Методика Защиты (гет)

Экая строгость форм, экая выдержанность! Вот бы нам что-нибудь в этом роде.

Ф. М. Достоевский, «Бесы»

Росаура подбежала к окну и впустила сову. Сентябрьский вечер разразился дождём, и бедная промокшая птица теперь недовольно нахохлилась, не давшись сразу в руки — присела на спинку кресла и обиженно защёлкала клювом. Манеры гостьи Афине явно не пришлись по душе, но Росаура могла смотреть только на небольшой конверт, привязанный к лапке. Ей казалось, что если она переживёт за сегодня ещё один резкий перепад настроения, её сердце уже не выдержит, ведь конверт был сделан из знакомой тёмной бумаги…

Сова оказалась не в восторге, когда Росаура набросилась на неё, чтобы развязать тугой узелок. Надо ж так накрепко привязывать! Сова клевалась, ногти ломались, волосы лезли на глаза, Афина возмущалась, а Росауре и в голову не пришло отвязать письмо с помощью магии.

На конверте не оказалось ни единой пометки. Быть может, оттого сова и выглядела такой недовольной: известно, что совам почему-то сложнее находить адресата, если его местоположение указали в общих чертах, притом на словах. Или же даже бессловесная птица усомнилась в том, что такая никудышная ведьма как Росаура может состоять в должности профессора Защиты от темных искусств.

Росаура была до того пресыщена небрежением окружающих, что на птицу даже не разозлилась и вскрыла конверт.

Секунду, две, три, а может, десять, таращила глаза на письмо. А потом, то ли рассмеявшись, то ли всхлипнув, рухнула в кресло.

Пергамент был изрисован фигурками пляшущих человечков.

Росаура решила, что лучше всё-таки посмеяться, чем изрядно встревожила Афину.

— Нет, ну ты видела это? — хохоча, Росаура помахала письмом перед недоумёнными глазами совы. — Да он… он издевается!

И продолжила хохотать. Афина сдавленно ухнула. Другая сова одарила её мрачным взглядом, как бы говоря: «То ли ещё будет. Ты бы видела, как такое непотребство пишется!»

А Росаура как раз и пыталась это себе вообразить, удавалось весьма живо: Руфус Скримджер сидит где-нибудь в тёмном углу штаб-квартиры мракоборцев, за пыльным столом, даже на верхнюю пуговицу не расстегнув тугого воротника форменной мантии, весь из себя строгий и неприступный, чтоб не дай Мерлин у кого из сотрудников возникла мысль, будто он на рабочем месте может ерундой заниматься, и с крайне сосредоточенным видом читает «Шерлока Холмса», то и дело оставляет пометки, хмурит брови, щурит свои львиные глаза, а потом твёрдой рукой заправского шпика составляет самую гениальную из возможных шифровок…

…для молоденькой учительницы, которой вот уж заняться больше нечем, как в его шпионские игры играть!

Больше всего смех пробирал от мысли, что для Скримджера это всё действительно могло быть совершенно серьёзно.

— Если вы намеревались впечатлить девушку, мистер Скримджер, — прошептала Росаура, — вам вполне удалось.

Ей-Богу, едва ли во всём мире найдётся ещё один человек, способный на такое…

Когда первое воодушевление сошло на нет, Росаура пригляделась, наконец, к тому, что можно было назвать текстом, и с лёгким разочарованием отметила, что это скорее записка, нежели письмо. Однако нельзя было не восхититься скрупулёзной прорисовке каждой чёрточки, и Росаура невольно задумалась, сколько же времени отняла эта кропотливая работа…

Сова, принёсшая письмо, удручённо ухнула.

«Это не ответ на моё сегодняшнее письмо, — осознала Росаура, чувствуя, как сердце забилось чаще, — мы просто написали друг другу одновременно!»

Под счастливый смех хозяйки Афине оставалось лишь обескуражено качать своей золотистой головой.

«Неужели я в это ввязываюсь», — вздохнула Росаура, а на рассвете Афина унесла из Хогвартса письмо к мистеру Вэйлу, в котором Росаура, в комических тонах расписав приключения с младшекурсниками (совет Слизнорта сработал: стоит обсудить с другим человеком то, что пару дней назад чуть не довело тебя до инфаркта, как сразу становится легче, и можно самой посмеяться — хоть даже над собой), просила отца выслать ей «Шерлока Холмса». Когда Афина принесла посылку, Росаура схватилась за книгу, даже не взглянув на письмо. Только суровый взгляд Афины заставил её опомниться, но ненадолго — пробежав глазами отцовское послание, Росаура отложила его, почти без угрызений совести решив ответить, быть может, завтра…

Росаура просидела над «Шерлоком Холмсом» и письмом Скримджера полночи. В рассказе был приведён шифр, который охватывал собой далеко не весь алфавит, и Росаура с изумлением открыла, что Скримджер, очевидно, допридумывал символы для остальных букв. После долгих часов упорной работы она в изнеможении откинулась на спинку кресла и перечитала дешифрованное послание:

«Благодарю за книгу. Занимательно. Лонгботтом не отдавал её два дня, пока не прочитал сам. А потом ещё трижды брал без спросу с моего стола, хоть я маскировал ее под отчёты, потому что Лонгботтом лучше голой рукой акромантула погладит, чем притронется к документации. Что ж, он превзошёл мои ожидания. Так всю неделю развлекается тем, что пересказывает сюжеты повестей до середины, а после пристаёт и требует распутать описанное преступление по примеру Холмса. К слову, ты знала, что сын Дойла был волшебник, а сам Дойл, когда сын погиб на Первой мировой, с горя чуть не нарушил Статут о секретности, всё пытался призвать дух сына? Печальная история.⁽¹⁾ Я правильно понимаю, что есть ещё книги про Холмса? Должен признать, полезная разминка для ума, особенно в нашем деле. Не сказать, что магия сильно облегчает следовательские задачи, поскольку преступники, как ни странно, тоже умеют колдовать. Однако магия всегда оставляет следы. Раньше основам следовательского дела уделялось два года серьёзной подготовки, но теперь это вычеркнули из программы. Все новобранцы исключительно бойцы. Вот Алиса, жена Френка, отличный криминалист, сейчас такие на вес золота, поскольку всех поголовно кидают на силовую работу. Однако Алисе это не грозит: она уже прошла курсы повышения квалификации в молодые матери. Хоть за кого-то можно быть относительно спокойным — Аластор сказал, что примет ее обратно в строй только с подросшей сменой в качестве сына. Едва ли они с Фрэнком удовлетворят этому условию. Когда приходят такие времена, как нынче, для детей желаешь чего угодно, лишь бы они не пошли по твоим стопам».

Росаура вцепилась в волосы и на затёкших ногах прошлась до окна. После гигантского напряжения пришла досада. Но чего она ожидала, поэмы? Он же просто был вежлив и дотошен и, кажется, сам не знал, о чем с ней говорить. А как запросто он назвал «Аластором» главу Мракоборческого отдела Грозного Глаза Грюма!.. Это говорило о том, что Руфус Скримджер на своей службе не последний человек. Для матери, наверное, это послужило бы веским оправданием, какого книззла Росауру вообще потянуло завязать с ним переписку. И стоило признать: Росаура получила от него все, о чем могла желать, в виде наработок по предмету, теперь-то благоразумной ведьме нечего больше поддерживать обременительную и двусмысленную связь с едва знакомым колдуном лихого ремесла в столь смутные времена, однако... Росаура еще раз пробежалась глазами по записке.

Пляшущие, Мерлин правый, человечки.

Вот значит как, сэр?.. Есть ли ещё книги про Шерлока Холмса? Есть, мистер Скримджер. Только для этого придётся наведаться в маггловский магазин…

На волне Росаура была убеждена, что бодро напишет ответ и отправится спать. Не тут-то было. Пляшущие человечки не терпели спешки. Собирать их в хороводы слов, а затем фраз, оказалось невероятно трудоёмким процессом. Неровный росчерк пера — и всё пошло насмарку, ведь от того, повернул человечек ладошку верх или вниз, зависело, какую букву он собой подразумевает. А Росаура, хоть часто понуждала себя к усидчивости, терпеть не могла кропотливую работу. В шесть утра она отняла от письма покрасневшие глаза, в которых горел безумный огонёк, и с криком: «Да он издевается!» пробежалась вниз-вверх по лестнице в класс и обратно, в кабинет.

Афина глядела на неё с прищуром: «Ну, может, наконец, образумишься? Он же маньяк».

Росаура оскалилась и в нездоровом остервенении вернулась к письму. Пожертвовав сном, а затем и завтраком, Росаура дописала ответ за десять минут до начала первого урока и отправила негодующую Афину в полёт.

