Подменыш (джен)

Лучше не становится. Точнее, на какое-то время ситуация вроде бы выравнивается: остальные потихоньку привыкают к их присутствию, особенно когда Тобиас перестает сверлить всех тяжелым взглядом, а тихая компетентность Смиты становится очевидной. Но по мере приближения первого матча квиддичного сезона обстановка в коридорах становится всё гаже.

Игроки гриффиндорской сборной то и дело оказываются в больничном крыле, и Джинни не настолько наивна, чтобы не понимать, в чем истинная причина.

Она занимается в библиотеке, когда замечает Блетчли: он не сводит глаз с Алисии Спиннет, а его пальцы под столом крутят волшебную палочку. Джинни пересекает зал, делая вид, что ищет книгу, и «случайно» толкает Блетчли в спину как раз в тот момент, когда он выпускает сглаз. Заклинание лишь безвредно щелкает по ножке стола.

Блетчли в удивлении оборачивается.

— Какого черта, Шестая?

Джинни едва заметным кивком указывает ему за спину:

— Пинс наблюдает.

Блетчли оглядывается, но никакой библиотекарши не видит. Вероятно, потому, что её там и не было.

— Не хочу, чтобы тебя поймали прямо перед матчем. Ты нам слишком нужен, — она смотрит на него с самым бесхитростным видом, внутренне заклиная не раскрывать блеф. Она пытается вспомнить те недели после Святочного бала в прошлом году: как и все остальные, мальчишки со Слизерина, как правило, относятся к своим сокурсницам с некоторой опаской.

Блетчли лишь пожимает плечами и возвращается к учебникам. Алисия оборачивается, ловя взгляд Джинни. Одарив её подозрительным, почти враждебным взглядом, она забирает сумку и уходит.

Чем скорее пройдет этот первый матч, тем лучше.

* * *

Джинни берет свои слова назад. Сам матч оказывается даже хуже, чем подготовка к нему. Она была готова к грязной игре, но не к тому, что Драко назовет «развлечением».

«Рон Уизли — наш король...»

Она видит пунцовые уши Рона даже с другого конца поля. Гойл и Крэбб хихикают, а Кэти и Алисия одаривают их взглядами, в которых сосредоточена мощь тысячи проклятий. Джинни лишь стискивает зубы и пытается сосредоточиться на игре; пролетая мимо Гарри, она замечает на его лице точно такое же выражение. Она старается игнорировать пение, доносящееся с трибун: дел и так невпроворот — нужно уворачиваться от бладжеров и удерживать счет. Фред и Джордж уже давно отбросили любые сомнения по поводу того, стоит ли сбивать младшую сестренку с метлы.

Все эти выходки вне поля заметно отвлекают Уоррингтона. Песня, предвзятые комментарии, гремящие над стадионом... Джинни не знает и знать не хочет, что там происходит за пределами разметки.

— Эй! — орет она, проносясь мимо. — Голову в игру верни!

Она слишком чертовски много работала в этом году над атакующими связками и тактикой, чтобы сдаться сейчас. Единственный способ победить — набрать достаточно очков до того, как Гарри поймает снитч. На Драко надежды нет. К тому же, заставлять Рона постоянно двигаться, не давая ему времени на размышления, — пожалуй, самое доброе, что она может для него сделать.

Джинни подает сигнал Томпсону перестроиться и заходит на очередной круг над кольцами Гриффиндора.

Несмотря на все её старания и совершенно провальную игру Рона (она безжалостно подавляет в себе любые зачатки жалости), удержать разрыв в счете не удается. Гарри ловит снитч, и игра окончена.

Джинни успевает лишь выругаться под нос и капризно швырнуть ставший бесполезным квоффл на землю, как вдруг триумфатор Гарри получает удар бладжером в спину. Джинни вздрагивает, глядя, как он летит на землю.

Она бы с радостью подлетела к Крэббу и высказала ему всё, что думает, но мадам Трюк, похоже, и сама отлично справляется; к тому же, честно говоря, у Джинни просто нет сил разгребать всё это дерьмо прямо сейчас.

— Идиоты, — бормочет она, приземляясь рядом с Уоррингтоном и Томпсоном.

— Прости, Джинни, — бросает Томпсон. Даже Уоррингтон выглядит немного пристыженным, хотя по обыкновению не утруждает себя извинениями за их, мягко говоря, посредственную координацию.

Джинни делает глубокий вдох и заставляет себя ободряюще улыбнуться:

— В следующий раз сыграем лучше.

Особенно после того, как она загонит их на тренировках до такой степени, что эти упражнения будут им в кошмарах сниться.

На другом конце поля начинается какая-то суматоха. Джинни бросает туда ленивый взгляд и как раз вовремя, чтобы отчетливо услышать голос Драко, разлетающийся над стадионом:

— А может, ты просто помнишь, как воняло в доме твоей мамаши, Поттер, и свинарник Уизли тебе об этом напомнил…

Слова еще толком не успели дойти до сознания, когда Джордж и Гарри срываются с места и бросаются на Драко с кулаками. Джинни на автомате делает шаг в сторону свалки — этот самодовольный, бездарный кусок дерьма заслужил каждый удар.

