Выбор (джен)

Обычай пятичасового чаепития в Малфой-мэноре соблюдали, и обычно это бывала наиболее неформальная трапеза за день. А ещё и самая многолюдная — за завтраком и ужином непременно кто-то отсутствовал, а за обедом и вовсе редко бывало занято больше половины мест за столом. На чай же собирались почти все, и потому подавали к нему не только традиционные сконы, но и самые разнообразные сэндвичи, и даже сыр и холодное мясо, и пирожные… Каждый находил что-нибудь себе по душе — в эти часы в столовой пусть ненадолго, но возникала иллюзия обычной, нормальной жизни.

Рабастан любил чаепития именно за это, а ещё здесь всегда можно было отыскать компанию на грядущий вечер. Обычно он традиционно уходил вместе с Роули или с Джагсоном — Трэверс, как правило, присоединился к ним позже — но в последние дни старался задерживаться, дожидаясь их ухода… а затем маялся, пытаясь прибиться то к одной, то к другой компании. Ему было скучно, он чувствовал себя лишним — разумеется, его не гнали, но и принимали без особенного энтузиазма. Спасал Рабастана обычно Родольфус, уводивший брата в его комнату, где они занимались окклюменцией и дыхательными упражнениями, или просто разговаривали, ни разу, впрочем, не затронув в этих вечерних беседах Дамблдора. Занятия эти Рабастан почти сразу возненавидел — у него ничего не выходило, и хотя Родольфус был и терпелив, и весьма снисходителен, младшего Лестрейнджа собственная несостоятельность бесила. Но они были необходимы, и он понимал это, как понимал и то, что без той пары часов, что ежевечерне уделял ему брат, он и вовсе бы взвыл от скуки, а скорее, просто плюнул бы и проводил вечера как раньше.

Впрочем, неизвестно — теперь его уже и прежние приятели раздражали. Однако других не было, а с этими он хотя бы знал, чего ждать. И пускай ему вдруг наскучили их казавшиеся прежде весёлыми попойки и шутки, но, по крайней мере, он был там своим.

Рабастан и сейчас раздумывал, куда бы ему податься и не стоит ли всё же пойти поиграть в покер в старой своей компании, когда влетевшая в окно сова уронила ему на колени письмо и улетела — а он, распечатав маленький свиток, пробежал глазами несколько строк, уложившихся в одну короткую строчку.

И посерел.

В ушах зазвенело, застучало в висках, и Рабастан, подняв полный отчаяния взгляд на Родольфуса, скомкал записку и сжал её в кулаке. Взгляды всех присутствующих обратились к нему, но он то ли не заметил этого, то ли не захотел замечать, думая сейчас лишь о том, чтобы не сказать или не сделать чего-нибудь, чего потом не сможет исправить — и о том, что Дамблдор, всё же, о нём не забыл.

Вот и пришло время платить за выторгованную жизнь.

Во внезапно воцарившейся тишине Родольфус поднялся, подошёл к брату, вытащил у него из руки записку, глянул на неё, сунул к себе в карман и сказал жёстко:

— Доигрался? Идём побеседуем, — и, подняв за плечо Рабастана, крепко взял за локоть и увёл из столовой.

Они молча дошли до комнаты младшего Лестрейнджа, и лишь когда Родольфус запечатал за ними дверь каким-то непростым заклинанием, наложив заодно на комнату и заглушающие, и не позволяющие сделать стены прозрачными заклятья, Рабастан пробормотал:

— Я боюсь.

— Зря, — Родольфус усадил его на небольшой диван, сел рядом и сообщил: — К Дамблдору ты не пойдёшь.

— То есть как? — с недоверчивой надеждой спросил тот. — Я же…

— Пойду я, — объяснил Родольфус. — Под твоей личиной. Нечего тебе там делать. Дамблдор не настолько хорошо тебя знает, чтобы обнаружить подмену. Отдавать долг придётся, конечно, но это мой долг, мне и отдавать. А ты уже сделал всё, что мог — даже больше.

— Но если он всё же… — начал было Рабастан, но Родольфус пожал плечами:

— Даже если и так — не думаю, что он будет против. В крайнем случае, ты тоже с ним встретишься, но я постараюсь, чтобы без этого обошлось.

— У тебя есть оборотное зелье? — помолчав, спросил Рабастан, отчаянно скрывая всё равно прорывавшееся в голосе облегчение.

— Есть, — слегка усмехнулся Родольфус. — Нужен лишь твой волос. Или кровь.

— Бери, — Рабастан протянул ему руку. — Или волос… что хочешь, — всё-таки полную облегчения улыбку он сдержать не сумел.

— Кровь надёжнее, — Родольфус вынул из кармана небольшой алый фиал, приставил узкое горлышко к внутренней стороне предплечья Рабастана и лёгким взмахом палочки открыл ему кровь. — Всё, довольно, — ранка была тотчас залечена, а фиал тщательно заткнут пробкой. — И ещё мне нужны твои вещи. Подбери ту одежду, что ты сам надел бы на эту встречу.

— Не знаю, — Рабастан нервно стиснул руки.

— Так подумай, — Родольфус вопросительно и подбадривающе глянул на брата. — И поспеши. Опаздывать невежливо, да и не в твоём, насколько я знаю, стиле.

Выпивший оборотное зелье и переодевшийся Родольфус несколько секунд разглядывал себя в зеркале, а затем, обернувшись к Рабастану, не удержался от улыбки при виде выражения его лица.