Наградой ей стало следующее его письмо — они вновь не совпали, и он отвечал на ту её исповедь о собственной непригодности к учительскому труду, которой она уже стыдилась, поскольку вторая неделя сентября казалась ей относительно (лучше сказать, обманчиво) спокойной. Строгий тон письма после шуток о Шерлоке Холмсе обескуражил Росауру, сбил игривый кураж, с которым она подошла к их несуразной переписке (ну право, как можно относиться серьезно к посланиям, где пляшущие человечки хороводы водят?.. Росаура надеялась обрести в этом временное развлечение и только). Однако важность чужих скупых слов весомо легла ей на сердце.

«Здравствуй, Росаура.

Ты снова просишь прощения, хотя это излишне. Для человека естественно считать, что то худшее, что случилось с его соседом, никогда не коснётся его самого. Доля здоровой чёрствости позволяет сохранить ясность ума в критических обстоятельствах. Что глупо — так это недооценивать опасность. Она, увы, велика.

Что до сочувствия "сытых и обогретых" "голодным и замёрзшим", то оно ничтожно потому, что первые, глядя на последних, думают о том, как хорошо они устроились и как бы им сохранить своё преимущество, а последние ненавидят первых и завидуют им. Взаимопонимание здесь невозможно. Если тебе повезло быть среди первых, придётся отдавать, чем располагаешь, не рассчитывая на благодарность. Однако осознавать своё преимущество не так уж плохо. Если в школе до сих пор есть дети и даже взрослые, которые не слышат шума войны, значит мы ещё хоть как-то справляемся. Слепая беспечность опасна, но я бы не хотел, чтобы дети шарахались от каждой тени. Твои школьные годы пришлись на время, когда уже творились страшные вещи, но когда я говорил с тобой, я увидел, что это не изуродовало тебя. На начало учебного года ты ещё была восприимчива к тому, что люди считают прекрасным — и стоит постараться сохранить эту способность к его концу. Хотелось бы верить, что дети тебе в этом помогут, а не наоборот.

Насчёт неспособности позаботиться о всех и каждом скажу, что лучше, когда сострадание идёт от ума, иначе сердце не выдержит. Если бы я пропускал через себя всякое дело, на которое выхожу, вряд ли дожил бы и до тридцати (впрочем, при прочих равных, это в любом случае чистое везение). Невозможно избежать ошибок — слишком много обстоятельств не зависит от тебя и ты не можешь проконтролировать поведение и реакции каждого человека, с которым работаешь, но это не отменяет высокой степени твоей ответственности, и это давит, соглашусь. Едва ли облегчение придёт с опытом. Не стану врать, будто каждый раз, выходя на вызов, я не испытываю волнения или даже страха. Всё, что остаётся — это не поддаваться панике. Когда владеешь собой, появляются силы совладать и с обстоятельствами, поскольку перестаёшь думать только о себе».

Тогда Росаура отложила письмо в смятении, еще раз задавшись вопросом: не глупость ли, что между ней и этим далёким угрюмым человеком завязалась тонкая ниточка режущей глаз искренности? Ведь изначально они искали лишь мимолётного развлечения, а вышло, что оба проговаривались друг другу о насущном и горьком, едва знакомые, говорили о наболевшем открыто, она — еле подбирая слова, он — до сухости скупо, им самим было странно, что они могут друг друга понять, но именно так и получилось. Росаура робела перед его прямотой, сама она остерегалась категоричности, но именно с ним ей почему-то хотелось быть честной даже во вред себе — потому что он единственный, кажется, не ожидал от неё чего-то особенного, чтобы прыгнула она выше головы, вот ей и было легко признаться ему в своей слабости, а он её не судил.

Иной суд ждал Росауру, и зря, зря провела над письмом Руфуса Скримджера она всю ночь перед очередным рабочим днём. Тот день готовил ей ответ, зачем учителю необходимо самообладание. Главным врагом ее оказались даже не ученики, не учебная программа, не сбитый режим и не жалобы родителей. Ее настигло испытание, которое доводит до холодного пота всякого новичка, заявившего о своем намерении возделывать педагогическую ниву: визит методиста.

* * *

Второкурсники расшалились, и Росаура, чтобы сберечь силы, решила не урезонивать их. В конце концов, что уж такого ужасного, если дети смеются, отрабатывая заклятие подножки, когда грохаются на мягкие маты и принимаются изображать смертельно раненых? Пусть уж покричат, развеются… Росауре самой очень хотелось бы присоединиться к их визгам и смеху, рухнуть на мягкий мат и не вставать подольше, картинно стеная… Она ходила меж учеников, поправляла горячие руки с дрожащими палочками, следила, чтоб сдуру никто не перепутал слова и жесты, а то уже было с когтевранцами, что один мальчик другому заколдовал мантию в лягушачью кожу.

Росаура даже не заметила, как дверь в класс приоткрылась.

Дети смолкали постепенно, завидев вошедшего, а Росаура, втолковывая Шелли Уолтерс, как держать палочку, в первую пару секунд решила, будто дети наконец взялись за голову и стали сосредоточенней.

— Где учитель?

От резкого, высокого голоса Росаура невольно вздрогнула. Обернулась, в невесть откуда взявшейся застенчивости придержав полы мантии, и увидела за расступившимися детьми, что в класс вошла профессор Макгонагалл.

Губы на её сухом лице были надменно поджаты так, будто их вовсе не было. Тонкие брови возведены в брезгливом выражении едва ли не под корни тёмных прилизанных волос. Недовольный взгляд из-под нависших век был прикован прямо к ней, Росауре.

Росаура почувствовала, что от одного этого взгляда, очень знакомого по школьным годам, у неё похолодели ладони. Но жесточе накатила растерянность: раз Макгонагалл смотрит прямо на неё, зачем же спрашивает, где учитель?..

Однако Макгонагалл молчала, почти оскорблённо, и Росауре захотелось превратиться в ежа, лишь бы защититься от этого выжидающего, презрительного взгляда.

— Я… учитель.

Голос как назло дрогнул, но Росаура заставила себя вежливо улыбнуться и чуть склонить голову, мол, у вас какое-то дело, профессор, а то у нас тут занятие, видите ли…

Макгонагалл подняла брови ещё выше, из-за чего её бледный лоб весь пошёл рябью морщин, и издала странный звук, который Росаура определила бы как фырканье, если бы не была слишком хорошо воспитана, чтобы подозревать такое от достопочтенной учительницы.

Однако достопочтенная учительница выразила своё отношение к услышанному и на словах:

— Вы так уверены?

Росаура поначалу ушам не поверила, но в груди уже взвыл волком гнев. Огромных усилий стоило удерживать на лице вежливую улыбку.

— Прошу прощения?..

Свитком, который держала в сухой руке, Макгонагалл указала куда-то на пол:

— Почему у вас ребёнок валяется?

Пайсли Адамс, что до сих пор не попытался подняться с мата, замер, точно сурок, завидев тень коршуна.

— Потому что он упал, — проговорила Росаура.

— Почему же он упал?!

— Потому что мы отрабатываем упражнение.

— У вас упражнение, чтобы дети падали? Какое будет следующее? Чтоб лоб себе расшибли? Тоже коврик им подстелите?

Кто-то из детей шумно задышал, пытаясь сдержать смех. Макгонагалл поджала губы.

— Полшколы на уши подняли. Я уж полагала, кто-то привёл тролля в класс. Впрочем, если не ошибаюсь, несколько лет назад профессор Кроненберг примерно это понимал под «практическими занятиями».

Не давая Росауре и слово вставить, Макгонагалл скривилась и прикрикнула на злополучного Адамса:

— Встаньте, молодой человек, и приведите себя в порядок! Если ваш… преподаватель… не утруждает себя заботой о вашем должном поведении, то это не значит, что вы можете забыть, где находитесь!

Росауре казалось, что у неё подскочила температура под сорок.

— С вашего позволения, профессор, мы бы продолжили.

— Продолжили? — высокий, холодный голос Макгонагалл резал как по живому. — Я ведь для того и пришла, чтобы вы прекратили. Шум…

— Я позабочусь о звукоизолирующих чарах, профессор. Приношу извинения, что наше занятие вас отвлекло.

— Вы — о звукоизолирующих? Помнится, вы не блистали в этой теме, мисс Вэйл. Я ещё вот что желала бы с вами обсудить, — Макгонагалл заговорила громче, — после всего увиденного я вынуждена поднять вопрос, насколько вы вообще в компетенции проводить практические занятия? В прошлый четверг мой студент ушёл с вашего урока, с позволения сказать, рогатый!

Росаура собрала всю свою волю в кулак, чтобы не отвести взгляда. Сил, чтобы придумать ответ, и в помине не осталось.

Дети уже давно выразительно переглядывались, а тут одна девочка не выдержала и громко рассмеялась.

— Вам смешно, мисс Барри! — разъярилась Макгонагалл. — Вот, чему вы тут… учите, мисс Вэйл. Смеяться над увечьями! Как так вышло, что на вашем занятии ребёнок применяет сложнейший уровень трансфигурации с риском для собственного здоровья, а вы не составляете себе труда хотя бы поставить в известность меня, если сами не в состоянии это исправить!

Росаура судорожно вздохнула.

