Рукопись, которую никогда не найдут (джен)

Доктор Ватсон вернулся с афганской войны,

У него два раненья пониже спины,

Гиппократова клятва, ланцет и пинцет,

Он певец просвещенной страны.

Мария Галина

Я и не заметил, как по-настоящему состарился. Рука, которая когда-то уверенно держала оружие, теперь едва управляется с пером. Впрочем, у меня нет охоты жаловаться на судьбу.

Было время, я чувствовал себя несчастным и беспомощным. Я мог бы счесть, что жизнь обошлась со мной несправедливо. Но я вернулся с войны и уже знал, что справедливости на свете нет.

Потом мне повезло встретить друга, пережить вместе с ним множество невероятных приключений и неожиданно прославиться в качестве его биографа. Я написал достаточно, чтобы читатель мог составить представление об этом удивительном человеке. Написал «последний рассказ», потом «самый последний», потом «на этот раз действительно последний». Для того, что я излагаю на этих страницах, названия не осталось.

* * *

Мы были знакомы уже несколько недель, жили в одной квартире, даже раз или два вместе ездили в театр, но я все еще мало знал о человеке, с которым виделся ежедневно. Я не считал возможным навязываться с прямыми расспросами, хотя кое о чем, конечно, догадывался.

Однажды вечером я вернулся с прогулки и случайно услышал обрывок разговора из-за неплотно прикрытой двери в гостиную: молодая девушка горячо благодарила моего компаньона за то, что он спас ее от ужасной опасности. Признаться, мне очень хотелось услышать и остальное, но это было, разумеется, невозможно.

В другой раз в опере с ним раскланялся человек, в котором я узнал государственного деятеля, занимающего важный пост в британском правительстве. Как ни мимолетно было выражение удивления на моем лице, мой приятель заметил его и вопреки обыкновению счел нужным пояснить, что в свое время он имел честь оказать небольшую услугу этому достойному джентльмену.

Небольшую услугу. Что ж, я умею уважать чужие секреты, в особенности профессиональные.

То, о чем я хочу рассказать, произошло в самом начале необыкновенно холодного марта. День был промозглый и ветреный. Я встал поздно и в дурном настроении. Мой сосед по квартире, очевидно, собирался заниматься своими загадочными делами, а мне предстояло бесцельно убивать время. Однако этот день преподнес нам обоим много неожиданностей.

Мой компаньон был оживлен и весел. Пока я завтракал, он сообщил, что заказал на вечер ложу в опере, и предложил поехать туда вместе. Я охотно согласился и завершил трапезу в гораздо лучшем расположении духа.

Днем я вышел на свою обычную прогулку и бродил по улицам, пока сырость и ранние сумерки не вынудили меня вернуться.

У дверей нашей квартиры топтался посыльный, который принес адресованный мне конверт. С письмом в руках я прошел в гостиную. Мой приятель сидел в кресле, прикрыв глаза, и рассеянно водил смычком по струнам скрипки, которую держал на коленях. От его утренней веселости не осталось и следа.

— Очень хотел поехать с вами в театр, — сказал я, — но, увы, не смогу. Должен навестить свою пациентку.

— Решили вновь заняться частной практикой? — спросил он, не поворачивая головы.

— Не совсем так. Это моя старая знакомая, миссис Хэвишем, мнительная дама преклонных лет. Она не доверяет врачам и хочет услышать мое мнение о своем состоянии, которое сегодня резко ухудшилось. Этот ужасный туман… Словом, миссис Хэвишем просит навестить ее после обеда. Не могу ей отказать. Боюсь, вам придется ехать одному.

— Очень хорошо, — ответил он и тут же забыл обо мне, погрузившись в размышления.

Несколько уязвленный равнодушием и даже, как мне показалось, облегчением, с которым он воспринял эту новость, я молча ушел к себе.

Через несколько минут я спустился в прихожую, чтобы взять из кармана пальто газету, и с удивлением увидел своего компаньона в дорожном плаще, надевающего охотничью шляпу с двумя козырьками.

— Вы уже не едете в оперу? — спросил я.

— Что? Нет, уже нет. Опера отменяется, я отправляюсь на небольшую загородную прогулку.

Я изумился еще больше:

— Погода не очень располагает к прогулкам, особенно за городом.

