Колобок-тёмный бок (джен)

Жил-был старик со своею старухою у самой окраины тёмного леса. Просит как-то старик: — Испеки-ка мне, старая, колобок!

— Из чего печь-то? Муки нету.

— Э-эх, старуха! Завтрева привезу! А покуда по коробу поскреби, по сусекам помети, авось муки и наберётся.

И завалился на печку, старый ухарь. А она, “старуха”, между прочим, на пять лет его младше! И такая обида, горькая, кусачая, вдруг взяла её, душу очернила да посолонила глаза… За всю жизнь с согнутой спиной у корыта, да с ухватом у печи, да с серпом в поле, да ночи без сна над люлькой давно выросших деток. И ни разу за всю жисть не подарил ведь ничего, ирод: ни пряничка печатного с ярмарки не привёз, ни бус красных, ни платочка.

Села старуха на лавку, руки на колени уронила. По хозяйству ноги не идут. А не испекёшь — бурчания потом не оберёсси. Вздыхает старуха, а бредёт скрести по сусекам. Наскребла горсти две муки пополам с опилками и пылью. В самый раз для муженька. Замесила тесто на скисшей надысь сметане, плюнула, изжарила на прогорклом масле — другого-то нет. Чёрный получился колобок, весь в пригарках, а внутри сырой. Махнула старуха рукой и положила колобок на окошечко простыть. Птицы не унесут, крысы не позарятся, чай, на такую вонючую страхолюдину.

А Колобок полежал-полежал да вдруг и покатился — с окна прямо на двор. Высоко падать, а он, как блин, сплющился, спружинил и уж снова круглый. Только масляные бока припылились дворовой грязью. И покатился всё дальше, и дальше, и дальше — вон со двора, в самый тёмный лес.

Катится Колобок по едва заметной тропке, а навстречу ему Заяц. Ухо набекрень, глаза дикие, голодные. Увидал Колобка и тараторит:

— Колобок, Колобок, я тебя съем!

— Съешь, — соглашается Колобок. — Но прежде я тебе песенку спою.

Я Колобок, Колобок!

Я по коробу скребён,

По сусеку метён,

На сметане мешён,

Да в масле пряжён,

На окошке стужён;

Я от дедушки ушел,

Я от бабушки ушел,

А от тебя, Зайца, не судьба уйти!

А голодный Заяц хвать его за тёмный бок! Откусил полный рот — здоровая вмятина осталась. И поскакал в лесную чащу, припадая на одну ногу. А Колобок покатился дальше — кратер на боку, как у Звезды Смерти. И только слышится, как Заяц позади надсадно закашлял, а после пошуровал по лесу кору на молодых деревьях глодать, перекусывать молодые побеги да головки цветов сшибать.

Катится Колобок дальше, а навстречу ему Волк.

— Колобок, Колобок, я тебя съем!

— Съешь, — не перечит Колобок. — Но прежде я тебе песенку спою.

Я Колобок, Колобок!

Я по коробу скребён,

С пылью, грязью метён,

На прокисшем мешён,

На прогорклом пряжён,

Сквозняком я стужён;

Я от дедушки ушёл,

Я от бабушки ушёл,

Я от Зайца ушёл,

А от тебя, Волк, не судьба уйти!

Волк не понял ничего и хвать его за второй тёмный бок! Всю глотку набил с голодухи. И ну дохать! Колобок же покатился дальше, как щербатая луна, на кочках подпрыгивает. Позади него Волк деревья подрощенные дерёт, воет так, что кровь в жилах стынет, да ищет, кого бы цапнуть.

А Колобок катится по лесной тропке, только чёрный след за ним стелется. И вдруг навстречу ему Медведь.

— Колобок, Колобок, я тебя съем! — ревёт.

— Съешь, — предвкушает Колобок. — Но прежде я тебе песенку спою.

Я Колобок, Колобок!

По останкам скребён,

С перематом метён,

На плевке я мешён,

На слезах злых пряжён,

Хладным взглядом стужён;

Я от дедушки ушёл,

Я от бабушки ушёл,

Я от Зайца ушёл,

Я от Волка ушёл,

От тебя, Медведь, не судьба уйти!