Но не успевает она ступить и шагу, как Томпсон хватает её за руку.

— Не надо.

— Что, прости? — огрызается Джинни, пытаясь вырваться. Если он думает, что она просто притворится, будто ничего не слышала…

Хватка его не слабеет:

— Оставь это.

Она оборачивается к нему, открыв рот от негодования.

— Я не говорю тебе забыть, — произносит он негромко. — Просто оставь это. Пока что.

В этот момент в толпу уже влетают МакГонагалл и мадам Трюк, и Джинни шумно выдыхает. Она знает, что Томпсон прав, черт бы его побрал. Но он всё равно не отпускает её руку. Она бросает на него ироничный взгляд, и тот виновато улыбается.

— Просто хочу быть уверен, что ты не проклянешь меня в ту же секунду, как я тебя отпущу.

Джинни выдавливает из себя короткий смешок:

— Нет. Но к тому времени, как мы закончим отрабатывать связки на следующей неделе, ты, возможно, пожалеешь, что я этого не сделала.

— О, великолепно, — ворчит Уоррингтон.

Томпсон отпускает её, и, вопреки всему, что вопит у неё в голове, Джинни молча идет за ними прочь с поля.

* * *

Гарри, Джордж и Фред отстранены от игр.

Какая-то часть Джинни понимает, что они это заслужили, позволив гневу взять верх. Драко — подонок, но это были всего лишь слова. И если на что и стоило по-настоящему злиться, так это на запоздалый бладжер Крэбба — это было и глупо, и по-настоящему опасно. Больше всего ей хочется наорать на Джорджа и Гарри за то, что они так чертовски легко поддались на провокацию.

— Тебе понравилась моя песня, Уизли? — беспечно окликает её Драко на виду у всей гостиной.

На мгновение Джинни чувствует, как кровь закипает от ярости. Все знают, что эта песня не только о квиддичных талантах Рона — она о её семье, о её родителях. Но, сделав над собой усилие, она подавляет этот гнев. Драко больше не наберет на этом очков. По крайней мере, не за её счет.

Джинни качает головой, спокойно глядя ему в глаза:

— Не могу сказать, что слышала её. Должно быть, была слишком занята — смотрела, как ты в очередной раз не можешь поймать снитч.

Драко мгновенно багровеет, а несколько человек поблизости прыскают в кулак.

Джинни стоит, не сводя с него глаз. Она выжидает — найдется ли у него что добавить, хватит ли ему глупости вытащить палочку? («Пожалуйста, ну пожалуйста, — втайне надеется она. — Только дай мне повод»). Она не особо удивляется, когда он ограничивается лишь свирепым взглядом, и чувствует только легкое разочарование.

Одарив его напоследок презрительным взглядом, Джинни разворачивается на каблуках и идет дальше, словно её и не прерывали. Она опускается в кресло, поднося учебник по чарам почти к самому лицу.

— Браво.

Джинни выглядывает из-за края книги и видит сидящую в соседнем кресле Антонию.

— Я оставляю это, — говорит Джинни, вспомнив совет Томпсона. — Пока что.

Антония кивает так, будто это объяснение кажется ей совершенно логичным.

— Позже будет предостаточно времени для других вещей.

Джинни прищуривается.

— Для чего, например? Для мести?

— Не для мести, — поправляет Антония, и её улыбка становится терпеливой и слегка хищной. — Для воздаяния⁽¹⁾.

Наблюдая за тем, как Антония снова скрывается за книгой, Джинни не совсем уверена, что понимает разницу.

* * *

Прошла всего неделя после того злополучного матча, когда галлеон в кармане Джинни нагревается, а цифры на нем меняются, указывая время следующего собрания АД. Она отрывается от эссе и видит, как Тобиас и Смита, держа руки в карманах, обмениваются полными сомнения взглядами.

Вопрос о том, стоит ли идти на встречу, уже не кажется таким простым, как неделю назад. Джинни всё еще способна видеть разницу между выходками подонков вроде Драко или Крэбба и выводом о том, что весь Слизерин — это чистое зло. Но вот насчет остальной Армии Дамблдора она такой уверенности не питает. И всё же она не собирается сдавать позиции, завоеванные с таким трудом.

— Я иду, — отрезает она.

Тобиас пожимает плечами, покосившись на Смиту:

— Так или иначе, это должно быть захватывающе.

Смита кивает в знак согласия:

— Я за то, чтобы пойти.

Позже тем же вечером Джинни пытается понять, удивлен Гарри их присутствием или раздражен, но он держится на редкость беспристрастно. Она подавляет нелепое желание извиниться. В конце концов, она не сделала ничего плохого, если не считать того, что играла в одной команде с этими придурками. Разумеется, для гриффиндорца бездействие само по себе наверняка кажется достаточным грехом.

