Гарри Поттер путь во тьму. (джен)

Тьма в чулане под лестницей была густой, почти осязаемой. Она пахла пылью, паутиной и застарелым отчаянием. Для маленького Гарри Поттера эта тьма была не врагом, а единственным союзником. Здесь, в тишине, прерываемой лишь гулом крови в ушах и скрипом половиц над головой, он ненавидел. Ненависть была чистой, незамутненной, как яд в хрустальном флаконе. Он ненавидел дядю Вернона за его багровое лицо и тяжелые кулаки, тетю Петунью за ее визгливый голос и костлявые пальцы, Дадли за его жадность и тупую жестокость. В темноте чулана он не мечтал о спасении. Он мечтал о мести. Он представлял, как их идеальный, вылизанный до блеска мирок рушится в прах, как их драгоценные фарфоровые статуэтки разлетаются на осколки, как их ухоженный сад зарастает ядовитым плющом. Он мечтал услышать их крики, увидеть страх в их глазах и, в конце концов, заставить их умереть в муках.
Никто не знал об этой тьме, что пустила корни в его душе. Когда пришло письмо из Хогвартса, это был не билет на свободу, а ключ к арсеналу. В волшебном мире Гарри Поттер был героем, символом надежды. Он улыбался, когда нужно, играл роль скромного, смущенного мальчика, пережившего трагедию. Но это была лишь маска. Ночью, когда Гриффиндорская башня затихала, он набрасывал на плечи мантию-невидимку, подарок судьбы, и скользил по коридорам замка. Его целью была Запретная секция библиотеки.
Книги, пахнущие древней магией и запретными знаниями, стали его настоящими учителями. Он пожирал страницы, описывающие проклятия, которые заставляли кровь стынуть в жилах, ритуалы, от которых отшатнулись бы даже самые смелые волшебники. К четвертому курсу он не просто знал теорию трех Непростительных заклятий — он чувствовал их силу, ощущал, как слова складываются на языке, готовые сорваться и нести смерть. В его арсенале были и другие, не менее мерзкие проклятия. А еще у него была вторая палочка. Палочка Гилдероя Локхарта, ивовая, гибкая и полная забытой силы.
После событий в Тайной комнате все решили, что она сломана или утеряна навсегда. Но Гарри, вернувшись туда под мантией-невидимкой, нашел ее, целую и невредимую, рядом с шкурой василиска. Локхарт, лишенный памяти, о ней не вспомнил, а Гарри получил идеальный, незарегистрированный инструмент для своих ночных изысканий.
Лето перед пятым курсом стало точкой невозврата. Пронизывающий холод дементоров на Тисовой улице был лишь катализатором. Когда пергамент из Министерства Магии, объявляющий о его исключении, появился в воздухе, Гарри не почувствовал страха или отчаяния. Он почувствовал освобождение. Цепи спали.
Ярость дяди Вернона, когда он увидел оцепеневшего Дадли, была предсказуемой. Багровое лицо, брызжущая слюна, обвинения в том, что Гарри "испортил" его драгоценного сына. Но в этот раз Гарри не съежился. Когда тяжелая рука дяди замахнулась, Гарри был быстрее. Палочка Локхарта, спрятанная в рукаве, оказалась в его руке.
"Империо".
Слово сорвалось с его губ легко, почти буднично. Сопротивления не было. В последующие часы дом номер четыре по Тисовой улице превратился в личный театр пыток Гарри. Он заставил Дурслей разыгрывать фарс своего благополучия, заставляя их улыбаться, пока их глаза были полны ужаса. Он оттачивал на них "Круциатус", наслаждаясь тем, как их крики тонут в стенах дома, который они считали своей крепостью. Он хотел, чтобы они поняли, что их мир — хрупкая иллюзия, которую он может разбить в любой момент.
Когда ему наскучило, он закончил игру. Три зеленых вспышки, одна за другой, осветили гостиную. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Затем, с холодным расчетом, он начал уничтожать улики. Заклинание адского пламени, вырвавшееся из его палочки, было неуправляемым, диким, но он направил его в сердце дома. Выйдя на улицу и глядя, как пламя пожирает его тюрьму, он поднял палочку к небу. "Морсмордре". Череп и змея, иллюзорные и жуткие, расцвели в ночном небе над Литтл-Уингингом.
Именно в этот момент, на пике своего триумфа и ненависти, он почувствовал это. Видение, нахлынувшее с силой цунами, не принадлежало ему. Это была память крестража внутри него. Он видел другую ночь, другой дом, другого волшебника, убивающего трех магглов. Он слышал слова заклинания, которое раскололо душу того волшебника. И в голове Гарри пронеслась мысль, ясная и холодная, как лед: "Почему бы и нет?" Волдеморт был силен, бессмертен. Гарри выжил на кладбище лишь чудом. Он не мог больше полагаться на удачу.
Его взгляд упал на Карту Мародеров, которую он всегда носил с собой. Наследие его отца, частичка его настоящей семьи. Идеальный сосуд. Она уже была пропитана мощной магией, почти разумна. Она скроет его секрет. Повторив ритуал, который он увидел Гарри почувствовал, как часть его души отрывается и вплетается в пергамент. Боль была невыносимой, но чувство обретенной силы было еще слаще.
Когда прилетела вторая сова, отменяющая исключение и вызывающая на слушание, Гарри лишь криво усмехнулся. Слишком поздно. Он уже разыграл свою партию. Когда члены Ордена Феникса нашли его, он сидел в заброшенном доме на окраине города, изображая шок и горе. Он рассказал им выверенную до мелочей историю: нападение Пожирателей, Черная метка, его чудесное спасение. Они поверили. Они обнимали его, утешали, называли героем, выжившим в очередной раз. А Гарри, глядя в их полные сочувствия глаза, чувствовал лишь ледяное презрение и предвкушение грядущей войны, в которой он будет играть по своим собственным, никому не известным правилам.
Возвращение на площадь Гриммо, 12 было похоже на фарс. Дом, некогда принадлежавший семье, одержимой чистотой крови, теперь стал убежищем для тех, кто боролся с этой идеологией. И в его центре оказался он, Гарри, носитель самой темной магии, которого оплакивали и жалели. Молли Уизли душила его в объятиях, роняя слезы на его макушку, а он вдыхал запах ее домашней выпечки и чувствовал лишь холодное удовлетворение от того, как легко они поддались обману. Сириус, с осунувшимся лицом и горящими от ярости глазами, клялся отомстить за Дурслей.