Выбор (джен)

Рабастан стоял на башне и смотрел на море. На его плече сидела чайка, но он не обращал на неё внимания. Когда-то, почти год назад, он уже стоял здесь и прощался с жизнью — но тогда ему, как ни странно, было легче. Тогда всё было понятно: он загнал себя в ловушку, из которой выход лишь один — им он и воспользуется.

Но сейчас выхода не было. Он не мог вернуть Мальсибера и Эйвери — в том, что тот тоже погиб, Рабастан не сомневался. Почему он выжил, а они погибли? Почему из их четвёрки в живых остались только они с братом? В этом не было ни справедливости, ни смысла — умершие были и талантливее, и по-человечески намного лучше выживших. И хотели жить — по-настоящему хотели и строили планы о том, что будут делать, когда война кончится. Да и крови на них не было — или, если и была, то несравнимо меньше, чем на Лестрейнджах. Тогда почему именно они? Всем бы было только лучше, если бы они остались живы. Почему же так?

Это «почему» мучило его, билось в голове, сжималось горячим комком в горле — а ответа не было. Он ещё мог понять, почему выжил его брат: тот много сделал, чтобы приблизить смерть Тёмного Лорда, и Родольфус тоже был талантлив и умён, и у него тоже был план на будущее — большой, глобальный план… Но зачем миру он, Рабастан? У него нет никаких талантов, он ленив и вспыльчив, он за всю жизнь не сделал ничего полезного — почему же он остался, а их нет? В этом должен был быть смысл, и Рабастан обязан был его найти — потому что его мир опять рассыпался, как тогда, прошедшим летом, только вот поправить теперь что-то уже было невозможно.

— Басти, — Родольфус остановился рядом с ним и осторожно положил руку на плечо. — Мне так жаль.

— Знаешь, — сказал Рабастан, не оборачиваясь, — я всё думаю, почему мы выжили? Мы с тобою выжили — а они нет?

— Так вопрос не ставят, — ответил Родольфус непривычно ласково и мягко. — Люди просто гибнут — в этом нет ни цели, ни смысла. Такова война.

— Но так не может быть, — Рабастан качнул головой и коснулся пальцами тыльной костяшек брата. — Или не должно, — он развернулся. — Я хочу, чтоб в этом был какой-то смысл. Нам… мне… нам с тобой придётся сделать что-то, чтобы этот смысл был. Иначе это… — его голос дрогнул, — это будет свинством. По отношению к ним.

— Мы сделаем, — Родольфус сжал его плечи. — Басти, у нас с тобой есть одно дело — очень длинное и важное. И очень сложное — почти невозможное, пожалуй. Я бы очень хотел сделать его вместе.

— Важное? — Рабастан схватил его за запястья и с огромной силой сжал. — Руди, ты мне обещаешь?

— Обещаю, — Родольфус попытался улыбнуться, но не смог.

— Спасибо, — Рабастан стиснул его руки ещё раз, а потом, отпустив, снова отвернулся. — Я хочу побыть один. Иди, пожалуйста.

— Басти, — попытался возразить Родольфус, но тот повторил с нажимом:

— Иди. Пожалуйста.

— Я приду попозже, — сдался он — и пошёл вниз.

Он едва ли не впервые в жизни не представлял, что делать. Брату он помочь не мог — как и самому себе. Потому что ему тоже было скверно — да, не так, как Рабастану, но ощущение внезапной пустоты не отпускало. Сколько бы он ни твердил себе, что не так уж хорошо знал Мальсибера и Эйвери, что за свою жизнь видел много смерти и обе эти были, по крайней мере, ожидаемы, что, в конце концов, сейчас вообще не время обо всём об этом думать, ощущение потери никуда не исчезало. Ближе к вечеру он понял, что не хочет быть один — чуть ли не впервые в жизни. Даже в детстве он предпочитал спокойное одиночество любому общению — но сейчас ему хотелось ощущать рядом с собой кого-то близкого. Да нет — не кого-то.

Брата.

Рабастана на сей раз Родольфус отыскал в саду — сидя на траве, он держал на ладони маленькую птичку и очень сосредоточенно колдовал. Помешать Родольфус не решился и просто сел в дверях на низкую скамью и долго ждал — и лишь когда птица пару раз подпрыгнула, взмахнула крылышками и вспорхнула вверх, позвал:

— Басти!

— Странно так, — сказал тот, оборачиваясь и неловко поднимаясь. Рабастан выглядел осунувшимся и уставшим, и, казалось, постарел за этот день лет на десять. — Знаешь, я не могу заплакать. Я пытался — но слёз нет.

— Ты хочешь заплакать? — помолчав, спросил Родольфус.