Она подходит к Невиллу, и тот, кажется, искренне рад её видеть. Он не настолько простодушен, чтобы не заметить её дискомфорта или ядовитых взглядов, которые то и дело бросают в её сторону некоторые гриффиндорцы.

— Ты ничего не сделала, Джинни, — тихо говорит Невилл, пока она встает напротив тренировочного манекена.

— Может, стоило, — бросает она. — Может, мне стоило съездить Крэббу по физиономии.

Невилл морщится:

— Тогда бы и ты получила пожизненное отстранение.

— Получила бы? — спрашивает она, прицеливаясь в манекен. — Или отделалась бы отработками?

Она не глупа. Она видит, как всё работает — или не работает — в зависимости от факультета. Она видит и привилегии, и ограничения.

Невилл вздыхает:

— Тебе же с ними жить, Джинни. Все это понимают.

Рука Джинни крепче сжимает палочку.

— Редукто!

Манекен разлетается в щепки.

* * *

Постепенно, по мере приближения Рождества, обстановка смягчается, страсти утихают — все готовятся к разъезду по домам. Джинни всё еще периодически выхватывает обрывки той паскудной песенки в гостиной, но она уже стала экспертом по части игнорирования. Хотя это дается нелегко — делать вид, что тебя не задевает, когда на самом деле больше всего на свете хочется столкнуть их всех лбами.

Вместо этого она учится притворяться ледником; одобрительные взгляды Антонии — единственное мерило того, насколько успешно у неё это получается. Чтобы расколоть такой лед, нужно нечто большее, чем просто песня.

Даже неприязнь на собраниях АД постепенно падает до едва заметного уровня — возможно, всё дело в предпраздничном оживлении. Или в общем веселье из-за елочного украшения с лицом Гарри, которое Падма нашла под одной из подушек. Джинни думает, что хорошее заклинание незримого расширения и доброволец, готовый подкинуть это сокровище в постель Гарри, стали бы достойным начинанием.

Смита и Тобиас лишь сетуют на отсутствие доступа в гостиную Гриффиндора.

Вокруг них комната пустеет — студенты расходятся по двое, по трое.

— Нам, наверное, пора, — шепчет Смита ей на ухо.

Джинни оглядывается через плечо и замечает Чжоу, которая медлит у доски объявлений, и Гарри — тот подозрительно долго возится с подушками. Учитывая, что всё его внимание приковано к Чжоу, а вовсе не к уборке, это вполне объяснимо.

— А-а, — театрально шепчет Джинни в ответ.

Они направляются к выходу, и Тобиас не выдерживает:

— Увидимся, Гарри! — звонко выкрикивает он.

Гарри так и подпрыгивает от этого чересчур громкого прощания; его щеки вспыхивают пунцовым, будто его застукали за чем-то предосудительным. Он неопределенно машет им рукой — жест больше похож на отчаянную попытку их прогнать.

Уходя, Джинни бросает последний взгляд назад: Чжоу плачет, а у Гарри совершенно панический вид. Она качает головой и хмыкает. Мальчишки.

* * *

— Мисс Уизли.

Джинни резко распахивает глаза и видит над кроватью профессора Снейпа; его лицо жутковато подсвечено кончиком волшебной палочки. Она почти уверена, что этот кошмар ей уже снился. Она с силой трет глаза, пытаясь прогнать видение, но то никуда не девается.

— Вам нужно встать и пойти со мной, — произносит он.

Джинни хмурится:

— Сэр?

— Произошел несчастный случай.

Она садится так резко, что они чуть не сталкиваются лбами.

— С кем?

Ей есть о ком беспокоиться; в голове с головокружительной скоростью проносится список имен. Снейп, судя по всему, не настроен на откровенность — его лицо остается непроницаемой маской.

— Идемте.

Решив, что послушание — кратчайший путь к ответам, она накидывает мантию и втискивает ноги в тапочки. Сердце в груди колотится как сумасшедшее.

Смита высовывает голову из-за полога; её лицо, помятое со сна, выражает полное недоумение.

— Джинни?

Снейп резко оборачивается в её сторону:

— Спите, мисс Гупта. Вас это не касается.

Смита хмурится, но подчиняется, бросив на Джинни мимолетный взгляд, явно требующий объяснений позже.

Джинни следует за Снейпом по темным коридорам, ориентируясь лишь на светящийся кончик его палочки. Она старается не думать о том, каким жутким кажется замок в такой час — полным теней и скрытых угроз. Впрочем, это всё же проще, чем гадать, что именно ждет её в конце пути.

