Отблеск золотого света (гет)

Над королевскими садами плыл тяжёлый аромат роз; тёплый воздух был сладок, как мёд. Близился вечер, уже розовело небо, но надвигающиеся сумерки не приносили долгожданной свежести. Над розовым садом носилось предчувствие грозы.

Во всём Королевстве не было более роскошного и красивого цветника. Но самой прекрасной розой в королевском саду, как не уставали повторять поэты и менестрели, была дочь короля — красавица Лаэллин. И менестрелям не приходилось лгать или преувеличивать: принцесса и впрямь была прекрасна. Кажется, все рыцари двора были влюблены в неё.

Лишь один рыцарь не пел о ней песен, не слагал стихов: но в его молчании звучала такая музыка любви, что сердце Лаэллин, кажется, не могло её не услышать. Возможно, именно поэтому в тот вечер она вышла на балкон королевского замка и остановилась в мечтательной задумчивости. А быть может, она просто любовалась прекрасным садом. Кто знает...

Когда-то давным-давно, много веков назад, её предки построили на этом месте первый замок. Он был прочным, но простым и неказистым на вид. В большом зале помещалась вся свита, весь королевский двор; и лавки покрывали звериными шкурами, и не ведали тогда ещё отдельных опочивален, и мало было в замке красивых и изящных вещей. Старинная корона, некогда принадлежавшая, как говорят, тому королю древних дней, нынче хранилась в сокровищнице среди величайших драгоценностей; песни воспевали её сияние, но на вид она была грубовата. А король, что носил ту корону, ходил в походы вместе со своими рыцарями, и был лучшим из лучших. Королева была матерью своим подданным и правила Королевством в отсутствие короля. Тогда Королевство было совсем маленьким, не то что теперь; так говорили хроники. Но если послушать старинные песни, то казалось, что в давние-давние времена Королевство было гораздо больше, и жили в нём великаны, способные на великие дела; они умели самозабвенно любить и горячо ненавидеть. А теперь не встретишь ни такой ненависти, ни такой любви.

Замок, на балконе которого стояла Лаэллин, тоже теперь был иным; замок разросся, оброс изящными башенками и пристройками; он уже не выдержал бы осады; иные, более прочные стены — могучая, по всем правилам построенная крепость, — охраняли столицу Королевства, а замок был лишь символом могущества и богатства короля. Как и сад, которым любовалась Лаэллин. Она вышла на балкон, и лучи закатного солнца золотили её тёмно-рыжие волосы, и блестела тонкая вышивка на её белоснежном наряде. А жёлтые и белые плетистые розы окружали её, словно рама.

А в тени башни стоял рыцарь Фаэрин. В его руках не было лютни, и он не пел песен. Он стоял в почтительном молчании и глядел на принцессу, словно желал налюбоваться ею навек.

И тогда Лаэллин наклонила голову и посмотрела на него. А потом сорвала белую розу — лепестки с розоватым отливом — и уронила её вниз. Фаэрин поймал цветок.

Где-то вдалеке сверкнула молния, и через несколько мгновений над садом пронёсся громовой раскат.

* * *

На следующее утро рыцарь Фаэрин отправился в дорогу. Не по своей воле снялся он с места — таков был королевский приказ.

Путь его лежал к далёким, диким окраинам Королевства, к самым границам, покою которых угрожала алчность соседних государств. Мелкие князьки и корольки, подзуживаемые давним, могущественным противником Королевства, объединялись и нападали, и тревожили приграничные земли. Границы нужно было защищать. Самое место для тех, кто ищет славы, но не умеет петь льстивых песен — ни принцессам, ни королям.

И вот он покидал столицу в утренней тишине, в сопровождении притихших оруженосцев и слуг. Его небольшая свита пробиралась по полутёмным узким улицам столицы — уже тесно городу в кольце крепостных стен, — миновала большой мост и приблизилась к воротам. На мосту Фаэрин обернулся в сторону замка, плывшего в утренней дымке на зелёном холме. Там осталась принцесса Лаэллин.