— Линтон наколдовал себе рога случайно…

— Разумеется, случайно, — пресекла Макгонагалл. — И это-то самое опасное. Но вы же не осознаёте всей степени рисков. Если б кто себе хвост наколдовал, вас бы это, полагаю, только развлекло.

Ученики снова рассмеялись, отчаянно зажимая рты.

— Я видела Линтона за завтраком, профессор. С его головой всё в порядке.

— О, вы так уверены? — процедила Макгонагалл. — Рога-то мы убрали, но они ж не на пустом месте выросли (хотя такой вывод в случае Линтона напрашивается, я понимаю), но если бы повредилось то, что у него пока что вместо мозгов?.. А ещё я слышала, вы позволили первокурсникам использовать палочки на первом же занятии?.. Проще только предложить им в окно наперегонки прыгать. Боюсь, мисс Вэйл, — говорила Макгонагалл, — вы сами ещё не вполне оторвались от школьной скамьи, чтобы иметь серьёзный взгляд на подобные вещи…

Росаура давно уже пыталась вдохнуть, но никак не получалось. А Макгонагалл завершила:

— …как, судя по всему, на преподавание в целом. Вот я и подумала, когда зашла, что старшекурсницу на замену поставили, то-то и бедлам.

Макгонагалл ещё раз окинула уничижительным взглядом класс, фыркнула и вышла вон, даже не удосужившись закрыть за собой дверь.

Дети, при Макгонагалл настороженные и порядком напуганные, мгновенно расслабились, зашептались и перевели на Росауру взгляды, в которых ей померещилось то же презрение.

— Стерва.

Так говорила позже Росаура Сивилле, прибежав плакаться к ней в башню вместо ужина.

— …Она просто зашла и сорвала мне урок! При детях… Унизила меня! И знаешь, она нарочно тянула паузу. Когда сказала, «Где учитель? Вы так уверены?..» Как будто она соплохвоста у доски увидела!

Сивилла поморщилась и произнесла слово, которое Росаура даже в пылу гнева не смогла себе позволить. Но бешенство, на долю секунды очернившее обыкновенно отстраненное лицо Сивиллы, слишком отзывалось в сердце Росауры.

— Ты знала, что эта карга сама-то преподавать пришла в двадцать два?

Росаура изумлённо поглядела на Сивиллу.

— Ты серьёзно? А сейчас ей сколько?

— Сорокет. Плюс-минус.

— Быть не может! Я думала, ей сто пятьдесят.

— Карга — это состояние души.

— Да неужели она сразу была вся из себя безупречная?

— Да едва ли, — скривилась Сивилла. — Сама небось огонь-воду прошла, и вот теперь, думаешь, позволит тебе жить спокойно? Такие, как она, видят своим святым долгом заклевать молодых.

— Но почему!.. — взвыла Росаура.

— Потому что она страдала, и ты страдать должна.

* * *

И Росаура страдала.

— …Это что?

— Прошу прощения?..

— На шабаш собрались?

— Профессор?..

— Волосы ваши, мисс Вэйл! Это же ни в какие ворота! Мало того, что распущенные волосы не пристало носить ведьме вашего положения, ведь вы, прости Господи, преподаватель, но так вы смущаете старшекурсников! И не обижайтесь, не нужно, я вам совет даю: уберите свои волосы в приличную причёску. Я уже не говорю о шляпе. Шляпу на молодёжь теперь не наденешь и под прицелом палочки, хотя я надеялась, что ваша мать сумела дать вам должное воспитание…

— Благодарю, профессор, — сквозь зубы процедила тогда Росаура.

В тот вечер она ещё долго стояла перед зеркалом и водила рукой по своим длинным чуть вьющимся волосам. Мама всегда любовно их перебирала, называла Росауру «русалкой», и в редкие минуты, когда не спешила, сама, без магии, заплетала Росауре красивые косы — минуты нежности и блаженства!.. Мама приговаривала, что изрядная доля волшебной силы колдуна — в волосах, в общем-то, это был научный факт, но в словах матери звучали тайны древних преданий, отчего Росауре особенно дорого было видеть красоту своих длинных золотых прядей. И теперь…

Да, конечно, мама сама никогда не выходила из дома без шляпы и постоянно напоминала Росауре, что в приличном обществе следует носить элегантный головной убор, но для Росауры школа и её обитатели никак не соответствовали представлениям о приличном обществе… А вышло, что школе не соответствовала она, Росаура.

— …Вы в оперу собрались, мисс Вэйл?

— Скорее в цирк, — съязвила Росаура.

— Ну-ну, — хмыкнула Макгонагалл, возвысившись над Росаурой неколебимой башней. — Так держать, леди. Костюмчик-то под стать.

Странно, что под взглядом Макгонагалл на Росауре не вспыхнула её любимая мантия фисташкового цвета. Обиженного жеста, которым рука сжала ворот, Росаура не смогла сдержать.

— Не старайтесь, — фыркнула Макгонагалл, — легче надеть сверху плащ-палатку, чтобы прикрыть то, что эта тряпица обнажает.

Не успела Росаура опомниться, как Макгонагалл наклонилась к ней и произнесла гортанно:

— Подумайте головой, в конце концов! Вы хотите, чтоб они вас живьём съели? Или вы полагаете, что это единственный способ привлечь хоть какое-то внимание учеников к вашему… кхм… предмету?

Когда Росаура вошла в класс, странно было одно: как за ней дверь не захлопнул огненный смерч.

Да, книззл раздери, пусть Минерва Макгонагалл была безупречна во всём, однако оставалось кое-что, в чём у Росауры было определённое преимущество. Точнее, было бы… играй они на любом другом поле. Но на преподавательской стезе свои правила — и женственным мантиям, выгодно подчёркивающим все достоинства молодой, свежей фигуры, предъявлялись жёлтые карточки. Увы! За Макгонагалл стояли не только лишь личная неприязнь, снобизм и цинизм — ещё и житейский опыт. На пути в школу столкновение с Кайлом Хендриксом шокировало Росауру, а потому первые дни при общем стрессе она не смогла различить более тонкую опасность, однако на второй же неделе реальность щедро отхлестала её по щекам — так те пылали под взглядами старшекурсников.

Они пялились. Откровенно пялились. А ещё не скупились на комментарии. И едва ли принижали голос до шёпота.

Да, на первых порах, когда на Росауру обрушилось сразу столько всего, и она плакала по три раза на дню, единственной своей опорой она определила изящные каблуки. А броней — лучшие мантии, пошитые ещё по маминым эскизам, а также тщательный макияж. Фраза бесподобной Мерилин, что женщине для покорения мира нужна лишь пара красивых туфель, почти стала боевым кличем Росауры, который она провозглашала утром перед зеркалом, прежде чем спуститься в класс. И пару дней ей даже удавалось испытывать подобие воодушевления, когда она ловила в окне своё отражение, точно с обложки журнала. А потом плакала, осознав, что разглядывают её тоже — как журнал. Известного содержания.

— Ну а чего ты хотела, — угрюмо вздыхала Трелони. — Эти бугаи заперты в школе целый год. Телом мужики, а мозг ещё мягкий. Девчонки, конечно, им головы кружат, но они-то ещё так себе, бутоны, да и то, прыщи, угловатость, косноязычие, а ещё школьная форма, да и знают они их с первого курса, поэтому им непросто по щелчку пальцев испытать к одногруппницам известный интерес, в конце концов, как в одной семье живут на факультете… А тут ты как с луны свалилась. Пышный цвет! Особенно по сравнению с Макгонагалл, Стебль, Трюк и иже с ними. Да у них полный отвал башки.

— Ты ж сама мне сказала в первую нашу встречу, что я одеваюсь как школьница! — взбеленилась Росаура. — В тот день у меня было плохое настроение и я надела худшую мантию, в которой была на похоронах тётушки Эбби!

— Тоже перебор, но это не значит, что надо было вырядиться как на подиум! — парировала Трелони. — Да уж теперь сама напоролась…

Росаура, пусть и наедине с Трелони, невольно закрыла лицо руками. Сальные взгляды прыщавых подростков всего-то за несколько дней осели на коже грязным жиром. И это если умолчать о…

— Они тебя уже разводили, чтоб ты к ним вот так вот наклонилась да поближе, чтоб проверить, чего они там в тетрадях накалякали?..

Росаура, сгорая от возмущения и стыда, могла лишь кивнуть.

— Им нужна наша грудь, — точно гильотиной, отрезала Трелони. Оправила свои многочисленные шали и буркнула: — А ты говоришь, чего я «ведьмой из Макбета» наряжаюсь. Уж лучше так, чем… ну, ты уже сама поняла. Всю эту красоту оставь на выходной день. Только проведи его подальше от школы.

— И ведь им ничего не сделаешь!.. — севшим от гнева голосом проговорила Росаура.