Пунктом назначения оказывается кабинет директора, и это просто не может предвещать ничего хорошего. Там, в круглом, причудливом офисе, который в любое другое время Джинни с удовольствием бы изучила, уже собрались все её братья вместе с Гарри. Тот выглядит так, словно из него выкачали всю кровь до последней капли, и на секунду ей кажется, что пострадал именно он. Но тогда зачем здесь она?

— Что происходит? — спрашивает она, прямиком направляясь к близнецам.

Те безмолвно качают головами, поглядывая на Гарри почти с опаской. Фред отодвигается, освобождая ей место между ними.

— Что-то с папой, — произносит он вполголоса, словно боится привлечь внимание Снейпа или Дамблдора.

— Что? — выдыхает Джинни; сердце у неё уходит в пятки.

Джордж напряженно кладет руку ей на плечи.

— Просто жди, — говорит он. — Мы пока сами ничего не знаем.

На другом конце комнаты Гарри вскидывает на них взгляд и тут же снова отворачивается.

В конце концов Дамблдор переправляет их на площадь Гриммо, но и там не ждет ничего, кроме бесконечного ожидания и попыток не поддаться панике. Джинни кажется, что это одна из самых долгих ночей в её жизни: сидеть и ждать, заглатывая слова и страхи до тех пор, пока не покажется, что ты вот-вот взорвешься.

Почти на рассвете наконец появляется мама. Вид у неё краше в гроб кладут, но на бледном лице застыла улыбка.

— С ним всё будет в порядке.

Вокруг неё все взрываются радостными криками. Джинни низко опускает голову; ей хочется разрыдаться, но слезы просто не идут.

* * *

Остаток ночи проходит в полузабытьи: время то тянется бесконечно, то несется вперед с невыносимой скоростью.

Джинни едва держится на ногах от усталости, но всё равно помогает маме накрывать на стол к завтраку. Напряжение никуда не ушло, и она понимает: так будет до тех пор, пока они не увидят папу своими глазами. К счастью, никто не заставляет их ждать дольше, чем того требуют правила посещения.

Какая-то часть Джинни не позволяет себе поверить, что всё обошлось, пока она наконец не видит отца. Только тогда к ней по-настоящему возвращается способность дышать, и вместо слез её теперь душит смех — безумное, щекочущее веселье распирает грудную клетку. Папа выглядит ужасно: тело в бинтах, лицо бескровное, и смеяться тут абсолютно не над чем, даже над тем, как мама, изливая свое облегчение, отчитывает его, будто напроказившего ребенка. И всё же это внутреннее давление не проходит. Она даже не возражает, когда её выставляют в коридор, едва разговор заходит о «делах взрослых».

Он в порядке.

К тому же близнецы, как и всегда, во всеоружии: они достают на всех Удлинители ушей, и их лица, кажется, светятся тем же безумным восторгом, что распирает грудь Джинни. Они с упоением подслушивают у дверей, и их улыбки выглядят глуповатыми от недосыпа и чистейшего облегчения. Большая часть того, что говорят в палате, даже не задерживается в сознании, пока над остальными голосами не раздается рычание Грюма:

— Очевидно, Поттер и сам не понимает, что это значит, но если Сами-Знаете-Кто завладел им...

Гарри с резким рывком отшатывается от двери.

И в этот миг Джинни вспоминает всё слишком отчетливо — то, как Том умеет втискиваться обратно в твою жизнь именно тогда, когда ты меньше всего этого ждешь.

* * *

Рон хандрит на кухне.

Он торчит там всё утро. Джинни предполагает, что Гарри всё еще держит его в «заморозке» — точно так же он игнорировал их всех вчера по пути из больницы. С тех пор он не выходил из комнаты. Прячется, дуется — кто его знает.

Мама выглядит в край издерганной; её явно беспокоит то, что прошло уже почти двадцать четыре часа с тех пор, как ей в последний раз удавалось накормить Гарри. Поднос с обедом, который она приготовила, выглядит так, будто рассчитан на небольшую армию.

С Джинни хватит. Её отец чуть не погиб два дня назад, и даже если именно Гарри спас ему жизнь, это не дает ему права добавлять лишних тревог её и без того измученной матери. К тому же Рон просто сводит её с ума своим нытьем.

— Я отнесу, — говорит она прежде, чем кто-либо успевает возразить.

Балансируя с подносом в одной руке, Джинни стучит в дверь спальни. Пауза затягивается, и ей приходится постучать снова — громче и настойчивее, чтобы он понял: она не уйдет.

— Я не голоден, — доносится наконец из-за двери.

«Очень жаль», — думает она, толкая дверь.

Гарри выглядит ошарашенным такой наглостью и резко садится на кровати. Джинни видит, как он делает глубокий вдох, пытаясь обуздать гнев.

— Правда. Я не голоден, — повторяет он.

Сундук в ногах кровати открыт, вещи набросаны вперемешку — похоже, он начал собираться в спешке, а потом передумал. Поставив поднос, Джинни закрывает за собой дверь.

— Джинни, — произносит он, и это звучит как предупреждение.