Фаэрину не нравилось то, что он видел при дворе; не лучшие советники окружали короля; пустела казна; возможно, для поддержания королевской славы и следовало наполнять замок роскошью до краев; возможно, следовало устраивать для союзников пышные пиры и турниры; возможно, было не так уж важно, как дорого этот блеск обходится всей земле. Возможно, ропот на улицах не имел большого значения. Возможно, главный советник короля с вкрадчивым голосом и ястребиным профилем не желал Королевству зла; возможно, и не было вовсе разницы между добром и злом, а была лишь свобода, как говорили те, кто был при дворе в особенном почёте. Много лилось при дворе вина, много звучало песен, и были сладки улыбки знатных красавиц, а в городе улыбки и любовь красавиц не знатных продавались и покупались легко. И кровь лилась — сходилась в поединках знать, дрались простолюдины в тавернах.

Фаэрин рос в северном краю, там, где над зелёными холмами вздымались горы, поросшие тёмной хвоей, селения были невелики, а нравы — суровы и строги. Долгие зимние вьюги, короткое жаркое лето, скупая каменистая земля — в борьбе с природой можно выжить лишь сообща. И то порою не обходится без помощи горного народа. Фаэрин в детстве видел прекрасных жителей гор — золотые всадники пронеслись мимо в утреннем свете... Потусторонние, бессмертные, далёкие — редко они обращали внимание на людей; лишь в самый трудный час, в самый голодный год. Встреча с ними — даже самая краткая — навеки оставляла след; были и такие, кто, увидев детей горного народа, терял разум. Фаэрин никому не рассказывал о той утренней встрече, но с того дня не раз ловил на себе взгляд матери — внимательный, тревожный. Но с ним ничего не случилось. Он рос и мужал, и мало чем отличался от сверстников, пока изученье наук, приличных знатному юноше, не наложило на него свою печать. Фаэрин знал, как жил край, которым управлял его отец, он владел мечом, луком и копьём, запомнил все правила рыцарского вежества; знал он и основные законы Королевства; он даже умел читать и писать.

Фаэрин при дворе был лишь песчинкой, щепкой, которую уносил водоворот.

* * *

Гроза разразилась, когда Фаэрин уже был на диких окраинах, и даже слава о его доблести успела долететь до столицы. Правда, здесь славе этой не придавали большого значения: велика честь — рубиться с дикарями, когда лучшие рыцари в блестящих доспехах сходились на ристалище чуть ли не каждый день во славу короля, королевы и принцессы Лаэллин.

Лаэллин раздавала награды — венцы и кубки, полные золота, — но не было среди них дара столь же ценного, как белая роза, что выпала из её руки однажды в вечерней тишине. Поэты, менестрели и рыцари пели о том, как томятся их сердца от любви и восторга, но Лаэллин молчала.

Никто не знал, о чём думала принцесса, когда в одиночестве бродила среди роз. При дворе говорили, будто она спозналась с нечистой силой — одна из дам могла поклясться, что видела её в обществе призрака в серых одеждах. Призрак шёл по аллее так тихо, так легко, будто парил над дорожкой. Но над рассказами дамы лишь посмеялись — да стали строить догадки, кому же выпала удача стать возлюбленным прекрасной и неприступной прежде Лаэллин. Называли разные имена, и набралось не меньше десятка молодых людей, намекавших, что честь сия выпала именно им.

Неизвестно, знала ли об этих слухах Лаэллин. По какому-то странному стечению обстоятельств под взором её серо-зелёных глаз смолкали все сплетни, и ни у кого не поворачивался язык, чтобы произнести хоть малейшую дерзость. Возможно, она и впрямь была чаровницей.

Недаром говорили, что сестра королевы, гордая красавица Тавира, знала толк в этих делах. Впрочем, будь она и впрямь колдуньей — разве заперли бы её в отдалённую крепость, разве лишили бы короны?

Давным-давно, в те времена, когда королевский замок ещё не был так красив и роскошен, между двумя ветвями королевского рода разразилась борьба за престол. Долго шла эта борьба, тянулась из века в век, иссушая и разоряя земли; и наконец отец нынешнего короля решил покончить с кровопролитием, заключить мир и объединить враждующие семейства. И тогда он выбрал для своего сына, тогда ещё наследного принца, невесту из младшей ветви рода; но выбор его пал не на строптивую и гордую Тавиру, а на её кроткую сестру; Тавиру же выдали замуж за правителя приморских земель, холодных и бесприютных. Супруг Тавиры вскоре скончался; ходили слухи, будто Тавира отравила его, и будто желала она погубить королеву и принцессу Лаэллин; считали, что она извела своим колдовством единственного сына короля; ибо брат прекрасной Лаэллин умер в младенчестве, и больше детей у королевской четы не было. Тавира не появлялась в столице, но все ведь знали — навести порчу можно и издалека.