— Не волнуйтесь, доктор. Я тепло одет и не боюсь простуды.

— Далеко едете?

— Нет, рассчитываю вернуться сегодня поздно вечером.

— Передать хозяйке, чтобы оставила для вас ужин?

— Пожалуй. Благодарю вас.

Из окна я видел, как он пересек улицу и, не дожидаясь кэба, стремительной походкой направился в сторону вокзала.

Вторую половину дня я провел у миссис Хэвишем. К счастью, самочувствие этой милой женщины оказалось значительно лучше, чем можно было заключить из письма. Она расспросила о моем собственном здоровье, делах и квартире и в свою очередь вывалила на меня ворох сведений о каких-то общих знакомых, чьих имен и родственных отношений друг с другом я бы не припомнил под страхом смерти. Я выписал безобидный рецепт (мне нечего было добавить к заключению моего коллеги, к которому миссис Хэвишем обращалась ранее), выпил чаю и пошел домой.

В доме миссис Хэвишем было слишком жарко натоплено, и я жадно вдыхал холодный воздух, шагая по опустевшей улице. Туман как будто стал гуще, фонари в темноте превратились в мутные пятна. Редкие прохожие шли ссутулившись, отворачивая лица от порывов ветра. Я военный человек, не боюсь крови и выстрелов, но мне вдруг стало не по себе. Если существует загробная жизнь, то так, должно быть, выглядит ад: сырая белесая мгла, сквозь которую безмолвно бредут души умерших, навсегда отлученные от солнца, света и радости.

Взглянув на часы (для этого пришлось зажечь спичку), я решил сократить путь, прибавил шагу и свернул в знакомый переулок. И сразу натолкнулся на человека с фонарем в руках.

— Стойте, сэр! Вам сюда нельзя, — сказал он, подняв фонарь повыше и бесцеремонно светя мне прямо в глаза.

Я был почти ослеплен, но сумел разглядеть полицейскую форму и постарался умерить раздражение в голосе.

— Послушайте, в чем дело?

— Проходите, сэр, не задерживайтесь.

— Но что случилось? Кто вы такой? Да уберите же фонарь!

Полицейский, должно быть, уловил в моем тоне привычку командовать, потому что тотчас ответил:

— Констебль Уиггинс, сэр. Это место преступления, сэр. Здесь убили человека, — он опустил руку с фонарем.

Дальше констебль говорил что-то еще, но я его не слышал: мое внимание было приковано к убитому. Высокий худощавый человек лежал ничком, на мокрой мостовой темнело расплывшееся пятно — кровь. Орудия преступления не видно, но на спине, похоже, глубокая колотая рана, плащ порван. Хорошо знакомый темный плащ, а на голове — охотничья шляпа с двумя козырьками.

— Стойте, сэр! Да что же вы… Ничего нельзя трогать!

— Позвольте мне, я врач… это мой друг…

— Вы ему ничем не поможете. Он мертв. Слышите?

Да, он был мертв. Я врач, я знаю, как это выглядит.

— Ну что, все в порядке? Можно вас отпустить?

— Да, да, — я шагнул в сторону.

— Вы, стало быть, знаете его? — спросил констебль, убедившись, что я взял себя в руки.

— Знаю… знал. Когда это случилось?

— Не могу сказать, сэр. Женщина, которая живет в соседнем доме, шла здесь и увидела его. Том повел ее в участок. Да вот и он. Эй, Том, долго же ты ходишь!

К нам подошел еще один полицейский.

— Послушайте, — сказал я, осененный внезапной идеей, — надо вызвать сюда инспектора Скотленд-Ярда… — от волнения я даже не сразу вспомнил его имя. — Он тоже знал… убитого.

В конце концов мне удалось убедить их, и Том отправился за инспектором, а мы с констеблем остались ждать.

Минуты тянулись одна за другой, тяжелое чувство все сильнее сжимало мое сердце. Наше знакомство было слишком кратким и поверхностным, чтобы остро переживать утрату. Но я все смотрел на рану в его спине и чувствовал, как в моей собственной груди разрастается черная пустота.