— Так странно видеть себя со стороны, — сказал тот, нервно и возбуждённо теребя край рукава.

— Привыкай, — ответил Родольфус, в точности скопировав его жест. Рабастан вспыхнул, фыркнул и покраснел: со стороны это выглядело глупо и очень по-школьному. — Это лучше, чем сдирать кожу с рук, — верно интерпретировал его реакцию Родольфус. — Со временем отучишься. Всё, пора, — он в последний раз бросил взгляд на своё отражение и ушёл, оставив Рабастана в полном раздрае.

Ему было страшно и стыдно, и он не смог бы сказать, какое чувство было сильнее. Бояться за кого бы то ни было Рабастан совсем не привык, и сейчас это новое для него ощущение чрезвычайно выматывало, лишало сил, однако не позволяло не то что уснуть, но даже просто прилечь. Ему разом хотелось забиться под одеяло, свернувшись клубком и погасив свет, догнать Родольфуса и пойти к директору Хогвартса самому, сбежать в какую-нибудь Австралию, напиться до бесчувствия, и… что-нибудь ещё, в том же духе.

Вместо этого Рабастан, для начала, вернулся в столовую. Там уже почти никого не было, лишь Мальсибер сидел на своём месте, листая какую-то книгу и, похоже, забыв о лежащей перед ним на тарелке половинке лимонного кекса. Со стола ещё не убрали, и его собственные приборы и тарелка с остывшим недоеденным сэндвичем стояли нетронутыми. Рабастан сел на своё место и машинально откусил кусок. Расплавленный сыр слегка спружинил на зубах, и Рабастана почему-то затошнило — он поспешно выплюнул кусок в ладонь и, постаравшись незаметно опустить его на тарелку, огляделся, проверяя, заметил ли кто-нибудь, что он делает.

И наткнулся на внимательный взгляд Мальсибера.

— Досталось тебе? — сочувственно спросил он.

Рабастан хотел было уточнить, что именно досталось, от кого и за что, но потом вспомнил слова, с которыми брат вывел его отсюда, создавая у присутствующих впечатление обычного семейного конфликта, и буркнул:

— Не так уж.

— Остывший расплавленный сыр — одна из самых мерзких вещей, что мне доводилось пробовать, — слегка улыбнулся Мальсибер. — Я большую дрянь ел разве что в Азкабане.

Рабастан выразительно скривился и согласно кивнул:

— Вот зачем ты напомнил? Меня и так чуть не стошнило, а ты ещё…

— Его можно подогреть, — сказал Мальсибер, решительно приманил к себе сэндвич с сыром и огурцом и второй, с ветчиной, убрал огурец, сложил их и, подвесив перед собой в воздухе, выпустил из палочки тоненькую струйку огня. — Если не сожгу, будет вкусно, — пообещал он.

Рабастан против воли улыбнулся. Мальсибера он помнил по школе: тот стал старостой на их факультете, когда Рабастан пошёл на второй курс, и оставался им три года из трёх возможных. Потом они почти не встречались — сталкивались порою у Лорда, но нечасто, и общаться им, в общем-то, не довелось. Ну а после побега Рабастан вообще не обращал на него внимания, да и тот держался в тени — сейчас же неожиданное участие и привычный ещё по школе мягкий юмор Мальсибера всколыхнули в нём непривычно тёплую ностальгию.

— Не сжёг, — с некоторым удивлением сообщил Рабастану Мальсибер и отлевитировал сэндвич к нему на тарелку. И добавил глубокомысленно: — Кажется.

Рабастан фыркнул. Мальсибер, похоже, дурачился, и делал это по-настоящему забавно — так, как никогда не умел ни Рабастан, ни тем более никто из друзей. Вернее, приятелей — ну какие они друзья? Кто там друг — Джагсон?

Он аккуратно попробовал сэндвич — горячий расплавленный сыр немного обжёг язык, но это было правильно: его за этим и плавят, иначе какой в этом смысл?

— Не сжёг, — подтвердил он.

— Еда детства, — прокомментировал Мальсибер, собирая себе такой же и тоже его поджаривая. — Было время, когда я готов был питаться исключительно такими вот сэндвичами.

— А я любил мидий, — неожиданно для самого себя признался Рабастан. — Но не тех больших, что вытаскивали из моря, а мелких, которые сам с камней собрать можно. Сам же и варил их — прямо там, на берегу.

— Сам? — с любопытством переспросил Мальсибер.

— Да там делать нечего, — пожал Рабастан плечами. — Просто сполоснуть их прямо в море и в морской же воде сварить — они сами раскрываются, когда готовы. Солоно только очень выходит, но мне в детстве нравилось. У меня тогда даже палочки не было, и я упросил эльфов научить меня разводить огонь так, без магии. До сих пор умею, — похвастался он, сам себе удивляясь. В самом деле, чем тут хвалиться? Маггловским умением?

Однако Мальсибера это, похоже, заинтересовало: его чёрные глаза сверкнули, он подался вперёд и спросил:

— Покажешь?

— Трут нужен и кремень, — Рабастан задумался. — Трут-то я трансфигурирую — а вот кремень… не уверен.

— У эльфов должен быть, — предположил Мальсибер, щёлкнув пальцами и стребовав с появившегося эльфа кремень и трут заодно. А получив желаемое, протянул Рабастану и вопросительно на него уставился.

— Идём, что ли, к камину, — предложил Рабастан, с сомнением оглядев белоснежную скатерть. — Что здесь жечь — салфетки?