— Я, наверно, должен, — сказал Рабастан, останавливаясь прямо перед ним. — Я столько рыдал и истерил по мелочам, что сейчас, наверное, должен бы тонуть в слезах. А их нет. Будто не случилось ничего.

— Может, дело в этом, — Родольфус поглядел на брата снизу вверх. — Ты слишком привык, чуть что, давать волю слезам — и они стали для тебя обыденностью. Невозможно одинаково реагировать и на трагедию, и на сломанную ложку.

— Но мне больно, — Рабастан положил руки ему на плечи. — И хочется кричать и драться — только не с кем.

— Так ведь вправду не с кем, — Родольфус осторожно накрыл его руки своими. — Смерть бесплотна. И у неё не выиграть.

— Но однажды же я выиграл! — Рабастан продолжал стоять и ищуще смотреть на брата. — А сейчас я словно проиграл и за тот раз тоже.

— Ты здесь не при чём, — возразил Родольфус. — Басти, это только в детских сказках за одну жизнь платишь другой. Да и даже в этом случае всё было бы иначе: они нам не родственники. Басти, я клянусь — ты здесь не при чём! — повторил он, снова остро чувствуя себя беспомощным.

— Да, наверное, — тускло сказал Рабастан. — Но от этого совсем не легче.

— Идём в дом? — Родольфус встал и осторожно, словно бы боясь спугнуть, приобнял его за плечи. — Нужно что-нибудь поесть.

— Не хочу, — Рабастан повёл плечом, но послушно сделал шаг.

— Посиди тогда со мной, — попросил Родольфус.

— Зачем? — Рабастан не сопротивлялся, позволяя ввести себя внутрь.

— Мне не хочется оставаться одному, — честно сказал Родольфус, и когда Рабастан со слабым удивлением глянул на него, добавил: — Впервые в жизни.

— А мне чуть ли не впервые хочется остаться одному, — усмехнулся Рабастан одними губами. — Но я с тобой побуду.

— Не стоит, — Родольфус с сожалением отпустил его. — Я знаю, каково это — нуждаться в одиночестве. Иди.

— А я знаю, как от него страдать, — Рабастан вдруг бледно улыбнулся. — Я не смогу, наверно, есть, но попробовал бы выпить чаю.

— Да, пойдём, — Родольфус благодарно улыбнулся.

Неужели понадобились две смерти, чтобы они начали друг друга понимать по-настоящему? Не слишком ли высока цена за то, что для большинства людей естественно?

Этим вечером они почти не разговаривали, но и не расходились: сперва долго сидели за столом — пока Родольфус ужинал, Рабастан медленно пил чай, пару раз надкусывая хлеб, но так, кажется и не проглотив ни куска — а потом сидели у камина в темноте, глядя на огонь. Расходиться Родольфусу отчаянно не хотелось — и когда Рабастан вдруг предложил:

— Если хочешь, можно вместе переночевать, — с благодарностью откликнулся:

— Хочу.

Он заснул почти мгновенно — и проснулся за полдень. Рабастана рядом не было — не было его и в зале, где на столе обнаружился раскрытый и явно прочитанный «Пророк». На второй странице были списки — по колонкам. Здесь — погибшие, здесь — арестованные, здесь — не найденные. Последних было больше всего, и среди них Родольфус увидел отчёркнутую — или же зачёркнутую — ногтем фамилию «Эйвери». Значит, не нашли — или не опознали. Это был шанс — пусть слабый, призрачный, но всё-таки шанс. Почему они вообще решили, что он умер? Эйвери вовсе не был дураком — у него были неплохие шансы тихо скрыться. Однако сколько он ни твердил себе всё это, радости в душе не возникало — может, потому, что он не верил.

Ни секунды.

Потому что много раз видел их с Мальсибером в бою — и знал, что тот бы ни за что не бросил друга.

Разве что их что-то разлучило…

Фамилия Мальсибера была не тронута, но Родольфус был уверен, что Рабастан её нашёл. Ему самому видеть её в этом списке было тяжело — словно бы печатные буквы окончательно подтвердили реальность этой смерти. Глупость, разумеется — он и так поверил Дамблдору, сразу — но так было. Сколько же погибших! Он пересчитал их — и тут же пожалел об этом. Мёртвых не вернёшь — зачем об этом думать? А он будет, в этом Родольфус ни на миг не усомнился. И будет использовать эти имена как аргумент, если придётся — и ни капли не усовестится в этом.

Но как их, всё же, много! А ещё ведь неопознанные трупы, о которых в статье упоминалось крайне скупо. Даже общего количества там не назвали…

— Руди, — Рабастан уже стоял в дверях. — Я не стал тебя будить — ты так крепко спал.