Констебль, по-видимому, тоже впал в оцепенение, и мы оба вздрогнули от неожиданности, когда из тумана выступили две фигуры. В одной из них я узнал инспектора и шагнул ему навстречу, собираясь что-то сказать (ни тогда, ни после я не смог бы ответить на вопрос, что именно хотел ему сообщить). И лишь затем разглядел его спутника. Это был мой сосед по квартире, живой и невредимый. Туман вдруг сгустился до полной темноты — я едва не потерял сознание от потрясения и еле устоял на ногах.

— Вы в порядке, доктор? — спросил мой приятель участливо.

Я схватил его за руку, не веря своим глазам.

— Вы живы!

— Разумеется, я жив. И приехал из-за города даже раньше, чем рассчитывал. Мы с инспектором вместе занимались расследованием одного дела и вернулись как раз вовремя, чтобы услышать печальную новость о моей смерти.

Он отвечал мне, но его внимательный взгляд был прикован к телу на мостовой.

— Тот человек, убитый… — я замолчал.

— Чертовски похож на вас, сэр, — закончил констебль, озадаченно поглядывая на моего приятеля, по-прежнему одетого в темный плащ и охотничью шляпу.

— Кто-то хотел вас убить! — воскликнули мы с инспектором в голос.

— Меня? О нет. Этот наивный маскарад может ввести в заблуждение лишь случайного свидетеля, но не преступника, который выслеживал жертву. Нет-нет, убийца прекрасно знал, что делает. Он хотел расправиться именно с этим человеком.

— Так вы знаете, кто это? — спросил я, указывая на убитого.

Мой приятель наклонился над телом, внимательно осмотрел его и выпрямился с выражением отвращения на лице.

— Его имя Чарльз Огастес Милвертон. Осмелюсь утверждать, что это был худший человек во всем городе. Король шантажистов, в своем роде гений. Он держал в страхе множество людей, чьими тайнами ему удалось завладеть, терзал их души и умножал свое и без того несметное богатство. При этом вы вряд ли слышали о нем, инспектор. Милвертон вел свои гнусные дела осторожно, и представителям закона нечего было вменить ему в вину.

— Нет, почему же, — пробормотал инспектор, — я слышал, конечно. Уиггинс, к телу никто не прикасался?

— Нет, сэр, никто. Женщина, которая увидела его, старалась держаться подальше, а Том сразу смекнул, что перед ним покойник, и позвал меня. Этот джентльмен, — констебль оглянулся на меня, — ему я тоже сказал, что не надо ничего трогать.

— Значит, преступник забрал оружие, которым нанес рану, — заключил инспектор, бегло оглядев убитого и мостовую, на которой он лежал.

— Все же убийца оставил нам достаточно улик, по которым можно установить его личность, — сказал мой приятель. — Это был… — его взгляд уперся в землю под моими ногами, — доктор, вы затопчете следы, будьте любезны сделать шаг назад. Это была женщина. Часть пути сюда проделала в кэбе, затем шла пешком. Немного прихрамывает, очевидно, потому, что надела новые неудобные туфли. Высокая брюнетка, отменного здоровья, увлекается верховой ездой. Была одета в темный плащ с капюшоном, лицо, скорее всего, прикрыто вуалью. Под плащом темно-красное шелковое платье.

— Ну уж это слишком, черт возьми! — воскликнул инспектор. — Ладно, про туфли вы поняли по следам, брюнетка — ну, если на одежде убитого остался ее волос… Но как вы можете знать, какого цвета ее платье?

— Очень просто. Смотрите, — мой приятель протянул к фонарю раскрытую ладонь.

Мы склонились над ней, едва не стукнувшись лбами.

— Красная шелковая нить, он зацепился за нее ногтем. Скорее всего, ухватил нападавшую за рукав, сопротивляясь. Символично, не правда ли? Убийство багровой нитью проходит сквозь бесцветную пряжу жизни.

— И вы видите свой долг в том, чтобы распутать эту нить, верно? — спросил я, отирая пот со лба. В этот вечер мне впервые довелось увидеть, как работает этот человек, и я был весьма впечатлен.

Вместо ответа он повернулся к инспектору:

— Если вы закончили с осмотром, тело можно убрать. Ни к чему оставлять его здесь до рассвета.

Инспектор был вынужден согласиться и отправил Уиггинса в участок, чтобы организовать перевозку трупа.