Как бы там ни было, а Тавира томилась в крепости на высокой скале у берегов холодного моря, и вместо придворной лести и важных вестей о делах государства слушала лишь пронзительные крики морских птиц.

По крайней мере, так думали при дворе короля, где славили свободу, лилось рекой вино, звучали весёлые песни, и никто не считал золотых монет. Они тоже текли рекою, как вино: вино и золото.

Иначе думали те, что жили в тесноте тёмных улиц столицы и отдалённых городов; те, что считали гроши, пили горький эль и подмешивали в хлеб древесную кору. И ходили средь них слухи, что Тавира, дочь славного рода, хорошей была бы королевой — из тех, кто заботится о подданных так, как это делалось встарь, когда Королевство было маленьким, но населяли его великаны.

Об этом при дворе знать ничего не желали.

И принцесса Лаэллин раздавала награды на турнире, но вежливая улыбка едва касалась её губ, когда она надевала венок на голову победителя. Утомлённый поединком, но счастливый и довольный собою молодой граф глядел на неё дерзкими синими глазами — так смотрят на прелестниц, а не на принцесс. Она глядела в толпу поверх его головы — и вдруг побледнев, пошатнулась.

Потом уверяли, что в толпе видели серого призрака, исчезнувшего без следа.

На следующий день умерла королева.

А потом — разразилась гроза.

* * *

Были срезаны розы в королевском саду. Их сложили к гробу королевы. Ненадолго притих весёлый двор; и говорили, будто король получил послание из холодной крепости у серого моря, послание от той, что требовала короны. Он рассмеялся и бросил письмо в огонь, и пламя вспыхнуло ярче яркого, и поплыл по королевским покоям запах серы. Но король лишь открыл окно и велел призвать из города черноокую прелестницу Мезанну. Она начала свой путь прислужницей в таверне у городских ворот, но так была хороша собой, услужлива и честолюбива, что вскоре золото и серебро посыпались к её ногам; она стала знаменитой и взошла на ложе короля. И теперь король, как говорили, желал назвать её своею королевой. Впрочем, слухам верили мало: это уже было чересчур.

Когда горделивая Мезанна поднималась по крытым пушистыми коврами лестницам дворца, королевский советник с ястребиным профилем и начальник королевской стражи стояли на самой вершине лестницы и смотрели на неё, а потом — переглянулись. Участь короля была решена.

Уже вечерело. В это время прекрасная принцесса Лаэллин бродила в саду среди осиротевших кустов, с которых были срезаны все розы. За нею следило множество глаз, множество ушей прислушивалось к её шагам и вздохам. Говорят, она остановилась, прижав к груди стиснутые руки, и вздохнула:

— Фаэрин!..

В волнах чёрной вуали Лаэллин плыла навстречу серому призраку. Призрак подошёл к ней, откинул капюшон; это был старик, седой старик в балахоне и верёвочных туфлях.

— Ваше высочество, — сказал он торопливо и хрипло, — гроза разразилась! Ваше спасение — в бегстве. Идемте со мной!

Лаэллин не успела ответить ни слова — она лишь слабо вскрикнула, когда когда монах странно замер, пошатнулся — и упал к её ногам, заливаясь кровью.

— Брат Фаэт, брат Фаэт! — шептала Лаэллин, потянувшись к нему в тщетной надежде, что старик ещё жив. Но нож бросили метко, очень метко — бывалый убийца выполнил свою работу безупречно.

Чья-то сильная рука грубо схватила Лаэллин за плечи, кто-то сорвал траурное покрывало с её головы; осиротелый сад наполнился отдалённым рёвом дикой толпы. В сгущающихся сумерках мелькало пламя факелов. Великолепный дворец будто занялся огнём, и в кровавых отблесках пламени перед Лаэллин предстала высокая женщина в чёрном одеянии. Её тёмно-рыжие волосы развевались на ветру, и над головой она подняла грубоватую корону из сокровищницы.

