Жизнь - как на картинке.
Хризантемы на тонкой бумаге - линии не слишком толстые и не слишком яркие. Такие, какие должны быть.
Рука старого художника дрожит - и цветок вспыхивает цветом. Надо закрасить белым, спрятать: этого не было. Партия не одобрит.
А яркая линия продолжается в знакомые лица, картинки, как на параде.
Вот он, ещё молодой, гордо плюёт в лицо изменнику под одобрительный гул партии.
А у изменника глаза яркие. Другие.
"А он изменник?" - хрипит так долго молчавший голос.
Вот он с женой - улыбаются во славу партии. Вежливо, не слишком счастливо, но и не недостаточно - в меру, так, как надо.
"Помнишь, что чувствовал после её смерти? Как груз сбросил. А у изменника так было бы, как думаешь?"
Партия улыбается. Он улыбается.
Он тянется к огню - яркому, красно-рыжему, озорному.
Партия презрительно отворачивается - и он отворачивается с ней. Огонь грязный, вонючий, ненужный.
"А может, не станешь прятать линию? Хочешь, сделаем её красной? Вместе?"
Рука старого художника дрожит от жадности, от желания...
Партия выбрала белый цвет.
Она - знает, как правильно и как нужно.
Он - всего лишь человек.
Зачем ему думать, решать, выбирать, когда правильный ответ уже давно известен?
Яркая линия исчезает под белым мазком.
Хризантемы на тонкой бумаге такие, как нужно. Линии не толстые и не тонкие, одинаковые. Как сотни глаз вокруг.
Партия улыбается.
За окном белый, как бумага, падает снег. Укрывает слишком зелёную траву и слишком синюю воду, скрипит под сапогом партии.
Этот скрип заглушает предсмертный хрип.
Плюньте этому хрипу вслед. Это умирает человеческая совесть - главный изменник. Враг народа со слишком яркими глазами.
Итак, я не помню, писала я здесь или нет, но тем днем, когда я поехала к хирургу и легла на операцию, я рано утром ходила на узи молочных желёз, где у меня нашли фиброаденому. Да, у меня очень сраный отпуск!
(Именно там мне в очередной раз сказали, какая странная у меня киста/не киста, почему я и рванула к хирургу на первой космической скорости)
Итак, фиброаденома была где-то внутри, а шейная киста вот она, торчала на все деньги, поэтому я сначала одним днем решила вопрос с ней. (Интересно, как много людей оперируются к день обращения)
Но теперь, когда мои швы заживают, шея нормально себя ощущает, а моё давление уже не 80/40, я вспомнила про фиброаденому. (18 числа операция, 19 числа я откисала, а 20 числа я вспомнила - и тут же загрузилась в такси и помчалась в ЖК со своим узи).
Там мне дали направление на маммографию, но записаться через ЕМИАС нельзя, можно только звонить по таинственному номеру телефона, который мне выдали из-под стола в регистратуре.
Ну ладно, допустим. Ок. Позвонила. Господи, как хорошо, что я сначала позвонила, а уже потом загуглила!!!!
Я дозвонилась с первого раза, выслушала длинную речь автоответчика о том, что мне нужно подготовить, потом меня соединили с оператором. Сначала оператор убедилась по полису и фио, что у меня и правда есть направление. Затем предложила мне запись... На конец октября!!!!!!!! Напоминаю, я только что начиталась о фиброаденомах и раке груди (у моей мамы, на минуточку, был рак груди!!!!), а мне говорят подождать два месяца. 😱 Я начала заикаться и блеять так, что сейчас вспоминать неловко, но я точно посетовала, что так как записи через ЕМИАС нет, то я не могу мониторить окошки, но люди же отменяют, переносят, что же мне делать?.. Могу ли я рассчитывать, что мне сообщат о любом окошке и я всё брошу и прибегу в любое время дня и ночи?..
Так и выяснилось, что ВООБЩЕ-ТО ОКОШКО ЕСТЬ, на 22 августа! Камон, это через день после звонка! И почему мне вообще тогда предложили конец октября в начале? Типа медицина по омс только для достаточно отчаявшихся? Я прозвучала достаточно умирающей? Что происходит?
Но меня записали и это главное.
А сегодня я решила погуглить этот стационар, так там каждая первая жалуется на ожидание в два месяца. 👀
Короче, мне адски повезло!!
Завтра буду очень переживать. 😔 Не надо никакого рака, пожалуйста.
Включить тёмную тему
Популярное
Отключить рекламу
Хризантемы на тонкой бумаге - линии не слишком толстые и не слишком яркие. Такие, какие должны быть.
Рука старого художника дрожит - и цветок вспыхивает цветом. Надо закрасить белым, спрятать: этого не было. Партия не одобрит.
А яркая линия продолжается в знакомые лица, картинки, как на параде.
Вот он, ещё молодой, гордо плюёт в лицо изменнику под одобрительный гул партии.
А у изменника глаза яркие. Другие.
"А он изменник?" - хрипит так долго молчавший голос.
Вот он с женой - улыбаются во славу партии. Вежливо, не слишком счастливо, но и не недостаточно - в меру, так, как надо.
"Помнишь, что чувствовал после её смерти? Как груз сбросил. А у изменника так было бы, как думаешь?"
Партия улыбается. Он улыбается.
Он тянется к огню - яркому, красно-рыжему, озорному.
Партия презрительно отворачивается - и он отворачивается с ней. Огонь грязный, вонючий, ненужный.
"А может, не станешь прятать линию? Хочешь, сделаем её красной? Вместе?"
Рука старого художника дрожит от жадности, от желания...
Партия выбрала белый цвет.
Она - знает, как правильно и как нужно.
Он - всего лишь человек.
Зачем ему думать, решать, выбирать, когда правильный ответ уже давно известен?
Яркая линия исчезает под белым мазком.
Хризантемы на тонкой бумаге такие, как нужно. Линии не толстые и не тонкие, одинаковые. Как сотни глаз вокруг.
Партия улыбается.
За окном белый, как бумага, падает снег. Укрывает слишком зелёную траву и слишком синюю воду, скрипит под сапогом партии.
Этот скрип заглушает предсмертный хрип.
Плюньте этому хрипу вслед. Это умирает человеческая совесть - главный изменник. Враг народа со слишком яркими глазами.