— Значит, высокая брюнетка, — подытожил инспектор, когда шаги Уиггинса затихли вдали, — в темном плаще и вуали. Под плащом платье…

— Цвета свежей крови, — подсказал я.

— Не можете без драмы! — насмешливо отозвался мой приятель, и я вдруг тоже улыбнулся против воли, забыв, что мы находимся на месте преступления.

— Ну хорошо, цвета очень спелой садовой земляники.

Инспектор посмотрел на нас с недовольством.

— Нет, это не могла быть женщина, — сказал он упрямо.

— Почему вы так думаете?

— Этот Милвертон, судя по всему, не был обделен физической силой. И если он и впрямь был так ужасен, как вы говорите, то чтобы справиться с ним, нужны сила и хладнокровие.

— Почему вы думаете, что женщины лишены этих качеств?

— Если это и впрямь женщина, она здорово рисковала.

— Значит, у нее был веский повод пойти на этот риск. И достаточно решимости, чтобы не дрогнула рука. Представьте, что ее жизнь разрушена или вот-вот рухнет, что она потеряла или готова потерять близких. Перед лицом таких утрат самые мирные люди обретают способность мстить, хладнокровно и безжалостно.

— Вы считаете, что мотив преступления — месть? — недоверчиво спросил инспектор.

— Конечно. Это очевидно, как если бы преступник написал слово «месть» кровью на стене.

— Но это странное совпадение, — вмешался я, — то, что он был одет в похожий плащ и точно такую же шляпу, как у вас. Оно не дает мне покоя.

— Ничего странного, если знать, в чем тут дело, — мой приятель невесело улыбнулся. — Я сам впервые услышал об этом не так давно от одного из своих юных агентов. Милвертон уже не раз проделывал этот отвратительный трюк, стремясь замарать мое имя. Прикрываясь им и копируя некоторые детали моего внешнего облика, он приходил к жертвам и сообщал, что ему известны их тайны. Многие из тех, кто попал в его сети, слышали обо мне и моей проницательности и, не будучи знакомы со мной лично, оставались в уверенности, что я вдобавок к этому беспринципный негодяй. Заодно Милвертон лишал их возможности обратиться ко мне за помощью. Прибегнуть к услугам полиции в таких щекотливых обстоятельствах они тоже не могли. Как видите, одну из жертв это довело до крайнего отчаяния, и она решила покончить с негодяем сама.

— Отважная женщина, — сказал инспектор после короткой паузы. — А убитый и впрямь был изрядный негодяй.

— Да, — мой приятель кивнул. — И поэтому, боюсь, я больше ничем не могу вам помочь. Личная месть иногда бывает справедлива, и Милвертон получил по заслугам. На этот раз мои симпатии на стороне убийцы, а не его жертвы.

— Понимаю вас, — вздохнул инспектор. — К сожалению, я вынужден расследовать это дело по долгу службы. Впрочем, вполне возможно, что оно так и останется нераскрытым. Доброй ночи, джентльмены.

Мы вернулись домой продрогшие до костей.

— Думаете, инспектор закроет дело, не придя ни к какому определенному выводу? — спросил я, устраиваясь в кресле у камина.

— Похоже на то. И все же лучше уничтожить улики как можно скорее. Вряд ли кому-то придет в голову обыскивать вас, но зачем рисковать? Давайте сюда, в огонь… что там у вас, платок?

— О чем вы говорите? Какой платок?

— Темно-красный шелковый платок. Тот, которым вы придушили мерзавца, прежде чем вонзить ему в сердце нож.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Затем я рассмеялся:

— Вы сошли с ума! Что за глупые шутки?

— Доктор, мы теряем время. Ну хорошо, я объясню.

— Да уж, сделайте одолжение! Вы ведь только что сами сказали, что Милвертона убила женщина.

— Не было никакой женщины. Я пустил инспектора по ложному следу. Ложному, но безопасному для невиновных — никто из жертв Милвертона не соответствует этому описанию. А убили его вы.

— Что за чушь! Зачем мне его убивать?

— Ваш брат. Вы никогда не рассказывали о нем, а я не спрашивал. Но я знаю, что он погиб. Застрелился, верно? Когда-то давно он совершил проступок, в котором позже раскаивался. Уехал в далекую страну в надежде, что все забудется, но Милвертон дотянулся до него и там, и ваш брат покончил с собой, не в силах вынести давление.

