Основой палочки служил стержень из окаменевшего черного дуба — дерева, пролежавшего в бескислородных глубинах торфяных болот больше пяти тысячелетий и превратившегося в твердый, как алмаз, минерал. Но самое поразительное заключалось в другом: весь стержень был заключен в тончайший, филигранный экзоскелет из спиралевидных полос кованого гоблинского серебра и белого орихалка. Металл не просто оплетал камень — он был вплавлен в его микропоры, образуя замкнутый волновод, покрытый микроскопическими гравировками староисландских рун концентрации и рассеивания тепла.

Рукоять была выточена из полированной бедренной кости королевского гиппогрифа — гладкой, теплой, цвета слоновой кости, с тяжелым серебряным навершием в виде сжатого кулака, держащего крошечный граненый кристалл черного турмалина.

Одиннадцать и три четверти дюйма безупречной, смертоносной, технологичной мощи.

Но она была пуста.

— В ней нет сердцевины? — нахмурилась Моргана, ощущая, как пустота внутри артефакта жадно тянет воздух.

— Сердцевина была, — глухо ответил Олливандер. — Волос из хвоста мантикоры, напитанный ядом. Но когда последний смельчак пытался подчинить палочку пятьдесят лет назад, ядро выгорело, не выдержав сопротивления металла. Оправа цела. Сплав орихалка и гоблинского серебра несокрушим. Но вдохнуть жизнь в это тело… невозможно. Ни одна стандартная сердцевина не приживется в мертвом камне и холодном металле. Ей нужно нечто первородное. Чистый огонь, способный сплавить кость, серебро и камень в единый живой организм.

В этот миг внутри сознания Морганы раздался оглушительный, торжествующий крик.

Это не было шепотом колокольчиков. Это был победный клекот хищника, узревшего свою добычу.

*«Она моя!* — зазвенел голос Эйлин, вибрируя такой силой, что у Морганы перехватило дыхание. — *Она создана для нас! Открой карман, Моргана! Быстрее!»*

Моргана не раздумывала ни секунды. Доверившись связи, она расстегнула нижний потайной клапан своей набедренной сумки.

В ладони девочки оказался небольшой хрустальный пенал, обвитый серебряной проволокой. Внутри, погруженное в мерцающий слой золотистого пепла, покоилось то, что она берегла как величайшую тайну: первое маховое перо Эйлин, сброшенное птицей во время весенней линьки.

Перо не было мертвым. Оно тлело мягким, не угасающим рубиново-золотым сиянием, испуская тонкие струйки серебристого фимиама, пахнущего грозой и корицей.