Она его игнорирует.

— Спроси меня.

Гарри вскакивает с кровати; ярость исходит от него почти физически.

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое!

Она делает упрямый шаг вперед.

— Спроси меня... — Она обрывает фразу, сглатывая ком в горле. — Спроси меня, каково это, когда Волдеморт захватывает твое тело.

Гарри замирает. В этот миг она понимает, что ему хватило удачи позабыть. Позабыть, почему он чуть не погиб в Тайной комнате столько лет назад. Она делает еще один шаг, и её голос становится жестче.

— Спроси меня.

Вся ярость и напускная бравада словно вытекают из него, оставляя лишь мучительную неуверенность.

— Каково… каково это было?

Джинни облизывает сухие губы, вытаскивая на свет воспоминания, которые так долго и старательно пыталась похоронить.

— Это как… когда всё вокруг становится мягким, ватным, притупленным. Словно усилий, которые требуются, чтобы почувствовать хоть какую-то эмоцию, слишком много, чтобы даже просто об этом подумать. Будто ты блекнешь настолько, что люди смотрят сквозь тебя, и в конце концов начинаешь верить: исчезнуть навсегда — это лучшее, что может с тобой случиться. Лучшее для всех.

— Джинни, — произносит он, и его челюсти сжимаются.

Она нетерпеливо сглатывает, сдерживая слезы, которым ни за что не даст пролиться.

— Были долгие провалы в памяти, чернота, о которой я до сих пор ничего не знаю. Время, когда я понятия не имела, что делаю и кому причиняю боль. — Она смотрит ему прямо в глаза. — С тобой когда-нибудь такое случалось?

— Нет.

Она кивает.

— Я так и думала.

Гарри опускается обратно на кровать, словно у него разом перерезали все ниточки, и запускает пятерню в волосы.

— Ты не причинял вреда нашему отцу, Гарри. Мы все это знаем. Так что, если хочешь, сиди здесь и прячься — дело твое. Но не смей думать, будто ты нас этим защищаешь.

Она поворачивается, собираясь уйти.

— Я в такой ярости, — произносит он. — Постоянно.

Джинни замирает, взявшись за дверную ручку. Эта злость исходила от него весь год, но она не знала, всегда ли он был таким или это что-то новое. Она смотрит на него через плечо.

— Наверное, это даже хорошо, тебе не кажется?

Он хмурится:

— С чего бы это?

Она качает головой, вспоминая те бесконечные дни, когда тенью бродила по замку.

— Ты бы не злился, если бы тебе было всё равно.

Том никогда ни о ком не заботился. Только о самом себе. Она открывает дверь.

— Джинни?

Она замирает.

— Да?

— Спасибо.

Она натягивает на лицо слабую, неуверенную улыбку:

— Ага. Ты только впусти Рона обратно, ладно? А то он нас уже всех до ручки довел.

Гарри фыркает — это еще не смех, но уже что-то похожее.

Джинни оставляет его ковыряться в подносе с едой и на лестнице сталкивается с только что поднявшейся Гермионой.

— Он весь твой, — бросает она.

* * *

Рождество прокрадывается на площадь Гриммо, словно незваный гость. Сириус атакует праздник с каким-то маниакальным рвением, но это ни на гран не добавляет искренности. Всё равно что прилепить Кричеру на лоб сосульку и называть его единорогом.

И всё же мама из кожи вон лезет ради них всех, и Джинни решает, что обязана хотя бы попытаться — ради папы. Когда Фред и Джордж затевают наряжать елку, она вносит свою лепту, предлагая трансфигурировать головы предков Кричера в блестящие шары. Она искренне горюет о том украшении с лицом Гарри, которое наверняка так и осталось лежать в Выручай-комнате.

Она даже слышит, как Гарри говорит Гермионе: «Всё равно лучше, чем Рождество у Дурслей». К сожалению, площадь Гриммо остается площадью Гриммо даже под грудами мишуры.

Папа всё еще не дома, так что рождественский завтрак проходит сдержанно, несмотря на новые яркие свитера. Под краем стола сиротливо лежит нераспечатанный сверток; Джинни делает вид, будто не знает, что он предназначался Перси. Судя по каменно сжатым челюстям мамы, у того хватило наглости отправить подарок обратно. Неужели ему правда наплевать, что папа в больнице? Что он едва не погиб?

Но мысли о Перси только вызывают у Джинни желание разнести что-нибудь «Редукто», а мама сегодня совершенно не заслуживает еще и этого. Она просто утыкается в тарелку, стараясь не обращать внимания на то, как странно выглядит неприкрытый восторг Сириуса от их присутствия.

Вскоре приходит пора возвращаться в школу — при том, что они так и не узнали, как и почему папа оказался на грани смерти после нападения гигантской змеи. Джинни думает о том, каким облегчением будет снова почувствовать в руке свою палочку.

