Король. Королева. Фатум (гет)

Поверь, ты ещё слишком молода.

Ты — подарок судьбы с золотыми кудрями,

Что растут как виноградная лоза.⁽¹⁾

Хэмптон-Корт бывает тосклив пасмурным летом. Безжизненный шелест сухих страниц, чернильные пятна темнеют на пальцах. Старый деспот, этот неподдающийся древнегреческий, суров и не склонен к поблажкам. Уже испил у страдальца-ученика крови больше, чем Темза — дождей у небес, а всё ему мало. Бесконечные диалоги Платона...

Одинокий странник — проскочивший в окно луч солнца — золотит переливами локоны леди Джейн Грей. То лавровым венцом прикинется, то короной. Затянутый урок мгновенно преображается. Картина-то занимательней любой философии. А как блестят эти ланьи глаза... устремлённые только к книгам. Вовсе не к принцу. Какая беспечность с его стороны. Нельзя отвлекаться! Иначе худо придётся Барнаби⁽²⁾, без вины виноватому.

А у неё всё бойко и без запинки, на всё есть ответ, ловко складывает фразы из слов. Пока от него ускользают разумные мысли. Как это так — ровесники, родились едва не день в день, а она умудрилась его превзойти?

Леди Джейн Грей в конце концов раскрывает тайну.

«Основа всякой мудрости есть терпение. У меня его за двоих — но куда меньше таланта, которым богаты вы».

«Поделитесь тогда терпением. А я, так и быть, поделюсь талантом».

Уловка, хитрость очевиднее некуда, но кто откажет принцу Уэльскому?

К удивлению Эдуарда, наедине с леди Джейн Грей ничего не бывает скучно. Говорить на греческом по вторникам, по четвергам — на латыни. И один любой вечер отводить на чтение Аристотеля. С ней и деспот обнажает истинную личину: всего-то ветхий старец, не способный сопротивляться живому уму. Поддаётся, как воск тяжёлой печати. Пройдёт время — принц и леди будут соревноваться, кто задаст вопрос посложней, а кто ответит поинтересней — не на родном языке.

«Корни образования горькие, но плоды сладкие», — кротко улыбается леди Джейн.

Про то, сколько горечи в своё время вкусил Эдуард, теперь безупречно владеющий греческим, она никому не расскажет.

Ему тоже будет о чём никому не рассказывать.

О том, как «леди Джейн» в одночасье превратилась в «кузину». Как впервые при нём не сдержала слёз, поклонившись, как своему королю, не принцу — после безумной истории с Томом Кенти, когда всё наконец вернулось на место. («Я знала, чувствовала, что он не лжёт, что это не ты, но побоялась, глупая, что за такие слова мне головы не сносить»). Потом она со смехом сквозь те же слёзы поведала, как Том хотел угостить её ломтем свинины, припрятанным в сундуке для хранения королевской печати, и до чего ужасна его латынь: решительно невозможно слушать.

Как она впервые не удержалась в седле на прогулке — чего-то взбрыкнула лошадь — и так устыдилась, когда он вовремя подхватил её, неожиданно в его руках хрупкую, стянутую жёстким корсетом, как птица неволей: куда было биться сердцу?..

Как в благодарность всё же вручила ему шёлковый платок с вышитым своим вензелем, пахнущий терпкой сладостью роз из садов Хэмптон-Корта. Нет, ещё лучше. И это всё, что осталось Эдуарду на время разлуки. Когда мать увезла Джейн в Лестершир.

Возвратившись, в добром здравии она Эдуарда уже не застала. На сей раз не уронила ли слезинки, смиряясь с его угасанием, но искусала себе все губы, сжимая в руках тот самый, теперь вернувшийся к ней платок. Мучительно ей, наверное, было взирать на исхудавшую бледную тень вместо юного, красивого короля, которому ещё жить да жить. Теперь он и руку с трудом отрывал от постели: настолько тело скосила слабость. Всего лихорадило беспокойно, так порывался ей сказать что-то важное, предостеречь, но вспомнить не мог никак. Смотрел в это благородное лицо неотрывно и помнил лишь свет, в мелких кольцах кудрей игравший золотом, пока шёл долгий урок древнегреческого. И ведь тогда уже, годы назад, она была...

«Джейн».

Жалкий хрип лёгких — больше, чем слово.

Этого бы ни за что не позволила себе леди Джейн Грей, не осмелилась бы кузина, но Джейн совершила дерзость немыслимую. Скорее, пока на миг отвернулся придворный лекарь! Склониться над впавшим в забытьё королём, приложить платок к покрытому испариной лбу, тронуть бескровные губы незримой печатью прощания. Не думала, просто знала: так надо.

«Sola gratia».⁽³⁾

Эдуард VI ушёл тихо. В гробу он казался Джейн мирно спящим. И это было не столь иллюзорно: самый крепкий сон — вечный. А вот её затишье длилось недолго.

Король умер, да здравствует...

Позже Джейн довелось встречать его ещё дважды — и оба раза уже в других, мрачных стенах. Она не позволяла себе обмануться: настоящего давно в этом мире нет, вокруг снуют фантомы, предвестники рока. Первый явился к темнице спасителем, переодетым в священника; просил сбежать с ним, пока не поздно. Зачем? По велению сердца? Однако Джейн не тронулась с места. Лицо в тени плаща было зеркалом Эдуарда, таким знакомым и совершенно чужим ей. Нет пытки хуже, чем глядеть на него. Видеть то, чего больше нет. А вот второй, похоже, сам просил утешения. Она проснулась от звуков плача, больше похожих на эхо. У кровати стоял встревоженный мальчик в одеждах принца, напомнивший Эдуарда. Обнимал кого-то пониже ростом. Было в безвинной их чистоте что-то смутно зловещее. Стоило Джейн шевельнуться, как полупризрачное видение растворилось в густом от сырости воздухе. Она без страха прочла молитву.

«Любит злой рок принцев Англии. Но мой Эдуард хотя бы обрёл покой, чего не скажешь об этих неприкаянных душах».

Последняя ночь в Тауэре близилась к завершению. Утром Джейн впервые за месяцы поприветствует солнце, а солнце узреет новую кровь на плахе.

1) Zella Day — Sweet Ophelia

Вернуться к тексту

2) Мальчик для битья, его наказывали, если принц совершал проступки или плохо учился.

Вернуться к тексту

3) Только благодатью (лат.)

Вернуться к тексту