— Своим касанием ты осквернила святыню древних дней... — говорят, так сказала принцесса Лаэллин. Возможно, она сказала это после, много после.

А Тавира расхохоталась и воскликнула:

— Прочь! Ведите её туда, где место для таких, как она!

Лаэллин вскинула голову. И те, кто был рядом с принцессой и самозваной королевой, изумились тому, как много в чертах их было сходства, и какой яростной ненавистью, словно в древние песенные времена, горели их серо-зелёные очи.

* * *

Трудны горные дороги в суровом краю. Редкие селения скрываются за частоколами; и нет здесь прекрасных садов, где росли бы пышные нежные розы. Лишь дикий шиповник цветёт вдоль дорог, но в летний солнечный день аромат его очень сладок.

Здесь нечасто устраивают праздники; никто не выходит на битву в блестящих доспехах, не увидишь здесь плюмажей на шлемах и расшитых шёлком и золотом плащей. Не возлагают на головы победителей венки, но каждый день идёт борьба — не на жизнь, а на смерть.

Рыцарю Фаэрину, сыну сурового края, не так тяжко было здесь, как при роскошном королевском дворе. Правда, порой он вспоминал о столице и о дворце на холме; и те, кто хорошо знал Фаэрина, замечали его мечтательную задумчивость в минуты затишья; а кое-кто видел, как с лёгкой улыбкой касался он ладанки, спрятанной на груди. Но те мгновения были редки.

И вот настал день, когда навстречу войску Фаэрина понёсся всадник на взмыленной лошади.

— Вести! Вести из столицы! На престоле — королева Тавира!

Истрёпанные в боях знамёна реяли над головами рыцаря Фаэрина и его воинов. На поясе у Фаэрина висел меч, который он получил из рук короля, ныне покоившегося в кровавой могиле. Король убит! Власть захватила Тавира. Вестник перечислял имена казнённых новой госпожой. Если и были прежде достойные люди при дворе, то теперь их не осталось — их головы на пиках торчали у столичных ворот. Но большинство придворных спаслись и склонились перед Тавирой; и советник с ястребиным профилем по-прежнему стоял у золотого трона.

— Что сталось с принцессой Лаэллин? Наследницей престола? — спросил старый соратник Фаэрина, его друг и друг его отца. — Убита?

— Она мертва, — осторожно ответил вестник, пряча глаза, — уже мертва.

Тень легла на лицо Фаэрина, глубокая тень; и отныне никто уже не видел его улыбки. Много позже пронёсся слух, что принцессу Лаэллин заключили в крепость; затем стали говорить, что не в крепость Тавира отправила принцессу, а в тот дом, где ворота всегда открыты, куда зайти может любой, у кого есть в кармане пригоршня золотых монет. Домом владела прелестница Мезанна, пуще всего ненавидевшая гордую красавицу Лаэллин...

— А тебе, рыцарь Фаэрин, королева приказывает вернуться в столицу, — продолжал вестник, — твоя слава велика. Королеве нужны храбрые воины.

Тавира не сомневалась, что рыцарь, с коим король обошёлся несправедливо, отправив подальше от столицы и двора, с радостью пойдёт на службу к ней.

— Все мы, и я в том числе, присягали королю в верности, — ответил Фаэрин, — но тот, кто желает служить Тавире, может покинуть наше войско и отправиться в столицу. Я же не стану служить ей и останусь здесь.

Никто не шелохнулся в войске Фаэрина, никто не сделал и шага вперёд. Воины стояли плечом к плечу и хмуро смотрели на вестника.

— Таков наш ответ, — сказал Фаэрин, — самозваной кровавой Тавире. Передай ей всё, что ты видел и слышал здесь.

Вестник вскинул на Фаэрина изумлённый и посветлевший взгляд, и его юное лицо вспыхнуло румянцем.

— Пусть кто-нибудь другой передаёт ей вести! Позволь остаться в твоём войске, рыцарь Фаэрин!

Под порывом свежего ветра взметнулись над их головами золотые знамёна.