Он мельком взглянул на меня и замолчал.

Я тоже молчал, ошеломленный и обезоруженный.

— Даже если у меня был повод убить этого человека, у вас нет доказательств.

— Есть, мой дорогой доктор. Вы, конечно, обеспечили себе алиби. Вы ведь сами отправили себе письмо с приглашением от имени миссис Хэвишем, не так ли? Полагаю, во время прогулки вы заглянули к ней и обещали нанести вечером визит. Однако вам нужен был предлог, чтобы отказаться от поездки в театр. Поэтому вы послали на свой адрес это письмо, получили его на глазах у нашей квартирной хозяйки и лишь после этого отправились навестить милую пожилую леди. В гостях у нее вы провернули небольшой фокус с переводом стрелок на часах. Старый трюк, но обычно неплохо работает.

— Черт возьми, откуда вы можете это знать? Вы говорите с такой уверенностью, будто сами видели, как я перевожу стрелки!

— Не видел, конечно. Меня в это время вообще не было в городе. Но это самый простой способ, если речь идет об алиби. И этого вполне достаточно, чтобы провести большинство людей, которые не ждут подвоха. Или, может быть, — он взглянул на меня с интересом, — вы придумали что-нибудь более остроумное?

— Придумываете тут пока вы, — усмехнулся я. — И я еще считал вас человеком без воображения!

— Кое в чем вы правы, — неожиданно согласился он, — это все мои личные умозаключения, и они не имели бы никакого смысла, если бы не ваши ботинки.

— Они тоже имеют отношение к делу?

— Самое непосредственное. На месте преступления остались ваши следы, хотя констебль определенно сказал, что вы не приближались к убитому. Я все понял, когда увидел их. И еще красный шелк и отметины на шее Милвертона. Красное шелковое платье — запоминающийся образ, и я постарался задержать на нем внимание инспектора. О следах удушения на шее убитого я умолчал и надеюсь, что никто не придаст этому значения. Вы хотели обойтись без крови, я понимаю. Шелковый платок — безобидный предмет, который можно носить с собой и при случае легко превратить в орудие убийства. Вы напали на Милвертона со спины. Задушить его оказалось даже легче, чем вы думали, он вцепился в платок, но вырваться не смог. В горячке схватки вы не сразу заметили, что это притворство, и лишь когда наклонились проверить, жив он или нет, услышали его дыхание. Эта уловка не помогла ему, вы оказались сильнее и на этот раз действовали наверняка. Вы врач, вы шли от пациентки и у вас был саквояж с инструментами. Среди них, конечно, ланцет подходящей формы и размера, чтобы нанести хирургически точный смертельный удар в сердце.

После короткой паузы, оставленной мне для ответа, — но что я мог ответить? — он продолжал:

— Спустя немного времени вы вернулись на место преступления. Это, вероятно, требовало самообладания не меньше, чем само убийство. Но у вас было алиби. И вы, разумеется, полагали, что если я и возьмусь за это дело, то в последнюю очередь заподозрю человека, с которым охотно делю квартиру. А теперь давайте сюда, наконец, платок. Вы ведь, наверное, еще и стерли им кровь с ланцета. Если, конечно, не успели от него избавиться, но выбрасывать такую заметную улику прямо на улице было бы недальновидно… Отлично, вижу, что вы этого не сделали.

— Вы покрываете убийцу, — сказал я, сам не понимая, вопрос это или утверждение.

— Я никогда не злоупотребляю своими способностями и влиянием, помогая неправой стороне, — ответил он, орудуя в камине кочергой.

* * *

Один мой знакомый, неглупый человек, сказал как-то раз, что бывают тайны, разоблачения которых не вынесет никакая дружба.

За долгие годы мой друг ни разу не напомнил мне о событиях того дня, ни словом, ни намеком.

А я так и не смог рассказать ему правду.

До того вечера, когда все это произошло, я ничего не слышал о Милвертоне. И мой бедный брат вряд ли был с ним знаком. Словом, до короля шантажа мне не было никакого дела. Нанося ему смертельный удар, я думал, что убиваю человека, с которым делил квартиру и которого считал виноватым во многих несчастьях. Тут мой друг не ошибся: мотивом этого преступления была месть.