* * *

Хогвартс в снегу повсеместно признан одним из самых прекрасных зрелищ в мире. На Джинни это не производит ни малейшего впечатления.

— Мерлинова борода, вы что, остолопы, за Рождество вообще всё позабыли? Выглядите как банда пьяных маглов.

Она слышит, как ноги двух других охотников касаются земли чуть позже её собственных, но не утруждает себя тем, чтобы обернуться. Джинни подумывает о том, чтобы в сердцах швырнуть метлу на землю, но не хочет вымещать злость на инвентаре. Куда практичнее было бы выместить её на тупых башках Томпсона и Уоррингтона. Крепко сжав древко, она решительно идет прочь с поля.

Она не успевает сделать и десяти шагов, когда мокрый, рыхлый снежок прилетает ей прямо в затылок; ледяная кашица мгновенно заползает за воротник.

Джинни резко разворачивается. Уоррингтон с самым невозмутимым видом отряхивает руки от снега. Она в изумлении раскрывает рот и переводит взгляд на стоящего рядом Блетчли. Тот лишь пожимает плечами.

— Ты это вполне заслужила, Шестая.

Рядом с ними Томпсон согласно кивает.

Значит, она была самую малость резка. Даже, пожалуй, взвинчена. Она просто очень хочет выиграть следующий матч — неужели они этого не понимают? Уоррингтон вскидывает бровь, глядя на неё: вероятно, ждет, не вытащит ли она палочку.

Она выдыхает, заставляя плечи расслабиться. Она выжидает ровно столько, сколько нужно, чтобы Уоррингтон тоже потерял бдительность. А затем произносит самым мягким, вкрадчивым голосом:

— Ты же понимаешь, разумеется, что это означает войну.

Глаза Уоррингтона расширяются, а Джинни ныряет вниз, зачерпывая пригоршню снега. Она запускает снаряд, но Уоррингтон в последний момент уворачивается, и снежок влепляется прямо в лицо Томпсону.

Джинни в ужасе прижимает ладони ко рту. Томпсон смахивает снег с глаз и медленно качает головой.

— Все в деле, — бросает он и тут же высыпает две полные горсти снега на голову Уоррингтону.

Джинни давится смехом, оглядываясь на Блетчли. Тот поднимает руки, отступая назад:

— Только попробуй...

Договорить он не успевает: следующий снежок Джинни взрывается у него на груди.

После этого все правила летят к черту. Все четверо бросаются на поиски укрытий; в ход идут палочки, и снежки начинают подкрадываться к игрокам с самых неожиданных сторон. Сквозь смех Джинни ловит себя на мысли, что это отличная тренировка по уклонению от бладжеров, хотя она знает, что Блетчли ни за что не признает пользу этой забавы.

Она замечает, как Крэбб и Гойл о чем-то хихикают возле трибун, но не придает этому значения. Томпсон предпринимает доблестную попытку зайти ей во фланг, так что у неё есть дела поважнее, чем гадать над причинами их веселья.

А затем сзади прилетает удар — что-то гораздо более быстрое и тяжелое, чем обычный снежок. Джинни падает, как мешок с картошкой. Несмотря на холод и жижу, просачивающуюся сквозь мантию, рука горит огнем. Она понимает: что-то серьезно не так.

— Ой, да брось ты, Шестая, — выкрикивает Блетчли, осторожно выглядывая из-за сугроба в ожидании ловушки.

Джинни не отвечает; её челюсти плотно сжаты — она не дает вырваться стону боли.

— Джин? — произносит Томпсон, роняя снежок. Уоррингтон пользуется моментом, чтобы снова его припорошить, но Томпсон лишь отмахивается. Должно быть, выглядит она так же скверно, как и чувствует себя.

— Блетчли, — зовет Томпсон, подбирая с земли увесистый ледяной шар размером почти с бладжер.

— Ах вы, сукины дети... — ругается Блетчли, переводя взгляд с Джинни на трибуны, где вовсю заливаются хохотом Крэбб и Гойл. — Тупые дегенераты.

Он исчезает из поля зрения; несомненно, пошел вправлять мозги этим идиотам за то, что они ставят под удар победу над Когтевраном.

— Плечо? — спрашивает Томпсон, опускаясь рядом с ней на колени. Джинни кивает, до крови прикусив язык.

— Давай занесем её внутрь, — говорит Уоррингтон.

Томпсон подхватывает её под колени и заводит руку за спину. Джинни шипит от боли и разражается яростной руганью.

— Я сама могу идти! — огрызается она.

Снова появляется Блетчли:

— Заткнись и дай ему тебя нести.

Путь к замку кажется бесконечным; к тому времени, как они добираются до входа, она промерзает почти насквозь.

— Несчастный случай с бладжером, — лаконично врет мадам Помфри Блетчли, когда они оказываются в лазарете.