* * *

Осенней порой облетели в королевском саду листья с деревьев и кустарников; затем пришла зима, и сад покрылся серебристым инеем. Зима в тот год выдалась особенно жестокой и морозной; и долго не желала стужа покидать Королевство — вновь и вновь налетали ледяные ветры, наметали снега; и когда наконец пришла весна, многие из прекрасных розовых кустов в королевском саду уже никогда не смогли зазеленеть и расцвести.

В остальном же немногое при дворе переменилось: всё так же лилось рекою вино и золото, всё так же сходились знаменитые рыцари на пышных турнирах в честь королевы, всё так же пели песни придворные поэты и менестрели. Только ряды и рыцарей, и поэтов поредели; не вспоминали более о славе и искусстве тех, кого казнила королева Тавира — их позабыли; зато певцы возносили хвалу тем, кто вдали от блеска двора воевал с мятежниками. А на тесных улицах столицы, в полях и лесах звучали другие песни, и велись у огня в лютую стужу иные беседы. В них славили подвиги храброго рыцаря Фаэрина и его верных воинов; и бранили и поносили Кровавую Королеву.

Много горя принесла Тавира за собою; и лишь новые поборы получил от неё простой народ; новые земли и новые угодья отняла Тавира в пользу короны; и свободные прежде поселяне стали её рабами, и жизнь их сделалась невыносимой. Долго копилось, долго росло и зрело недовольство, и излилось оно огненной лавой — так извергаются горы, молчавшие много веков. Голодный год стал последней каплей, переполнившей чашу гнева.

Печальна была бы судьба восстания, не будь на свете рыцаря Фаэрина; ибо восставшие бежали на север и пополняли ряды его войска, и становилось оно всё сильней. Но верно говорят — беда не приходит одна: вслед за голодом и неурожаем пришёл мор. Люди кашляли кровью, падали в лихорадке, и лишь самые сильные переживали её. А когда схлынула болезнь, оказалось, что больше покосила она войска, чем все сражения и все бои.

Но ещё обильней была бы жатва смерти, если бы не таинственные серые братья — впрочем, видели среди них и сестёр; были это люди разных званий, и объединяло их одно — они обладали великими сокровищами знаний и мудрости. Они врачевали болезни и бесстрашно боролись с заразой; и много их полегло, но многие выжили.

— Кто вы? И кому служите? — спросил однажды рыцарь Фаэрин у брата Ренна, что в дни болезни выходил его и стал ему другом и братом.

— Мы — братья и сёстры, как я говорил тебе прежде, — улыбнулся Ренн, склоняя набок седую голову, — и служим знанию, милосердию и добру. У нас нет господина. Мы не служим королям.

Странно смотрелись они вместе: разные, как день и ночь. Отблески пламени, плясавшего в очаге, освещали их фигуры. Ренн сидел на скамье и выглядел совсем маленьким, вроде ребёнка; одно плечо у него было намного выше другого, из-за чего он казался горбатым. Подвижное лицо его, изборождённое морщинами, излучало добродушие и странный, нездешний покой. Фаэрин же был так высок, что едва не касался чернокудрой головою потолочных балок; он оставался станен и красив, но за время болезни так исхудал, что казалось — черты его высечены из камня быстрыми ударами резца: и взгляд его был взглядом человека, что терпит непрестанную застарелую боль.

— Ни королям, ни королевам не служите вы, Ренн? — спросил Фаэрин, грозно хмурясь.

— Ни одного из нас нет при дворе королевы Тавиры, — ответил Ренн, — и если ты думаешь, что серые братья могли бы сослужить там тебе службу — напрасны подобные мысли, Фаэрин. Оставь их.

— Вот как? — Фаэрин остановился перед Ренном. — Взгляни на меня! Вчера, брат Ренн, ты заступился за негодяя, достойного верёвки, и спас ему жизнь. Это был приближённый кровавой ведьмы, знатный человек и превосходный воин.

Ренн, кряхтя, поднялся со скамьи и задрал голову, чтоб глядеть Фаэрину в лицо. Словно смешной птенец перед грозным орлом.

— Не так дело было, Фаэрин. Я, правда, удержал тебя от поступка, о котором ты и сам бы жалел: разве не уронил бы ты свою драгоценную честь, убив пленника? Он был безоружен перед тобою. Ты сам называл его храбрым, достойным врагом. И его можно обменять на наших воинов, пока не увезли их в столицу к беспощадной Тавире.