— А то, — грустно усмехнулась Трелони. — Не будешь же ты им баллы снимать за «непристойное поведение». Они это себе только в победу запишут. Соревноваться начнут, как бы поглубже тебе в декольте заглянуть. Воспитательные беседы — курам на смех, и ни в коем случае не оставайся с ними наедине, в кабинет к себе не приглашай. Они потом ещё скажут, что это ты их приворожила. С них взятки гладки, они ведь… дети.

Росаура не знала, отчего волосы зашевелились на голове: от чувства омерзения или от лютой злобы, с которой Трелони выплюнула последнее слово.

— Тут один выход, — говорила Сивилла, — себя поскромнее, а их построже, в плане работы, побольше загружай. И не ходи по классу, особенно между рядами. Особенно к ним спиной. И это… — Трелони сама покраснела до ужаса, — следи, чтоб руки на парте держали. А то у меня знаешь, что было… Пока я в ведьму наряжаться не стала.

Росауре горло сдавило от гнева и отвращения. Но больше ей было жаль Сивиллу. Из раза в раз приглядываясь к провидице, Росаура обнаруживала, что за ворохом цыганского тряпья, за очками-стрекозами, за дешёвыми браслетами и всклоченными космами скрывалась миловидная, ещё очень молодая женщина с ясными серыми глазами и гладкими щеками, которые на свежем воздухе наверняка очаровательно румянились.

— Не кисни, — перебарывая себя, попыталась улыбнуться Сивилла. — Мы можем устроить как-нибудь вечеринку на двоих! Разворошим свою привлекательность, какие наши годы!.. Почувствуй себя конфеткой, детка. Нарядимся, накрасимся… напьёмся.

— Достаточно просто напиться, — пробормотала Росаура.

Так ей пришлось перешить несколько своих любимых мантий на что-то строгое, закрытое, чуть мешковатое. И перекрасить в сдержанные, тоскливые цвета. Конечно, это оставалось элегантным, но… «Если так и дальше пойдёт, — мрачно думала Росаура, разглядывая своё осунувшееся лицо, будто чужое из-за новой причёски — скромного низкого узла, и отсутствия макияжа, — я стану ведьмой из «Макбета» и без всяких лохмотьев». С каблуков она слезла сама: потребность чувствовать твёрдую почву под ногами взяла вверх над отчаянным желанием оставаться на высоте: едва ли даже мама смогла бы провести на каблуках восемь часов кряду, ни разу не присев.

Но чёрный день настал, когда Росаура, замешкавшись, почти бежала с завтрака в класс. К счастью, в тот день первыми у неё были гриффиндорцы, которые вечно опаздывали, и Росаура была уверена, что спокойно переведёт дух, да не тут-то было: у класса её поджидала Макгонагалл.

Весь завтрак в животе тут же обернулся камнем.

— Доброе утро, профессор, — выдавила Росаура.

— Сейчас мы в этом удостоверимся, мисс Вэйл, — отвечала Макгонагалл с тонкой улыбкой, от которой у Росауры мурашки по спине побежали.

— Я могу вам чем-то помочь?

— Премного. Откройте дверь.

И Макгонагалл без лишних церемоний зашла за Росаурой в класс. Огляделась.

— Вы переставили парты?

— Так мне лучше видно всех детей.

— А им — вашу спину? Особенно вот отсюда, — и Макгонагалл присела за одну из парт, которая стояла теперь ближе всего к доске. Росаура поставила парты перевёрнутой буквой «П», расчистив пространство в центре класса.

— Я полагаю, так гораздо безопаснее для практических заданий. Меньше риска, что случайное заклятие прилетит в спину того, кто сидит впереди.

— Ах, вы полагаете. Ну-ну. Так-то заклятие прилетит в того, кто сидит напротив. Здесь так душно, вы совсем не проветриваете?

— Ночью шёл дождь…

— Проветривать обязательно нужно перед занятиями и на каждой перемене. Чем, спрашивается, дети будут дышать?

Макгонагалл взмахнула палочкой, и окно распахнулось настежь. С учительского стола тут же взвилась стопка пергамента.

— Что ж вы на столе просто так держите, — говорила Макгонагалл, бесстрастно наблюдая, как Росаура ловит разлетевшийся пергамент, напрочь позабыв о волшебстве. — Такой беспорядок лишает меня надежды, что в нём вы быстро найдёте то, что нам нужно.

— Что нам нужно?..

— Вернее, что вам нужно.

— Что мне?..

— Вы уже привыкаете повторять за мной удачные фразы, неплохо сработаемся.

Росаура сжала зубы. Макгонагалл даже не скрывала усмешки.

— План урока, мисс Вэйл. Покажите, и поскорее.

— План…

— А теперь это уже похоже на то, будто вы дразнитесь! Да, во имя всего святого, план урока! Конспект, зарисовка, карта, реферат, называйте, как хотите. Сейчас придут ученики, я должна быть уверена, что их ждёт не минное поле. Точнее, я должна знать конкретно и детально, что их ждёт в ближайшие шестьдесят минут.

Росаура хотела бы вздохнуть, да воздух вокруг вдруг обернулся толщей ледяной воды.

— Я передала разработку учебной программы на этот семестр профессору Дамблдору ещё до начала учебного года…

— И профессор Дамблдор даже не выкинул её в мусорное ведро. Сейчас речь идёт о плане предстоящего занятия. И его участь тоже решится.

Росаура попыталась тщательно подобрать слова и допустила двум дрожащим секундам повиснуть между ними тревожно.

Макгонагалл хмыкнула.

— Вы же не хотите сказать, мисс Вэйл, что проводите урок… по наитию?..

Росаура выдавила улыбку.

— Ну что вы, профессор! План урока всегда у меня… в голове.

Взгляд Макгонагалл красноречиво обещал, что головы ей не сносить.

Тут в класс ворвалась орава гриффиндорцев, и Росаура попыталась их урезонить, беспомощно повышая голос, но куда уж!.. А Макгонагалл, выдержав паузу, громко хмыкнула, и дети тут же вытянулись по струнке. Росаура подумывала, как бы ей провалиться сквозь землю. А Макгонагалл нетерпеливо воскликнула:

— Что же вы у моря погоды ждете? Они у вас как солдаты на плацу почетный караул нести будут?

— Садитесь, — вымолвила Росаура, и едва сдерживаясь, чтоб не сорваться на крик, проговорила: — Прошу прощения, профессор, разве у вас нет сейчас занятий?

— За меня не волнуйтесь, мисс Вэйл. Я действую с распоряжения профессора Дамблдора и проведу с вами всю эту неделю. Так вы намерены приступить к занятию, или детям самим придётся себя обучать?

И тут Росаура заметила, как из-под ворота мантии Макгонагалл поблёскивает золотая цепочка.

— …Эта карга выписала себе маховик времени, чтоб надзирать за мной! — дрожа от негодования, Росаура изливала душу Сивилле в тот же вечер. — Сказала, Дамблдор одобрил её инициативу скорректировать работу молодого преподавателя! Она каждый урок со мной. И на переменах мозги сверлит!..

— Я б в окно выбросилась, — качала головой Сивилла. — Но мой предмет Дамблдор сам ни во что не ставит. Поэтому много заботы им было бы меня ещё инспектировать. Пару раз Макгонагалл приходила, но она мой предмет вообще не признаёт, поэтому разнос был по методической части. Закатала меня в асфальт, я ей предсказала лютую кончину от протухшего кошачьего корма, на том и распрощались. А вот тебе, подруга, не повезло. У тебя предмет сейчас самый востребованный, экзамены сдавать полсотни человек записались, Макгонагалл в Защите шарит, вот они тебя и…

Слово, которым Трелони описала положение Росауры на протяжении последующих недель, отличалось ёмкостью и точностью.

Мало того, что Росаура каждый день обязана была перед началом занятий предоставить Макгонагалл план каждого урока, из-за чего полночи она не спала, а другую половину ей снились кошмары, расписанные по пунктам, так к ней, невыспавшейся, растрёпанной, с отекшим лицом и красными глазами, предъявляли высокие требования по внешнему виду, не позорящему высокое звание педагога. Но получить разрешение переступить порог класса было всё равно что освежеванной и порезанной на кусочки упасть в жерло мясорубки. Инспекции Макгонагалл подвергалось буквально всё: каждое слово, жест, тон голоса, даже почерк, которым она делала записи на доске.