Джинни не утруждает себя тем, чтобы ему противоречить. Нельзя, чтобы у Крэбба и Гойла возникли неприятности — команде всё еще нужны эти тупоголовые придурки для игры. Помфри бормочет над ней заклинания, и её пальцы безошибочно впиваются в самые болезненные места.

— Ключица сломана.

— Вы же сможете это исправить, верно? — напирает Блетчли. Джинни бы даже тронула такая забота, не знай она, что беспокоится он исключительно о матче.

Помфри одаривает его суровым взглядом.

— Кость — да. Но на восстановление поврежденных тканей уйдет больше времени.

— Сколько именно?

Она поджимает губы.

— Четыре недели до полного выздоровления.

Четыре недели? Матч против Когтеврана меньше чем через одну. Блетчли разражается руганью, отчего мадам Помфри смотрит на него с крайним возмущением.

— Я смогу играть, — говорит Джинни. Это всего лишь левая рука, слава богу. Она нужна ей только для того, чтобы держаться за метлу, а не забивать мячи.

— Нет, не сможешь, — отрезает мадам Помфри.

— До матча почти неделя. Я буду носить повязку, я вообще не буду ею шевелить. Буду лежать здесь всё это время, если хотите, и пить любые зелья, какие только придумаете. Мне просто нужно играть. Пожалуйста.

Остальные члены команды согласно кивают.

— Пожалуйста, — повторяет Джинни, одаривая мадам Помфри своим самым жалобным взглядом.

Губы Помфри сжимаются в узкую линию.

— Одна неделя полного, абсолютного покоя. После чего я осмотрю вас снова. Если останется хоть малейшая боль, я не позволю вам выйти на поле.

Это не идеальный вариант, но она согласна и на это.

— По рукам.

* * *

Собрания АД становятся решительно менее интересными, когда всё, что ты можешь — это сидеть и наблюдать. И всё же Джинни верна своему слову: она остается в стороне с рукой на перевязи.

Когда она пришла, на неё бросили не один любопытный взгляд — всех явно интересовало, как именно она получила травму. Она не меняет версию и на любой вопрос отвечает коротко: «Несчастный случай с бладжером». Большинство принимает это за чистую монету, хотя Тобиас каждый раз недоверчиво закатывает глаза. Джинни даже не пытается ничего объяснять ему и Смите — пусть сами делают выводы. Фред и Джордж при виде её травмы хмурятся, но не лезут с расспросами.

Джинни злится на своё увечье еще сильнее, когда понимает, что Гарри собирается представить заклинание Патронуса. Выпрямившись, она с благоговением наблюдает, как к жизни взывает серебристый олень, наполняя комнату ярким сиянием. Это не просто свет, а нечто осязаемое; от него всё вокруг словно обретает плавучесть и становится теплее. Когда олень блекнет, распадаясь на клочья тумана, Джинни посещает глупая мысль: мир сразу стал чуть менее радостным, а тупая боль в руке — сильнее. Рядом одна из когтевранок разочарованно вздыхает.

Гарри опускает палочку.

— При должной практике Патронус служит барьером между вами и дементором.

— Это так красиво, — выдыхает Лаванда.

Гарри кашляет, явно смущенный восторженным придыханием в её голосе.

— Не буду врать: их чертовски трудно создавать. Но это единственное, что спасет вас от дементора.

— Он симпатичный, — признает Анджелина. — Но как именно он защищает?

— Он соткан из счастливых воспоминаний, — объясняет Гарри. — Из того самого, что дементоры стремятся вытянуть из вас. Но Патронус не знает отчаяния. В конечном счете такой концентрат чистого счастья просто прогоняет их прочь.

В ответ раздается приглушенный шепот: многие слишком хорошо помнят, каково это было — оказаться рядом с дементорами в поезде.

Смита поднимает руку.

— А что определяет форму, которую принимает Патронус?

Гарри хмурится и по привычке поворачивается к Гермионе.

— На самом деле, я точно не знаю.

И та не подводит:

— Существуют теории, что он отражает личность заклинателя или связан со счастливым воспоминанием, послужившим для его создания. Но доподлинно этого никто не знает.

Смита кивает, обмениваясь с Тобиасом взглядом, который Джинни не может до конца расшифровать. Кто-то позади них бормочет, что у слизеринцев вообще нет счастливых воспоминаний, из которых можно было бы выбирать.

Тобиас бросает через плечо угрожающий взгляд. Поглаживая пальцами палочку, он произносит:

— Я знаю, как я мог бы обеспечить себе парочку счастливых воспоминаний прямо сейчас.

Раздается смех — у кого-то скорее нервный, чем веселый, но Джинни думает, что даже такого не случилось бы до создания АД.

— Ладно, — говорит Гарри. — Давайте попробуем.

* * *

В конце недели Джинни удается просидеть абсолютно спокойно во время осмотра, не выдав себя ни единой гримасой, сколько бы мадам Помфри в неё ни тыкала. Конечно, за это стоит благодарить исключительно чудесное зелье, которое сварила для неё Смита. Это ведь не совсем жульничество, так? Не тогда, когда ситуация настолько отчаянная.