— Нельзя совершить такой обмен, Ренн, — сказал Фаэрин, — ибо граф сбежал нынче ночью. Кто помог ему в этом?

Ренн взглянул на друга так же печально и сострадательно, как в самые тяжёлые дни, когда Фаэрина снедала лихорадка.

— Ты не можешь думать так, Фаэрин. Успокой своё сердце и спроси свою совесть: можешь ты меня подозревать? Меня или одного из нас?

Фаэрин отвернулся, прошёлся по комнате.

— Нет, — глухо ответил он, — не могу. Прости меня, если можешь. И… прощай.

И он, склонив голову, направился к двери.

— Нет, постой, — сказал Ренн, — не уходи так. Не все раны я могу врачевать, друг Фаэрин...

Тот обернулся — и невольно поднял руку, коснувшись спрятанной под одеждой ладанки на груди. Там жила его тайна: белая роза принцессы Лаэллин. Лепестки высохли и потемнели, но всё ещё хранили нежный пьянящий аромат. Мало осталось в нём от прежнего юного Фаэрина, многое выжгло беспощадное пламя войны; но белая роза осталась.

Ренн кивнул.

— Думал я молчать, ибо немногое мне ведомо, — сказал он, — или, вернее, ничего не знаю я наверняка. Однако ж тебе, верно, доводилось слышать о златогривом льве, что охранял принцессу в доме Мезанны.

Фаэрин сжал руку в кулак. Иные слухи тоже долетали до него; многие похвалялись тем, что свели близкое знакомство с Лаэллин, которую Тавира и Мезанна превратили в девку для утех. И пленный граф едва не поплатился жизнью за такое хвастовство. Если бы не заступничество Ренна — скатилась бы с плеч его голова, навеки погасли бы нахальные синие глаза. Яростная боль душила Фаэрина. Если бы не мор, он уже шёл бы к столице, туда, где были ключи от узилища Лаэллин.

— Ты ведь слышал о чудесном льве? — настаивал Ренн.

Фаэрин кивнул.

Лев с сияющей гривой! Золотые всадники в утреннем свете… благоухание роз в королевском саду… и светлый силуэт Лаэллин на балконе, в окружении белых и жёлтых цветов. Всё это было родом из песенных времён, когда Королевство было маленьким, но населяли его великаны, что любили и ненавидели со всем жаром смелых сердец. А ныне… отблеск золотого света лишь грезился в душной предгрозовой тьме.

Фаэрин коснулся ладанки на груди. Белая роза выпала из руки Лаэллин в вечернем саду, а золотые всадники пронеслись по горным склонам, и их тропы прочертили незримую границу, за которую больше не могли зайти дикари из соседних королевств, и не тревожили они войско Фаэрина. Люди верили в помощь горного народа. Сам Фаэрин верил перезвону золотых колокольчиков, слышанному им на рассвете — верил куда больше, чем наспех заключённым договорам со спесивыми князьками.

— Мне неведомо, — вздохнул Ренн, — златогривый лев… или серая мышь, но кто-то, возможно, и мог прийти на помощь принцессе. Не знаю, к добру я говорю тебе это или к худу… да только молчать больше не могу, брат Фаэрин.

Тот на миг закрыл глаза — и дрогнули его губы.

— Спасибо тебе, брат Ренн.

— Теперь не уйдёшь?

— Уйду, брат. Я должен.

— Берегись, Фаэрин! Хоть и несведущ я в воинском деле, но чует недоброе моя душа. Уж не ловушку ли тебе готовят?

— Выхода нет, — покачал головою Фаэрин, — прощай, брат Ренн!

— Скажи лучше: до встречи!

— Так до встречи, друг Ренн.

— До скорого свиданья, друг Фаэрин!

Фаэрин ушёл, а Ренн долго ещё глядел в огонь и вздыхал так, что его маленькое сухонькое тело вздрагивало. А отблески пламени в очаге плясали на стене, так что тень маленького горбатого человечка превращалась не то в великана, не то в грозного льва.

Предчувствие не обмануло Ренна.

Когда они увиделись в следующий раз, глаза Фаэрина гордым огнём горели за прутьями тюремной решётки.