— Спасибо, — Родольфус сложил газету. — Я позавтракал бы.

— Я не голоден, — Рабастан подошёл поближе. — Как ты думаешь, почему Малфоев не арестовали?

— Я не знаю, — а ведь он об этом даже не подумал. Вообще не вспомнил о фамилиях, которых там не встретил.

— Их нигде нет, — сказал Рабастан. — Я написал Нарциссе, Люциусу, даже Драко — всем. Но пока ничего не получил в ответ. И птицы не вернулись.

— Не вернулись — значит, ждут ответа, — Мерлин, как же он устал бояться, понял вдруг Родольфус. До этого момента он даже не осознавал этот страх — за себя, за брата, да за всех тех, кого знал мальчишками…

— Ты не веришь, что они живые? — тихо спросил Рабастан.

— Я не знаю, — не стал врать Родольфус.

Не было у него сил на ложь. Как же он устал…

…Первая отправленная Рабастаном птица вернулась к трём часам. Она принесла короткое письмо, явно наскоро написанное Нарциссой — о том, что они все пока что на свободе в Малфой-мэноре, и она не понимает, почему. О том, что их всех допрашивали, но, однако, почему-то пока решили ограничиться домашним заключением. И о том, что она очень сожалеет о Мальсибере и, раз он погиб, должна Рабастану кое-что отдать.

Это кое-что представляло из себя крохотный свёрток, привязанный вместе с письмом к перепончатой лапе крупной чайки. После увеличения внутри оказалась папка — и письмо, написанное на обороте какой-то карты.

«Дорогой Басти! Через несколько часов начнётся самая нелепая и жуткая на свете битва — и, если ты это читаешь, значит, мне не повезло, и я так и не узнал, чем она закончилась. Я надеюсь, что вам с Руди повезло, и у вас впереди длинная и радостная жизнь — обещай, что будешь счастлив и никогда больше не забудешь своих птиц.

И ещё.

Мы с Марком договорились встретиться после войны в Канаде — я отметил место — и ждать друг друга каждое первое число месяца в час дня. Если сможешь и захочешь, думаю, он будет тебе рад.

Будь счастлив.

С любовью

Твой Ойген.»

К письму прилагалась книга — маггловская книга о кино, та самая, которую когда-то Родольфус брал у Мальсибера читать. Внутри обнаружились колдографии — самого Мальсибера, Рабастана и Родольфуса, Эйвери, Малфоев… всех. Были там и Роули, и Трэверс, и даже Снейп. И почти везде они смеялись, улыбались или чуть задумчиво смотрели, словно слушали и собирались что-нибудь ответить. Мирные, уютные, семейные картинки… Как он так сумел? Когда?

— А ведь от него портрета не осталось, — прошептал Рабастан, медленно раскладывая колдографии на столе. — И от Марка… Ничего — только это, да и то случайно… Мы как будто бы вообще не думали о смерти, — Рабастан взял один из снимков, на котором Мальсибер смотрел прямо в кадр, и казалось, будто он глядит в глаза. — Словно мы бессмертны.

— А ты прав, — Родольфус отвернулся — почему-то видеть эти лица здесь, сейчас было тяжело. — И ведь даже после Азкабана я об этом даже не подумал. Нужно заказать портреты.

— Зачем? — Рабастан положил снимок и обернулся. — У нас нет детей — кому они останутся?

— Дети будут, — возразил Родольфус. — Не сейчас, конечно — но пройдёт год, три, пять, и кто-то из нас женится. Не ты — так я.

— Да, наверное, — равнодушно сказал Рабастан. — Руди, помнишь, ты сказал, что Ойген рассказал тебе, что был шпионом Дамблдора? Значит, он солгал? Зачем?

— Нет, — вздохнул Родольфус. — Он не говорил такого. Я неверно его понял.

— Почему? — Рабастан словно бы искал хоть какой-нибудь предлог, чтобы не заканчивать разговор.

— Потому что идиот, — как ни странно, говорить об этом было легче, чем о погибших. — У меня было две кандидатуры — он и Снейп. Но представить, что Снейп водит за нос Лорда, оказалось выше моих сил.

— Почему? — Рабастан опять взял в руки один из снимков — и тут же положил его обратно.

— Потому что полукровка и вообще безродный непонятно кто, — Родольфус тихо фыркнул. — И я думаю, что мне должно бы быть досадно — но нет. Смешно просто. И грустно.

— Ойген умел выбирать друзей, — Рабастан собрал все снимки, взял письмо и сунул в книгу. — Я пойду к себе, — сказал он резко — и Родольфусу, провожавшему его взглядом, показалось, будто брат сбегает.