Помфри всё еще смотрит подозрительно и в последний раз наносит резкий, неожиданный тычок. Джинни напрягает пресс, ухитряясь сдержать стон от вспышки боли, прошившей руку. Она осторожно выдыхает и позволяет лицу расслабиться в улыбке.

— Видите? Здорова как бык.

Помфри фыркает:

— Ладно. Но если это приведет к необратимым последствиям, не приходи потом ко мне со слезами на глазах.

От этих слов Джинни чувствует укол беспокойства, но быстро отмахивается от него, сосредоточившись на игре. У команды нет ни единого шанса без неё, и все они это знают.

Суббота наступает суровая и холодная; с неба угрюмо взирают тяжелые серые тучи. Погода не самая многообещающая, но Джинни и не нужно солнце — ей нужна лишь еще одна порция потрясающего зелья Смиты.

Когда приходит пора выходить на поле, Блетчли хватает Драко за плечо.

— Поймай этот чертов снитч, — рявкает он. — И желательно побыстрее.

Драко кривится, сбрасывая его руку. Крэбб и Гойл следуют за ним; на их лицах всё еще играет подобие глупого веселья. Слишком тупые, чтобы осознать последствия того, что они натворили.

Блетчли вздыхает, но не настаивает. Должно быть, он понимает, когда битва заведомо проиграна. Он не спрашивает Джинни, в порядке ли она, — она и не ждет этого. В одном они всегда сходились негласно: квиддич важнее всего.

Он замахивается, чтобы ударить её кулаком в плечо — это их обычный предматчевый ритуал, но в последний момент спохватывается и неловко хлопает её по макушке.

Джинни закатывает глаза и вполголоса называет его чем-то нецензурным. Блетчли ухмыляется, впиваясь костяшками пальцев ей в кожу головы, прежде чем отпустить. Она отпихивает его, закидывает метлу на плечо и выходит на поле.

Когда команды выстраиваются друг напротив друга, Джинни не подает виду, что узнала Чжоу — ни единого знака, что они обе состоят в АД. Впрочем, та отвечает ей тем же.

Матч начинается сносно, боль остается вполне терпимой. Но время идет, снитч не дается ловцам, а холод пробирает до костей. Теперь Джинни стоит огромных усилий просто удерживаться на метле. Спустя полчаса Блетчли берет тайм-аут, и Джинни невольно задается вопросом: уж не позеленела ли она от боли? Но капитан к ней не обращается: он орет на Драко, чтобы тот наконец поймал этот чертов снитч, и на загонщиков, чтобы те выполняли свою гребаную работу.

Смита вклинивается в круг игроков с дымящимся кубком в руках, беззаботно игнорируя вопли Блетчли.

— Чисто для протокола, — говорит она, протягивая кубок Джинни, — это очень плохая затея.

Вероятно, так и есть, но Джинни всё равно осушает его до дна, чувствуя мгновенный прилив облегчения. Она делает всё возможное, чтобы набрать как можно больше очков, пока зелье действует в полную силу, и Уоррингтон с Томпсоном послушно подстраиваются под её темп. К счастью, вратарь Когтеврана не блещет мастерством, хотя Чжоу по-прежнему описывает круги вокруг Драко, который, кажется, не способен ни на что, кроме как путаться у Чжоу под ногами, полагаясь на своих дружков-головорезов, которые то и дело посылают в её сторону бладжеры. Тем не менее это дает охотникам достаточно времени, чтобы уйти в отрыв ровно настолько, чтобы гарантировать победу, даже если Чжоу поймает снитч.

Запоздалый, тупой, абсолютно идиотский фол едва не уничтожает их преимущество. Разумеется, виноват Крэбб. Джинни умудряется забросить последний квоффл в кольцо буквально за мгновение до того, как Чжоу хватает снитч.

Победа.

Спрыгнув с метлы под ликующие крики команды, Джинни едва не валится с ног. Томпсон делает движение, будто хочет хлопнуть её по спине, но в последний момент спохватывается и осторожно придерживает за плечи.

— Ты, Уизли, одна из самых безумных, упрямых и безрассудных личностей, что я знаю, — говорит он, помогая ей добраться до раздевалки. — Это даже в каком-то смысле восхищает.

Если бы ей не было так чертовски больно, она бы, пожалуй, ударила его за эти слова.

— Надеюсь только, оно того стоило, — добавляет он.

Она тоже на это надеется.

1) В оригинале было «взаимность» (reciprocity) — это восстановление баланса. Это холодный расчет, при котором каждое действие вызывает равное по силе противодействие. Это не личная обида, это соблюдение правил игры: если ты бьешь, будь готов, что ударят в ответ. Но мне показалось, что взаимность здесь не к месту, потому что может восприниматься совершенно в ином смысле.

Вернуться к тексту