* * *

Вновь цвели розы в королевском саду, и замок на холме плыл в дымке утреннего тумана — такой же, каким помнил его рыцарь Фаэрин. Всё так же узки и тесны были улицы, всё так же толпился на площади народ, жадный до зрелищ. Фаэрину вспомнились чудовища, что живут в чёрной глубине стоячих вод — бесчисленны их головы с сотней горящих глаз и зубастых ртов, длинные когтистые лапы тянутся к живой плоти, раздуваются ноздри, чуя тёплую кровь...

Безразличным взглядом скользил Фаэрин поверх голов, пока из тысячеликой толпы не взглянули на него полные слёз глаза неведомой нищей старухи; ничего, кроме сострадания, не было в её морщинистом лице; а в сухих глазах старика, державшего её под руку, горела знакомая Фаэрину жгучая ярость. Бессильная ярость!

За то время, пока везли Фаэрина в столицу, не раз предлагали ему бежать — безумные, шаткие надежды! Искушение было велико, но Фаэрин отверг его. И теперь поднимался по ступенькам эшафота.

Нарядная королева Тавира надменно улыбалась с балкона на пышно украшенной галерее. Платье её было красно, как кровь. Рядом с нею стоял, как встарь, советник с ястребиным профилем. И глаза у него были, как у ястреба: жёлтые и хищные. Вокруг них собрались придворные, блестящие и великолепные, как на подбор. Дамы обмахивались веерами и ахали; нарядные господа усмехались.

Усмехнулся и Фаэрин: никто из этих красивых господ не посмел бы сойтись с ним один на один в чистом поле или на каменистой дорожке у склонов диких гор. Простой побрякушкой были их рыцарские шпоры.

На других, ещё более ярко украшенных галереях, расположились менее знатные господа. Сверкала оголёнными плечами и разноцветными каменьями черноокая Мезанна; она лениво опиралась рукою о перила, и томная сонная улыбка блуждала на её полных губах.

Сдержанный гул нёсся над площадью. Любопытство, сочувствие, страх, отупелое безразличие и горькая жалость — всё смешалось во вздохах толпы.

— Слава рыцарю Фаэрину! — крикнул кто-то, и стражники бросились догонять смельчака. Толпа сомкнулась; сыпались удары.

— Слава!..

— Тише! — крикнул Фаэрин, и к нему вновь вернулся повелительный тон полководца, и его голос имел над народом больше власти, чем удары королевских стражников. — Не стоит гибнуть так.

Он был бледен и худ, и едва стоял на ногах; в чёрных кудрях его пробивалась седина. И не было больше ладанки с белой розой на его груди: тюремщики отняли всё, что могли отнять. Белая роза рассыпалась в прах, раздавленная сапогом, подбитым железом. Нежные лепестки смешались с грязью.

Фаэрин знал тогда, что идёт на великий риск, но иного выбора у него не осталось; он шагнул в расставленные сети, но покуда псы Тавиры гнались за одним волком, они упустили целую стаю. Большая часть его войска уцелела, и Фаэрин знал, что его сторонники не сложат оружия. Пусть катится с плеч его голова... Отблеск золотого света сиял ярче яркого в зловонной темнице.

Маленький сгорбленный Ренн стоял у самого помоста. Всю дорогу следовал он за Фаэрином, хоть и нелегко было ему угнаться за отрядом стражников, охранявшим опасного преступника. Но Ренн не отставал. Он был одним из первых, кто, щедрыми взятками добившись свидания с пленником, предложил Фаэрину бежать: он настаивал, чтоб они обменялись одеждой; согнувшись в три погибели, укрывшись под серым плащом с глубоким капюшоном, Фаэрин смог бы скрыться. Никто не заподозрил бы. Но рыцарь отверг эту мысль бесповоротно. И теперь стоял на высоком помосте, а дюжий палач в красном колпаке уже сжимал топор в волосатой ручище.

Над притихшей площадью носились слова обвинительного приговора.