Вот Росаура переходит к сложной теме (по правде сказать, действительно косноязычно) — Макгонагалл кривится: «Это вы на них слишком большие надежды возлагаете. Вы сами понимаете хоть, что говорите?». Стоит задать слишком простой вопрос (и вправду, больше от страха, что в неспособности ребёнка ответить углядят некомпетентность учителя), как Макгонагалл фыркает: «Вы их совсем за тупиц держите?». Росаура рассказывает тему своими словами — и на первой же заминке попадает впросак: «Вы всё берёте из головы или только эту чушь?». Росаура прибегает к учебнику — и здесь нет спуску: «Вы только из учебника диктовать собираетесь, может, лучше пластинку завести?». Росаура принимает слабый ответ — ошибка: «Так он у вас разленится, и скоро вы будете только коровье мычание выслушивать вместо ответа». Росаура требовательна — промашка: «Экзамен они будут перед комиссией сдавать, а так её передавите, она у вас больше рта не раскроет». Росаура ходит по классу — плохо: «У нас скоро голова закружится». Росаура присядет в учительское кресло — ещё хуже: «Вам шезлонг наколдовать?». Росаура прописала недостаточно подробный план — выговор: «Мы не в цирке, чтобы смотреть, как вы на голове стоите». Росаура не рискует дать больше практики — упрёк: «Вы приехали им книжки читать или колдовать учить, в конце концов?». Росаура, дав детям контрольную, начнёт проверять домашние работы прямо на уроке — взбучка: «Вы отвернулись, а мистер Шелли уже превратил волосы мисс Морстен в вермишель». Росаура щедро раздаст баллы: «Вы им ещё за красивые глаза кубок школы выдайте». Росаура поскупится: «Они у вас за спасибо работают?». Росаура закроет глаза на шалость: «И вы это на тормозах спустите? В следующий раз они кабинет подожгут». Росаура сурово накажет: «Вы бы ещё розги принесли». Росаура пошутит невпопад — преступление, Росаура в скверном настроении — оскорбление. Шаг влево, шаг вправо — расстрел, иначе не скажешь.

Размазывая чернила слезами, Росаура дошла до того, что пожаловалась отцу. Ответ, пришедший через пару дней, когда Росаура уже подумывала, на какой люстре ей лучше повеситься, был очень в духе отца:

«Ты пишешь, что к тебе приставили надзирательницей каргу. Что ж, и у «карги» будет чему поучиться, милая моя. Учитель получает право учить, только если сам постоянно учится. А самый лучший опыт нам даёт терпение. Пожалей её, милая. Думаю, не ошибусь, если предположу, что ей не очень-то легко быть «каргой».

Но в тот чёрный сентябрь в Росауре не нашлось жалости — разве к себе самой. Макгонагалл её муштровала, ругала за бессистемность, неуместную импровизацию, самонадеянность, чрезмерную эмоциональность, несдержанность, манерность; уличала в неумении грамотно выстроить план занятия, эффективно провести опрос, задать точный вопрос, чтобы получить нужный ответ; порицала мягкосердечность и горячность, панибратство со старшими и сюсюканье с младшими.

— Вы слишком много о себе воображаете, мисс Вэйл. И этим портите детей.

Росаура злилась, бранилась, шипела, рвала на себе волосы, но гордость и усердие заставляли её сносить все придирки с каменным лицом, а под пристальными взглядами детей, которые ловили каждый её вздох, приходилось держать вежливую улыбку, пусть после уроков каждый день ту смывали с окостеневшего лица слёзы обиды и бессилия.

* * *

Избавление от Макгонагалл спустя пару недель Росаура и Сивилла отпраздновали лихо, налакавшись хереса до чёртиков. Макгонагалл оставила Росауру в подчёркнутом неудовлетворении, сжимая жёсткие руки, точно те так и чесались отвесить ещё подзатыльников нелюбезной юной коллеге, и Росауру всякий раз передёргивало, когда она издалека выглядывала сухопарую фигуру профессора Трансфигурации, однако… шли дни, и Росаура не могла отрицать, что тот урок, который преподала ей Макгонагалл, пошёл ей на пользу. Недели унижения, слёз и злости, если снять пенку эмоций, оказалась на редкость плодотворна: Росаура усвоила некоторые важнейшие принципы работы с классом и с материалом, выучила азы, что можно, а что нельзя, зарубила себе на носу о важности заблаговременной подготовки к уроку и, главное, обрела ощущение, будто свинец залили ей в самые кишки. Где-то внутри, за растерянностью, беспокойством, честолюбием, пугливостью и легкомыслием нащупывался теперь стержень, на который нанизывался опыт. Пока ещё скудный, но уже — бесценный.

Постепенно Росаура кое-как вошла в учебный ритм: с тем же успехом, как входят в ледяную воду бурного горного потока. Афина укоризненно мотала головой, мадам Трюк понукала её всякий раз, когда она пропускала трапезу, Слизнорт заботливо присылал ей зелья для сна, Сивилла язвила и костерила систему образования на чем свет стоит, Макгонагалл не упускала случая попрекнуть её чем-нибудь, но больше всего Росауру занимали дети.

Она сделала интересное открытие: когда она была студенткой, ей казалось, что учителя едва ли запоминают учеников в лицо, не то что по имени, и первую пару недель, когда она только знакомилась с детьми, она представить не могла, как запомнить их всех. Но оказалось, что детские лица прочно западали в память и запомнить их имена было не так уж сложно. Более того, теперь впору было подумать, что это она для них — незнакомый человек, который мелькает в их жизни от силы пару часов в неделю, а вот они все оказались перед Росаурой как на ладони, они вошли в её жизнь со своими дерзкими проделками, звонкими голосами, изучающими взглядами.

Некоторые и вправду поражали своими способностями. Кто-то был не по годам развит, собран и умён. Кто-то, ещё не осознавая своей силы, показывал блестящие результаты. Кто-то обладал завидной смекалкой, необходимой в её предмете. Кто-то вызывал уважение упорством и трудолюбием. И пусть большинство не отличалось ни усердием, ни талантом, Росаура даже в минуты бессильной ярости не могла отрицать: каждый из них, этих непосед, совершенно особенный, неповторимый человек, которому сейчас почему-то скучно, сложно, страшно, грустно, и вот он, не в силах совладать с самим собой, вываливает это всё на неё.

На каждом уроке она, пусть даже надиктовывая учебник, вступала с ними в общение, если не словом, так взглядом. Всякий раз у неё сжималось сердце, когда, отдавая право ответить одному из поднявших руку студентов, она ловила на себе разочарованный взгляд того, кому пришлось промолчать. Уже не раз ей приходилось обрывать беседу (честнее сказать, пылкую речь) со студентами, в основном малышами, которые то и дело задерживались в классе после занятия, чтобы то ли вопрос задать, то ли просто вылить на неё поток сведений о своей жизни, и она видела: им нужно её внимание, самое искреннее, здесь и сейчас. Внимания же они добиваются, когда капризничают или вовсе срывают урок, бьются головой об парты, швыряются учебниками и колдуют без спросу: первый взгляд, который она встречала в ответ на свой разгневанный окрик, всегда был ничуть не злым, напротив, светящиймся неподдельным весельем: «Ну? Вы видели? Вы видели на что я способен, да? Ну как? Здорово, да? Теперь вы меня заметили, да?» И Росаура приучила себя говорить с лёгкой улыбкой под насупленными бровями: «Да, мисс Хэйворт, я вижу, вы превратили свои уши в бананы, однако подобное волшебство скорее оценил бы профессор Флитвик, я же вынуждена снять с вашего факультета пять баллов за то, что вы отвлекаетесь и отвлекаете других».

Старшие искали интеллектуального общения, взвешивали каждую её фразу, и со стороны некоторых она ловила едва ли не презрительные взгляды: их кругозору она не удовлетворяла. Другие напротив, ценили её молодость — чувствовали, что могут разделить с ней мнения, отношение к миру и, главное, переживания. Для них она была той, кто вошёл в бурлящую реку жизни по грудь, когда они зашли только по колено, но отчаянно стремились вперёд.

По совету отца Росаура старалась не стесняться, когда признавала, что о чём-то никогда не задумывалась, а о чём-то не имеет представления вовсе, — и к удивлению обнаружила, что честность порой встречает более искренний отклик, чем попытка наплести тень на плетень, лишь бы остаться в их глазах учителем, который непременно должен знать больше, чем ученик. Отец-то говорил, что в смирении перед невозможностью объять разумом весь мир проявляется мудрость, но шестнадцатилетним подросткам важнее всего иметь обо всём своё собственное мнение, и некоторые признания Росауры их весьма обескураживали. Впрочем, несмотря на её волнение, это, вроде бы, не так сильно подрывало её авторитет в их глазах.

Нет, не так. Её беда была в том, что никакого авторитета у неё изначально и в помине не было. Ей приходилось завоёвывать его на каждом уроке, и стоять на месте она не могла себе позволить: когда она не продвигалась на шаг вперёд, её сносило на два шага назад. Внешний вид (прижалась боком к доске, испачкала мелом), походка (под вечер на отёкших ногах), выбившаяся из причёски прядь («Да ей сова на голову приземлилась!»), заспанные глаза («Заплаканные, зуб даю, заплаканные!») — повод для сплетен; неловкая пауза, ответ невпопад, запинка, оговорка — повод для насмешки; каждая секунда её внимания подвергалась суровой оценке — этот руку тянул, а она его не спросила, тот спал, она его жестоко разбудила, эта отвечала «всё как в учебнике», но получила не столь хорошую оценку, как вон та, которая «что-то себе под нос пробубнила»; слишком сложное задание вызывало протест, слишком лёгкое — смех; а самое страшное было — колдовать самой на глазах у детей, и не дай Боже с первого раза не получится идеально, и неважно, что накануне была бессонная ночь, или живот прихватило, или на предыдущем уроке Дэбби Никсон снова довела своими капризами до трясучки!

