ним, тем яснее понимал, что тот воспринимает их как равных. Других — но равных. И как Родольфус ни старался, понять механизм подобного восприятия он не мог.

На часах было без четверти час. Слишком поздно для визита — но, с другой стороны, их отношения были достаточно странны для того, чтобы, если Мальсибер ещё не лёг, можно было заглянуть к нему за книгой. Спешки в этом не было, но раз уж эта мысль пришла ему в голову, почему бы не пройтись?

Свет под дверью был не виден, но Родольфус всё же постучал тихонько — и дверь тут же отворилась. Мальсибер действительно не спал, хотя уже лежал в кровати и читал ту самую маггловскую книгу.

— Заходи, — позвал он остановившегося на пороге Родольфуса. — Случилось что?

— Хотел одолжить у тебя книгу — но ты сам её читаешь, так что извини за беспокойство, — сказал он с порога, собираясь уходить, но Мальсибер, сев, захлопнул книгу и протянул её ему:

— Бери. Всё равно я собирался спать… и Руди, — он накинул халат и встал. — Я всё хочу тебя поблагодарить — и всё никак не соберусь.

— Ты — меня? За что? — искренне удивился Родольфус, входя в комнату и закрывая за собою дверь.

— Помнишь, я просил тебя избавить меня от рейдов? — улыбнулся удивительно тепло Мальсибер. — Я невероятно благодарен тебе за результат. Знаю — ты не в силах освободить меня от них полностью, но разница весьма заметна.

— Сделал всё, что мог, — кивнул Родольфус. — И буду делать впредь. Но… позволь задать вопрос? Раз уж ты не спишь.

— Задай, — кивнул и Ойген.

— Почему?

— Ну, — Мальсибер усмехнулся, — скажем, мне не нравится. Принимается?

— Отвечать ты не обязан, — вежливо сказал Родольфус, и Мальсибер понимающе спросил:

— Хочешь правду знать? — он задумался — а потом заговорил неторопливо и спокойно: — Понимаешь, Руди, я ведь знаю смерть. Лучше, чем любой из вас — включая даже Лорда. Впрочем, полагаю, как раз он её не знает — хотя думает иначе. Но не видел — никогда.

— Что значит «не видел»? — это было слишком дико и абсурдно, чтобы промолчать. — Он бессмертен, судя по всему — ну, или, во всяком случае…

— Он её боится — и не смотрит, даже когда она буквально у него под носом, — в голосе Мальсибера отчётливо послышалось насмешливое презрение. — И не опознает, когда встретит — ни за что. Впрочем, — сказал он, немного подумав, — думаю, точнее будет сказать так: он не хочет понимать, что она такое есть. А поскольку силы у него достаточно, он и абстрагируется — вот как ты умеешь же не слышать то, чего не хочешь? Я уверен, если ты о чём-то думаешь, даже самый громкий разговор тебе не помешает — и ты не запомнишь из него ни слова. Верно?

— Верно, — кивнул Родольфус. — Это просто концентрация.

— Но ведь разговор-то был, — Мальсибер улыбнулся. — Ты его не слышал и, возможно, даже не заметил — но он был. Реальность не переменилась от того, что ты исключил её из своей собственной. Ровно то же самое Лорд делает со смертью. Ты спросил, почему я избегаю рейдов — я тебе скажу. Потому что в рейдах надо убивать — а я не могу. И я сейчас даже не о морали — я вообще не в состоянии убить кого-то. Физически, душевно — как угодно. Может быть, в бою и защищаясь, я бы смог — не знаю. Но так просто подойти и отнять жизнь — не могу. Объяснить подробнее?

— Если ты не против, — Родольфус буквально пожирал его глазами.

— Если ты желаешь, — Мальсибер чуть пожал плечами. — Я сейчас скажу банальность, но ведь так и есть: убивая кого-то, ты всегда убиваешь, прежде всего, себя. Это правда, просто чувства наши слишком слабы, чтобы это ощущать — хотя про себя мы это знаем. В бою, в раже это не так сложно — когда уже и свою жизнь не слишком ценишь, и вообще ни до чего. К этому, конечно, тоже привыкаешь — и как всё привычное, ощущаешь всё слабее. Ну а я, — он усмехнулся, — можно сказать, вернул остроту чувств. И с тех пор я просто не могу забрать жизнь у разумного создания. И не важно, чью — я не знаю, как тебе это объяснить, но я не ощущаю разницы, маггл, маг или, к примеру, оборотень. Да, собственно, не имеет значения, человек, кентавр или эльф — это всё не важно. Если он осознаёт, что происходит — то есть если он разумен — я просто не смогу. Не выдержу.

— Как так вышло? — Родольфус не помнил, когда его ещё что-нибудь интересовало в такой степени.