И вдруг толпа дрогнула, будто озёрная вода, в которую бросили камень; и вот воды расступились, точно по волшебству. По грязной мостовой ступали блестящие туфельки с подковками: цок-цок. И при каждом шаге прелестницы нежно звенели многочисленные браслеты — на щиколотках и запястьях. Струились пёстрые ткани лёгких одежд, скорей обнажавших, чем скрывавших ладную фигуру; тёмно-рыжие кудри развевались, беспечно распущенные по едва прикрытым прозрачной тканью плечам. Густой слой краски покрывал лицо красотки — тёмным цветом подведённые глаза, алые губы, лихорадочный румянец.

— Лаэллин!.. Лаэллин!..

Её имя носилось в толпе и отдавалось болезненным эхом в сердце Фаэрина.

Прелестница остановилась перед помостом, и её яркие губы растянулись в дерзкой улыбке. Она метнула быстрый взор на Тавиру — та медленно, будто не стало у ней сил, приподнялась на троне. Зажглись хищным блеском ястребиные глаза советника. Исчезла ленивая томность Мезанны — томность эта сменилась страхом, неподдельным звериным страхом; и острые ярко раскрашенные коготки впились в перила галереи.

А принцесса-прелестница Лаэллин стояла на площади. Из-за туч выглянуло солнце и осветило её — в золотом сиянии распущенных волос Лаэллин казалась одной из гордых дочерей горного народа. Она посмотрела на Фаэрина, и он отчаянными глазами глядел на неё, не в силах произнести ни слова.

— Я беру его себе в мужья, — заявила прелестница, и далеко над толпой разнёсся её звучный певучий голос, — закон разрешает мне это. Шлюха вправе забрать себе супруга с эшафота.

На миг застыла толпа, на миг воцарилась тишина — а затем вся площадь колыхнулась и заревела, и голос Тавиры потонул в криках одобрения и восторга. Потонули в них и голоса стражников и воинов.

— Он мой! — повторила Лаэллин. — Палач, режь верёвки.

Тот поторопился исполнить её приказание. Фаэрин пошатнулся — кружилась голова. Лаэллин бережно поддержала его — и в тот миг, когда её лицо оказалось близко к его лицу, он увидел её зелёные глаза — полные чистого, нежного весеннего света.

— Мятежники у ворот! Слава Фаэрину! Слава Лаэллин!

Королева Тавира без чувств откинулась на спинку трона. Советник спешно отдавал приказания, строились войска. В общей суете и суматохе никто не заметил, куда и как исчезли рыцарь Фаэрин и красавица Лаэллин. Согласно хроникам, им помогли спастись серые братья и сёстры; но легенды гласят, что их умчал на спине золотой лев с сияющей гривой. На площади, где ещё сохранилась старая каменная кладка, показывают тёмный след его огненной лапы.

Одно известно нам наверняка — в тот день в столице вспыхнуло восстание. Внезапная гроза разразилась; и сквозь потоки дождя сияло безжалостно-яркое солнце.

* * *

Долго ещё шла война, и власть переходила из рук в руки. Но однажды настал счастливый день, когда сын прекрасной Лаэллин и доблестного Фаэрина вошёл победителем в ворота столицы, и над головой его реяли золотые знамена. С той поры в большом Королевстве воцарился долгожданный благословенный мир.

Новые и новые кусты роз расцветали в садах. Шли годы, текли века. Одряхлела крепость, окружавшая столицу: её наполовину разобрали, и лишь несколько башен осталось в память о былом. Новые укрепления, оснащённые по последнему слову военной науки, защищали разросшийся город. Сломали и разобрали многие старые дома, и узкие тесные улочки, где и днём бывало темно, сменились новыми улицами — светлыми, прямыми и широкими. Сохранилось лишь несколько маленьких уголков седой старины. И замок на холме всё так же плыл в светлой дымке над пёстрым и шумным городом.

Шло время. По-прежнему пели старые и слагали новые песни о тех временах, когда Королевство было маленьким, но населяли его великаны; они умели самозабвенно любить и горячо ненавидеть, и способны были на великие дела; а теперь не встретишь ни такой ненависти, ни такой любви. Остались лишь песни и легенды — например, повесть о красавице Лаэллин и храбром Фаэрине; да грубоватая корона в королевской сокровищнице, с которой прикосновение Тавиры не стёрло золотистых отблесков.

Впрочем, говорят, в отдалённых горах ещё встречают иногда золотых всадников в утреннем свете. Только это уже совсем другая история.