Тот видный государственный деятель, которого мы встретили в опере… я отлично знал, какого рода услугу оказал ему мой загадочный сосед по квартире. Он помог вернуть похищенный документ, обнародование которого привело бы к политическому скандалу и помешало заключению важного тайного договора. Но документ был найден, талантливый сыщик получил заслуженную награду, высокомерные люди с холодными рыбьими глазами пришли к бесчестному соглашению и развязали войну в далекой восточной стране, а я похоронил в тех краях близких людей и всю свою прежнюю жизнь.

Историю о похищенном и найденном документе я слышал от одного из ее участников и знал, какую роль сыграл в ней дотошный частный детектив. Не политик, не член правительства, просто сыщик, который делал свою работу и не думал о последствиях. Бездушная шестеренка в смертоносном механизме.

Я приехал в город, где не бывал со своих студенческих лет, одержимый желанием отомстить.

Подобраться к человеку, которого я наметил своей жертвой, оказалось легко. Трудности начались, когда мы поселились в одной квартире. Я не мог убить его прямо в доме, не навлекая на себя подозрение. А мой таинственный компаньон не посвящал меня в свои дела и не брал с собой в многочисленные разъезды. Навязываться я не мог, он бы сразу почуял неладное. Следить за ним не решался, он бы раскусил меня в два счета. Время шло, жажда мщения то ослабевала, то вспыхивала с новой силой, и я не знал, что мне делать.

В тот холодный мартовский день, когда он предложил вместе поехать в оперу, я решился. Если он отправится в театр без меня, можно довольно точно угадать, в какой момент времени он окажется на темной улице один, не ожидая нападения. План, может быть, не самый удачный, но другого у меня не было.

Я отправил на свой адрес письмо от имени миссис Хэвишем, чтобы под этим предлогом отказаться от поездки в оперу, а затем провести у нее вечер и обеспечить себе алиби… передвинув стрелки часов, тут мой проницательный друг рассудил правильно.

Но он вдруг вслед за мной передумал идти в театр. Вместо этого поехал куда-то за город по своим делам, о которых я не имел ни малейшего представления. Мой план сорвался. Я все-таки отправился к миссис Хэвишем, но алиби мне было уже не нужно и никаких фокусов с часами я не проделывал. Потом я некоторое время бесцельно бродил по улицам. Из-за холода и сырости ныло простреленное плечо, но я был даже благодарен этой боли. Она напоминала о прошлом и укрепляла поколебавшуюся решимость осуществить задуманное, пусть не в этот вечер. Я уже повернул в сторону дома, когда вдруг увидел знакомую фигуру в плаще и приметной шляпе с двумя козырьками. В темноте, в густом тумане, застигнутый врасплох, я принял этого человека за того, кого намеревался убить. Я не видел его лица, но, вытирая ланцет платком, был уверен в том, что это кровь моего компаньона.

Когда я, измученный противоречивыми чувствами, вернулся на место преступления и встретил там констебля, у меня не было алиби, а в кармане все еще лежало орудие убийства. Кажется, в глубине души я был готов понести заслуженное наказание и чуть ли не стремился к нему. Но человек, в чьей смерти я винил себя, вдруг появился из тумана живой и невредимый и уверенно отвел от меня всякую тень подозрения.

Ничего этого я ему не рассказал. Не решился явить под безжалостный свет его разума язвы и рубцы своей души. Или не хотел замутить хрустальную чистоту его мира: разум и благородство так хрупки перед темной и грубой жизнью. Не знаю, как правильнее. За годы нашей дружбы я привык смотреть на вещи с двух сторон.

Сегодня холодно, совсем как в тот день. Рука болит: я долго писал, уже отвык от этого.

Война меняет людей. Я видел то, чего никто не должен видеть. Я знаю, что справедливости на свете нет, но есть кое-что другое. Я дважды избежал гибели. Один раз — пыльным летним днем, когда товарищ вынес меня с поля боя. И второй раз — в тот промозглый весенний вечер, когда мой друг бросил в огонь шелковый платок цвета свежей крови… или очень спелой садовой земляники.