— Дементоры, — ответил Мальсибер. — Вы все видите их лишь снаружи — а я знаю суть. Их ведь создали, ты знаешь — так вот, — он чуть ощутимо вздрогнул, — я знаю, как. И мог бы повторить. Теоретически, конечно, — добавил он, заставив себя рассмеяться. — Потому что я, пожалуй, если и не умер бы в процессе, то наверняка сошёл с ума. Не проси — я никогда не расскажу, — добавил он, качая головой.

— Я не стал бы повторять, — сказал Родольфус, — но, действительно, хотел бы знать. Очень бы хотел, — добавил он негромко.

— Спроси их, — улыбнулся Мальсибер. — Они знают.

— Как спросить? — нахмурился Родольфус. — Они не разговаривают. Понимают нас — но отвечать им нечем.

— Ну что ты, — мягко возразил Мальсибер. — Я беседовал с ними — в Азкабане. Много… результат ты знаешь. Я увидел смерть вблизи и, в некотором роде, видел её изнутри — и я не выношу её и ненавижу. И не в силах причинить. Я покажу тебе — если хочешь, — предложил он вдруг. — Но предупреждаю: это тяжело.

— Покажи, — тихо выдохнул Родольфус, и Мальсибер, грустно улыбнувшись, попросил:

— Сядь, пожалуйста. — Наложив на дверь фамильные заклятья, он негромко попросил: — Смотри мне в глаза.

…Это было… противоестественно. Родольфус чувствовал, как умирает лежащий у его… нет, у ног Мальсибера, конечно — человек, и его переполняло ощущение извращённости происходящего. Мир вокруг серел и выцветал, рассыпался беспорядочными обломками, и ему казалось, что это его собственное сердце сбивается с ритма, а затем и останавливается, и в его тело заползает липкая и грязно-бурая тьма, расползаясь по нему наподобие плесени. Родольфус словно раздвоился: вот он вроде видит всё это со стороны — а вот ощущает сам, словно это происходит с ним, и его собственное тело умирает прямо здесь и вот сейчас. Боли почти не было — были обречённость, смешанная с отвращением и безнадёжным протестом, и ошеломляющее ощущение бессилия: как пытаться удержать в руках туман. Жизнь исчезала, расползаясь у него под пальцами, словно истлевшая материя или же сожжённый лист, оседающие пылью или пеплом от малейшего прикосновения. А потом у него внезапно возникло отчётливое ощущение, что он вспоминает, как умирал сам. Ему даже показалось, что он чувствует, как лежит на руках у брата и что слышит его крик — и Родольфус испугался. Испугался так, как не пугался, кажется, никогда за всю свою жизнь, и рванулся прочь из этой жути.

— Теперь понимаешь?

Голос Мальсибера прозвучал совершенно неожиданно, и Родольфус вздрогнул, осознав, что сеанс легиллименции уже некоторое время как закончился. Потому что ощущения остались с ним — и сейчас его мутило и трясло. Ощущение живого человека рядом показалось оглушающе прекрасным и невероятно правильным, и Родольфус, плохо контролируя себя, стиснул его руки — и, лишь ощутив в ответ пожатие, слегка пришёл в себя.

— А ведь это просто память, — негромко проговорил Мальсибер.

— То есть ты, — он убрал руки, — чувствуешь сильнее?

— Я не поручусь, что это так, — сказал Мальсибер, подумав. — Я ведь не знаю, как ты это ощущаешь. Но скорее всего да: воспоминания редко бывают столь же сильными, как и реальность. Так или иначе, понимаешь теперь, да?

— Никогда не пытался изучать смерть как явление, — Родольфус с силой сжал виски. — И, наверное, не буду… но тебя я понимаю, — он вдохнул поглубже и медленно выдохнул, стараясь избавиться от тошноты. — Ты поэтому не просто не убиваешь, — сказал он уже вполне спокойно. — Ты ставишь щиты — там, где можешь.

— Говорю же: я не выношу смерть, — кивнул Мальсибер.

— Что ты будешь делать, — медленно спросил Родольфус, — если Лорд прикажет тебе убить? Так, как мне, к примеру, тогда, за столом.

— Я не знаю, — качнул головой Мальсибер. — Ничего, наверное… что он сможет сделать? — он пожал плечами. — Родни у меня нет — убьёт меня? Иногда мне кажется, что это станет облегчением. Круцио наложит? Ты же видел это — ты считаешь, Круцио страшнее? В сущности, — он усмехнулся, — я почти неуязвим. Забавно, да?

— Почему тогда ты ещё здесь? — Родольфус тоже усмехнулся. — Если не боишься смерти.

— Я боюсь, — Мальсибер рассмеялся. — Как и боли. И потом, — добавил он очень медленно, — мне кажется, от меня здесь больше толка.

Это прозвучало как признание — и Родольфус с усилием подавил в себе желание задать ещё один вопрос. Но не всё должно быть сказано — и он лишь произнёс:

— Кому-кому, но не мне с этим спорить.