Послушал Косолапый странную песенку, почесал в затылке, ну да пузо бурчит, есть велит. И хвать Колобка прямо за мордку! Не жуя, проглотил, только чёрные крошки в шерсти запутались. Постоял с минуту под пытливым взглядом останков Колобка… Но и Мишеньку проняло — побёг в лес с диким рёвом. А Колобок, проводив его хищной ухмылкой, покатился дальше. Позади треск ломаемых деревьев-великанов, сучья-ветки летят, птицы в страхе разлетаются, бросают гнёзда… А Колобок плотоядно усмехается, глаза красным светятся, рожа — как у Терминатора недобитого.

Катится-катится он дальше, уж ни троп, ни лужаек впереди — самая глухая чаща, а в её центре — дерево в три обхвата, сердце леса. И сидит перед ним на двухсотлетнем пне, как хранительница некоего последнего рубежа, Лисица о девяти хвостах.

— Колобок, Колобок, — мурлычет она ласково, — я тебя съем?

— Съешь, съешь! — в экстазе шепчет Колобок. — В самую сердцевинку червоточина! Но прежде я тебе песенку спою.

Лисица склоняет голову набок, улыбка на тонких губах. А Колобок уж спешит расстараться.

Я Колобок, Колобок! — угрожающе хрипит он. -

По останкам скребён,

Я с досадой метён,

Я на злобе мешён,

На обиде пряжён,

Никому не нужён,

Тёмный бок обожжён.

Я от дедушки ушёл,

Я от бабушки ушёл,

Я от Зайца ушёл,

Я от Волка ушёл,

От Медведя ушёл,

А к тебе, Лиса, рок зовёт прийти!

— Славная песенка, — журчит Лисица. — Век бы слушала, да голод об живот когти точит. Приди же ко мне, мой миленький, мой вкусненький, мой тёмненький!

Кругом апокалипсис гремит-лютует, а Колобок уж и слюни распустил — прыг ей на длинный нос. А она его — ам и съела, целиком! Вместе с бесстыже-злобными красными глазищами. Судорога прошла по стройному телу, вытянулся к небу и оторвался средний хвост. И упала замертво Лисичка, только поплыл воздушной тропкой чей-то будущий охотничий трофей — богатый хвост. Никому в руки не дался, доплыл прямиком до окраины леса, где старик и нашёл прекрасный лисий мех — бронзой и королевским пурпуром отлив. Довольный, принёс своей старухе.

— Вот, старуха, смотри какая диковина — медью кроваво-красной наливной хвост горит! Мог бы на базар снесть, денег бы выручил уймищу, ан-нет, тебе! Всё тебе! И не пили же впредь! Золотая ты моя…

Старуха тронула шелковистый волос, прижалась щекой к огненно-рыжей шерсти и заплакала навзрыд, уткнувшись в грудь остолбеневшему деду. Вспомнились и ласковые слова, и помощь по хозяйству в чисто бабьей работе, и подарочки.

— Золотой ты мой!

И вышла со слезами и горечь, и злоба, и обида. Оба отправились они спать на печку и уснули, обнявшись, как тридцать лет назад и три года.

А утром женщина встала спозаранку, взяла белой муки, за которой муж давеча съездил, замесила тесто на свежей сметане да с весёлой песней и изжарила колобок на ароматном масле. Да положила на окошко простыть. Села за стол с вышитой скатертью, лисий хвостик наглаживает и мечтает.

Раскудахталась вдруг курочка Ряба — обрадовалась женщина, что первый раз яичко народилось. А то сколько зерна уж скормила дармоедке! Вот и на лад, кажись, всё пошло… Не стерпела женщина — пошла на яичко глянуть: большое али маленькое? Но это уже совсем другая история.

А Колобок полежал-полежал на окошке… Да и остался лежать. Только говорят, что с тех пор в тёмном лесу повадилась чу́дная лисица шастать: восемь хвостов рыжих, а один — золотой.