Да, сложнее всего было подавлять гнев, что вскипал в груди при виде непослушания, дерзости и опасного баловства, и не раз по вечерам Росаура разглядывала свои ладони, сплошь исколотые ногтями — как бы коротко она их ни стригла (а порой, по нервам, грызла), всё равно впивались чуть не до крови.

А что оставалось, не кричать же! Учителя, который кричит, никто не уважает, а Росаура к тому же понимала, что её крик, на который она уже от бессилия пару раз срывалась, никого не напугает даже — только рассмешит. Голос у неё был тихий, если не слабый. Он приятно звучал в тишине, она умело владела интонацией, особенно если говорила от сердца, но стоило при стороннем шуме (а пятнадцать детей в классе всегда издают шум: не могут сидеть на попе ровно, скрипят партами, скрипят стульями, скрипят перьями, скрипят зубами, а ещё перешёптываются, или бубнят под нос, или одновременно выкрикивают ответы) чуть повысить голос, как он становился резким, даже писклявым, тоненьким… гаденьким. Первые пару недель Росаура даже подумывала, не делать ли ей голос громче с помощью чар, но любые чары, наложенные на самого себя, отнимают силы, а тех и так едва хватало, чтобы протянуть рабочий день.

— Тренируйтесь перед зеркалом, — ещё во время своей инспекции посоветовала ей Макгонагалл. —Тихий голос, конечно, может быть преимуществом: слушать будут стараться и себя тише вести. Но надо, чтоб внимание держал. Настоящий учительский голос должен быть как тигриный рык. Глубокий, вкрадчивый, очень спокойный, но с нотками угрозы. Чтоб у них копчики задрожали! Тренируйтесь, мисс Вэйл!

Вот Трелони, судя по отзывам, своими потусторонними завываниями вводила учеников в летаргический сон. Но ей казалось, что это лучше, чем гомон. И потом, это внушало должное отношение к тонкому искусству Прорицаний…

Сивилла, конечно, была явно озлоблена и учеников презирала, кажется, с каждым днём всё сильнее. У неё было несколько любимиц, в которых она «видела дар», но прочих терпеть не могла. И Росаура не раз порывалась спросить, что она тогда делает в школе? Но обрывала себя, рассудив, что у каждого могут быть свои обстоятельства. Тем более в столь неспокойное время.

Не только учебные вопросы требовали постоянного напряжения. Добиться от детей дисциплины, освоения программы хотя бы на «Удовлетворительно», сносных результатов, вежливого обращения и тактичного поведения, мало-мальски уверенного колдовства без риска превратить соседа в тыкву, приемлемой громкости и умения писать пером, не проливая чернильницы одну за другой — это было ещё полбеды. Подлинные трудности коварно скрывались за внешними неурядицами, гомоном, неусидчивостью, шалостями и дерзостью, ленью и безответственностью. Замечать это Росаура начала только в начале октября, когда отхлынула первая волна, что захлестнула её, стоило ей войти в бушующее море образовательного процесса.

Были свои сложности, если речь касалась взаимоотношений между детьми. Почти в каждой группе сидели, нахохлившись, белые вороны. Были задиры, откровенные дебоширы, были хитроумные интриганы, были подлизы, были нахалы, были тихони скромные, а были надменные. Но тут и там Росаура нащупывала какую-то скверную гнильцу, которая выражалась… в косом взгляде, едком слове… почти неосязаемой угрозе, которая исходила от одних детей по отношению к другим. Речь шла не о рядовых пререканиях, но о превозношении одних и уничижении других.

«Магглорождённых третируют, я не сомневаюсь, — писала Росаура в зачарованной книжечке Краучу. — Они, конечно, слишком умны, чтобы устраивать сцены прямо на занятиях. Я почти всю неделю провожу в своем кабинете и встречаюсь с учениками только на уроках. Однако до меня доходят слухи о хулиганствах, весьма гнусных, которые не похожи на обыкновенные школьные столкновения. Они направлены прежде всего на унижение достоинства. Магглорождённые, полукровки на всех факультетах так или иначе чувствуют вызов, будто им… необходимо доказать своё право на пребывание в волшебном мире. А право это всё чаще ставится под сомнение. Насмешкой ли, издёвкой или угрозой, пусть и скрытой. Это волнует всех преподавателей, но доискаться до корня всех зол едва ли представляется возможным. Провокации… умелы и очень осторожны».

По наущению Крауча, она глаз не спускала со слизеринцев, особенно со старшекурсников. Но именно к ним даже при желании было бы сложно придраться. Примечательно, что вообще немногие слизеринцы продолжали обучение Защите по углублённой программе шестого-седьмого курсов, но вместе с тем именно они оказались наиболее ответственными и серьёзными. Все задания выполнены, вся дополнительная литература прочитана. В отличие от когтевранцев, они не заводили отвлечённых бесед, в отличие от гриффиндорцев, не рвались в бой, да и вообще не перечили Росауре, неукоснительно выполняли все её требования, и поначалу душа её отдыхала при общении с ними… Но постепенно она почувствовала ледяную стену, которой отгородились от неё слизеринцы. Они не позволяли себе лишнего, ничуть! Но в их неизменной вежливости сквозило презрением. В той лёгкости, с которой они выполняли и сложные задания, чудилась… та же угроза. Они как бы говорили: «Сейчас-то мы играем по вашим правилам, профессор, но только потому, что нам так удобно. Нам, право, ничего не стоит взмахнуть палочкой и заслужить высший балл. Не правда ли, вам не к чему придраться?». Они улыбались сдержанно, не размыкая губ, потому что за ними таились острые клыки.

Росаура полагала, что принадлежность к змеиному факультету будет ей на руку, и слизеринцы примут её как свою. Она жестоко ошиблась. Именно за то, что она — выпускница Слизерина, её презирали больше всего.

Они смеялись над ней, полукровкой, которая корячилась им на потеху, пытаясь прыгнуть выше головы. Учила их защитным заклинаниям, будто не знала, в какой магии они упражняются в своих подземельях. Будто сама пять лет назад не запирала накрепко дверь в свою спальню, чтобы не слышать треска проклятий, которыми баловались её сокурсники. Вот и теперь слизеринцы приходили на её уроки, вежливо улыбались, а взгляд их был холоден: «Не будем портить отношения, профессор? Поверьте, вам это невыгодно».

Крауч недвусмысленно дал ей задание втереться к Слизнорту в доверие, хотя Росауре казалось, что после того случая с миссис Яксли бывший декан её избегает. Впрочем, Росаура со Слизнортом была неизменно вежлива, ласково ему улыбалась, а он время от времени подмигивал ей или кратко жал локоть: «Хорошо держитесь, девочка моя!». Росаура обещала себе, что прощупает Слизнорта на первом собрании Клуба Слизней, который он назначил на второе воскресенье октября: весь сентябрь старый питон привычно высматривал среди студентов новые всходы, чтобы прибрать к рукам. Но пару раз за сентябрь она всё же наведалась к нему в подземелья, вроде за советом, вроде поболтать, к тому же, он сам приглашал её на «чашечку Умиротворяющего бальзама».

Для праздных посиделок и праздничных заседаний Клуба у Слизнорта имелись иные покои, здесь же он посвящал часы искусству зельеваренья. Кабинет, наполненный мягким, переливчатым светом, что отражался в сотнях скляночек, расставленных на полках, был мастерской, где Слизнорт трудился над особенно сложными зельями. Тут была его личная библиотека, а также кладовая самых ценных и редких ингредиентов — вроде выставленных напоказ, но никто пока ещё не был настолько глуп, чтобы хоть палец протянуть в направлении заветных ящичков и пучков единорожьих волос: вероятно, от позарившейся руки и пепла бы не осталось. Слизнорт, коллекционер с пристрастием, всё вокруг себя обставлял как витрину, преимущественно для того, чтобы завистники кусали локти, а друзья стремились дружить ещё крепче. И Росаура приходила, чтобы «дружить». Они с бывшим деканом обменивались улыбками, комплиментами, шутками, но стоило Росауре исподволь попытаться вызнать что об учениках, как Слизнорт заграждался от неё любезностью и остротой.

— Марч и Флинт бастуют, сэр, — жаловалась Росаура, — говорят, не нужна им Защита от тёмных сил. Прогуливают. А я уже вздыхаю спокойно, когда прогуливают, потому что если приходят, то это сорванный урок.

— Я бы заплатил по галеону каждому ученику, который смог бы сказать, зачем ему нужно Зельеваренье, и не разорился бы, моя дорогая, — Слизнорт, занятый тогда зельицем нежно перламутрового оттенка, подкрутил ус и посмеялся: — Они дети, дети не мыслят категориями долженствования, им необходимо только то, чего им хочется, а хочется им ходить на голове и чувствовать себя пупом земли.

— Дело в том, сэр, что Марч и Флинт срывают уроки. Мы проходим тему, допустим, как отвести летучемышиный сглаз. А они колдуют именно сглаз. Мы осваиваем технику защиты от красных колпаков — они делают всё, чтобы красных колпаков побольше приманить. Видите ли, сэр, — со вздохом произнесла Росаура, — Марч заявляет, что будет вторым Тёмным Лордом.

— А Флинт — третьим?

Известное дело, Слизнорт скорее съел бы банку маринованных клопов, чем признал бы, что на его факультете есть серьёзные проблемы. «Недоразумения», вот как он предпочитал это называть, а лучше, «недопонимания», хотя всем всё было кристально ясно.

— Я не сомневаюсь, сэр, вы сможете разобраться с этим недоразумением, — елейно улыбнулась Росаура, обуздывая раздражение. — Марч и Флинт, безусловно, талантливые молодые люди. Однако их поведение мешает другим талантливым молодым людям осваивать мой предмет.

— Мисс Вэйл!.. — вздохнул Слизнорт над зеркальной гладью зелья. — Вы возлагаете на меня тщетные надежды. Положим, я устрою им взбучку. Го-ло-во-мой-ку! Вызову их на ковёр и скажу, ах так, молодые люди… Честь факультета, почтение к старшим… Ваше поведение неприемлемо… Ну, положим, я их пожурю. Но ведь проблема меж ними и вами останется.

Слизнорт поглядел на Росауру со всей серьёзностью.

— Более того, к вам их отношение станет только хуже. А leurs yeux⁽²⁾ вы будете бестолковой истеричкой, которая только и может, что отнимать баллы, стучать кулаком по столу и скандалы закатывать, декана привлекать. Нет, я, конечно, могу разве предложить себя в качестве третейского судьи. Заходите в четверг после ужина. Поболтаем…

Своих учеников Слизнорт делал неприкосновенными. В каком бы компрометирующем положении ни рисковал оказаться неосторожный студент (хотя поди ещё сыщи неосторожных на Слизерине), как появлялось бархатное брюшко Слизнорта, следом его пышные усы и блестящая лысина, льстивые речи и пристальный взгляд умных глаз, и даже непримиримая Минерва Макгонагалл вынуждена была командовать отступление. Слизнорт и не скрывал, что выгораживает своих всеми правдами и неправдами, и никого на факультете покровительство декана ничуть не уязвляло, напротив, приучало с младых ногтей к принципу, по которому живёт свет: qui pro quo. Оттого Слизнорт даже будто бы приветствовал, когда слизеринцы попадали в двусмысленные ситуации, в которых не могли без него обойтись: потирал свои холёные руки и шёл в бой, где шпагой ему служили острый взгляд и веское слово. После он заботился о том, чтобы проступок студента стал в подробностях известен на факультете (но — ни слова за пределы гостиной!), а более того — его, Слизнорта, ходатайство. Так он учил своих студентов предусмотрительности и дипломатии.

А вот Росаура оказалась слабой ученицей. Ей, как сокрушалась мать, мешала вспыльчивость.

— Я не могу зайти к вам после ужина, сэр. И болтать с учениками я не намерена. Вы их декан, ваша забота…

— Поддерживать их дисциплину на вашем уроке?.. — усмехнулся Слизнорт. Смерив Росауру смешливым взглядом, он пригладил усы. — В вас появилась какая-то вызывающая черта, моя милая. Что-то от Минервы. Эти истеричные нотки в голосе, которые женщинам кажутся властными.

Росаура вспыхнула, а Слизнорт вновь сделался серьёзен и заговорил вкрадчиво:

— Не злитесь, душенька. Рассудите сами, разве вам в таком возрасте не хотелось чувствовать себя особенной? Ох уж эти подростки. Ум пока не заточен, силёнок тоже особо нет, но гонора-то, амбиций! Чем более неловкими, бесформенными и прыщавыми они себя чувствуют, тем отчаяннее заявляют о себе, а ну-ка, считайтесь-де со мной, вот он я, вроде ни рыба ни мясо, а на всё свою точку зрения имею. Они как бурлящий котёл, чего ни подкинь, всё вспыхнет. Как думаете, почему они бунтуют? Да потому что ничего другого, кроме как разрушать, они в этом возрасте не умеют толком. Ломать не строить. Зато о себе заявить — перед другими-то, перед стаей, это дело святое. Имя Геростата памятно всем. А чтоб скрыться от убогой реальности, в которой они гадкие утята, свыше им даровано неуёмное воображение, и вот сидят они, непонятые, неразгаданные лебеди, крыльями хлопают. Взлететь не могут — ну так тем громче гогочут.

— Сэр, к вам на занятия приходят те же дети с теми же проблемами. Но я не слышала, чтоб у вас каждый день по десять котлов взрывалось. Как вы их урезониваете?

— А, вы пришли спрашивать у более опытного преподавателя совета! Тщетная затея, милая моя. Чем дальше, тем лучше вы поймёте, что пресловутый «педагогический опыт» сводится к количеству, которое переходит в качество. К количеству грабель и шишек на лбу, я имею в виду. Мы все проходим через медные трубы, недосыпаем, грызем ногти, срываем голос. И если вы спросите меня прямо, ну как же, как же я справился с таким-то хулиганом, я разведу руками, скорбно вздохну и покажу вам коробочку, где храню выдранные клочья собственных волос, — и он постучал себя по блестящей лысине. — Почему нет универсального рецепта? О, если б я и надеялся оставить свой след в науке зельеваренья, я бы попытался изобрести какой-нибудь «Отвар от хулиганов». Но секрет в том, мисс Вэйл, что несмотря на толпы учеников, которые проходят через наши руки, мы всякий раз ведём индивидуальную работу с каждым. Потому что каждый из них — живой человек. И он требует своего. Хотите вы того или нет, какой бы безупречной вы ни пытались казаться, но каждый, каждый из этой толпы будет воспринимать вас по-своему. И хотеть от вас будет своего. С каждым из них нужно действовать по-разному, пусть поступки их кажутся одинаковыми. В этом-то и состоит искусство воспитания. А хотите вы того или нет, называете вы себя преподавателем или учителем, педагогом или профессором, во взаимодействии с ребёнком вы не сможете избегнуть воспитательного момента. Он там всегда, хотите вы того или нет, отрицаете вы его или нет. Знания, настоящие знания, это не количество информации, а качество её усвоения. И качество это напрямую зависит от ваших личных взаимоотношений с учеником. Это не значит, что вы с каждым должны чаи распивать и задушевные беседы вести, ничуть. Но взгляд, жест, слово одобрения или упрёк, лишняя секунда молчания — всё не проходит незамеченным, либо приближает вас к заветной цели, либо оттягивает на дно. Да, мы пляшем на углях, — улыбнулся Слизнорт и чуть развёл руками. — Такая уж у нас профессия.

Росаура в задумчивости склонила голову. И всё же произнесла негромко, скорее сама для себя:

— И какая же эта заветная цель?..

А Слизнорт лишь с лукавой улыбкой опустил нос в котелочек, что дребезжал на его столе, и довольно причмокнул.

— «Мы все глядим в Наполеоны»… — пропел он, любуясь творением рук своих и лукаво поглядывая на замершую в суровом молчании Росауру. — Мальчишки, мисс Вэйл, что с них взять. Им всего четырнадцать. Марч — единственный мальчик с пятью сёстрами. Из Флинта отец куёт правозащитника, а тот о квиддиче мечтает. Они пытаются сбросить напряжение. Хотят быть значимыми сами по себе, а не за счёт тех достижений, которых ждут от них родители. А кто нет?..

— И что ж им, попускать это всё?

— Снисходить, — улыбнулся Слизнорт. — Дайте им понять, что вы видите их потенциал. Загружайте их, но творчески, чтоб они чувствовали себя не рабами на галерах, а покорителями горных вершин.

— Всё это очень поэтично, сэр, но едва ли Марч и Флинт покорят вершину, если не научатся правильно шнуровать ботинки. А это дело муторное, не спорю. Но, видите ли, моё затруднение даже не в том, что мой предмет так уж скучен или сложен. Дело как раз в том, что их стремление казаться лебедями, как вы сказали, переходит все границы. Если я буду давать им чувствовать себя ещё более особенными, чем они уже о себе возомнили, боюсь, это приведёт к печальным последствиям.

Слизнорт покачал головой.

— Они эпатируют, потому что в глубине души уязвлены.

— Что же их уязвляет?

— Инаковость, — улыбнулся Слизнорт. — Самое большое их желание — принадлежать стае. Иметь что-то общее со всеми. Даже одиночки в глубине души ищут признания. Ради этого они готовы на всё.

Он накрыл котелочек крышечкой и отнёс его на подставку с нежными лепестками синего пламени рядом с другими котелками, что побулькивали зельями, которые нужно было поддерживать в определённой кондиции, и принялся помешивать каждое особой ложкой. Когда Слизнорт с нарочитым пиететом приподнимал очередную крышку, кабинет наполнял удивительный запах: то свежесть горного воздуха, то горечь увядшей розы, то соль морского бриза, то сладость растопленной карамели, то… резкая вонь дешёвых маггловских сигарет.

Росаура даже закашлялась. Слизнорт покосился на неё с любопытством, замерев над серебряным котелком с крышкой в руках. Запах усилился, и Росаура раздражённо направилась к выходу, пробормотав:

— Они там что, совсем уже, под дверью курят?..

— Куда же вы, мисс Вэйл! — удивился Слизнорт.

Росаура замерла.

— Вы разве не чувствуете?

— Чувствую некоторое беспокойство, когда смотрю на ваше рассерженное лицо.

— Да дымит кто-то! Наверное, у вас под дверью…

— Дымит! Батюшки!

Слизнорт грохнул крышку и взмахнул палочкой. Запах тут же ослаб. Слизнорт покачал головой:

— К счастью, ничего не дымит, моя дорогая. Не пугайте так старика. А под дверью никого нет, меня бы уведомили, — и Слизнорт повёл бровью в сторону небольшого зеркала в позолоченной раме, в котором не отражалось ровным счётом ничего. Продолжая косить на Росауру, он снова снял крышку с котелка…

— Да вот же, какой-то кошмар! Может, у вас там что-то пригорело?

Слизнорт задержал на ней заинтересованный взгляд и хмыкнул.

— Подойдите чуть ближе, мисс Вэйл. Здесь что-то пригорело?

Росаура шагнула ближе и снова закашлялась.

— Ужасно! Что это за…

— Хм, полагаю, вы сами скажете, если заглянете в котелок.

Росаура, борясь с желанием зажать нос, наклонилась ближе и с подозрением поглядела на зелье янтарно-жёлтого цвета. Ощущение было, словно сигареты кинули в него подожжёнными, и они всё ещё курятся где-то в глубинах котла.

А потом до неё дошло.

Вся она залилась краской, точно свёклой её обмазали.

Добил её насмешливо-сочувствующий взгляд Слизнорта.

— Ну, не обессудьте, милая моя, кто из нас не без вредных привычек!

Росаура выскочила из кабинета, оставив Слизнорту возможность тихонечко посмеиваться над котелком Амортенции, сильнейшего любовного настоя, которая пахла для каждого особым ароматом. Для Росауры, увы — дешёвыми маггловскими сигаретами, что имел вредную привычку курить Руфус Скримджер. Тот угрюмый мракоборец с янтарными глазами…

Когда приходило его письмо, Росаура проводила за письменным столом всю ночь, чтобы расшифровать, а после и ответ написать. С неё семь потов сходило, пока она выверяла поворот ножки каждого пляшущего человечка, и чувствовала себя монахом-писцом, запертым в тёмной келье, что порой доводило её до бешенства, но темп работы приучил её взвешивать каждое слово — ведь поначалу цена ему была добрая минута. Поначалу она писала ему с вопросами и уточнениями по наработкам. Они действительно стали ей большим подспорьем на занятиях с шестым и седьмым курсом, даже сама Макгонагалл почти не нашла, к чем придраться, когда Росаура показала ей составленные по ним планы уроков, однако требовали хорошей подготовки, поскольку уровень магии, предлагаемый для освоения, был весьма высок. И Росаура обнаружила, что ей сложно вычленить из ладно составленного курса задания исключительно по Защите. Действительно серьёзная магия, которую следовало осваивать мракоборцам, была междисциплинарна. Росаура сомневалась, что шестикурсники смогут потянуть такую нагрузку… и что она сможет толково разъяснить, что к чему.

Поэтому комментарии и советы Скримджера стали для неё остро необходимы, и она принимала их с благодарностью, но стоило признать, что касалась она не только рабочих вопросов. О, ночи становились длиннее, и её письма к нему исправно занимали несколько листов — тогда как его послания к ней оказывались до зубного скрежета лаконичными, даже сухими, но…

Ведь он писал ей. Поначалу сдержанно, откликаясь на её письма. Но постепенно всё чаще, порой даже не дожидаясь её ответов.

Сентябрь шёл навстречу октябрю. Росаура вполне обвыклась, пусть каждый день нет-нет да происходило что-то, заслуживающее отдельной серии в остросюжетном триллере, который следовало снимать в школьных стенах. Она жила как на американских горках, разве что чуть освоилась в хлипкой вагонетке, которая мчала её по изогнутым рельсам. И главной отдушиной Росауры были всё же не посиделки с Трелони и не грубая забота мадам Трюк, но переписка. И хоть Росаура не могла излить все свои переживания, связанные с школьной жизнью, не могла расписать все конфузы и фиаско, которые она претерпевала по десять раз на дню, всё равно она открывала Руфусу Скримджеру больше, чем, чего уж греха таить, родному отцу.

И оправдывала себя под строгим взглядом Афины тем, что бережёт отца, который воспринял бы всё слишком близко к сердцу.

Ведь если рассудить, Скримджер вёл себя с ней точно так же, берёг её от слишком неприглядной прозы своей нелёгкой службы и на каждый её вопрос о нём он неизменно отвечал: «Ничего, порядок», и больше ни строчки, ну разве что-то вроде: «Лонгботтом (с каким упорством он выписывал эту сложную фамилию вместо краткого «Фрэнк»!) вышел на вызов в мантии со следом от утюга. Мы ему говорить, конечно, не стали». Или: «В штабе завелись блохи, и Грюм обвинил во всём молодого Сириуса Блэка. Говорят, он держит огромного чёрного пса, а сам тоже патлатый, как барбос, вот и принёс блох. Лонгботтом пригрозил мне и Блэку принудительной стрижкой. Сам он последнюю неделю ходит небритый: следы отцовства всё больше проступают на его лице». Или: «Лонгботтом пятый день сокрушается, что не назвал сына Шерлоком. Бравирует, что они с женой ещё поработают над тем, чтобы исправить ситуацию».

Порой, слишком усталая, чтобы играть в шпионов, она забиралась в постель, но ещё полночи разглядывала послание Скримджера. Или лучше сказать, любовалась… В неровном отсвете свечи маленькие чернильные человечки вправду будто отплясывали неведомый танец. О чём же был этот танец? Не в силах разгадать шифр, она вникала в линии черт, нащупывая подушечками пальцев точки, где перо впервые касалось бумаги, прослеживала каждый его краткий, чёткий взмах. «Умеет ли он рисовать?» — гадала Росаура. Отец, отправляясь в путешествие или даже пеший поход, всегда брал с собой тетрадь и на привалах делал лёгкие наброски карандашом или пером, и Росаура восхищалась, как незамысловатые линии, стремительные, даже поспешные, ладно складывались в узнаваемый образ. Сама Росаура больше увлекалась фотографией, причем маггловской. Техника не работала в пространстве, насыщенном магией, и вся коллекция фотографий Росауры пополнялась в те два месяца, которые она проводила на каникулах в обычном мире. Преимущественно — в путешествиях с отцом. Отца она и попросила выслать ей маггловский фотоаппарат. Это было, конечно, несколько рискованно — за колдовством с маггловской техникой пристально следил особый Отдел по контролю над использованием изобретений магглов, но Росауру захлестнул азарт, и она рассудила, что небольшое волшебство для проявления плёнки и придания фотографиям цвета едва ли может послужить поводом для беспокойства.

В одно из воскресений Росаура вышла за территорию Хогвартса и поднялась на склон взгорья, укрытого седым мхом, откуда на древний замок открывался прекрасный вид. Маггловский фотоаппарат, как Росаура и предполагала, не смог запечатлеть ни Хогвартса, ни квиддичного поля, ни одинокой башенки-совятни, ни десятков чёрных фигурок студентов, что гуляли по окрестностям в тот солнечный день, но один только северный пейзаж завораживал. Проявив плёнку, Росаура прикоснулась к карточке палочкой и впрыснула в чёрно-белое фото свежих красок. Получилась почти что почтовая открытка. Её Росаура отправила, сделав подпись безо всяких шифровок: «Угадай, что».

Он вернул ей открытку с дорисованным силуэтом замка. На башнях колыхались зачарованные чернильные флажки. Росаура ахнула от восторга. На обратной стороне открытки значилось:

«Лонгботтом водрузил стяги».

«Стяги»… Как же это по-гриффиндорски.

Росаура сама написала ему с предложением о встрече. Надежды было мало: судя по его письмам, он почти всегда дежурил по выходным, а в будни она при всём желании была бы просто не в силах выйти куда-то из замка после шести уроков.

Но она рискнула.

И он отозвался.

1) Известно, что Артур Конан-Дойл после гибели сына на фронте Первой Мировой войны, ударился в спиритизм и даже посвятил этой теме несколько обширных трудов

Вернуться к тексту

2) В их глазах (фр.)

Вернуться к тексту