Этюд в пурпурных тонах (джен)

— Нет, это невозможно! Решительно невозможно! — не выдержал я и, с возмущением отшвырнув в сторону книгу, вскочил и подошел к окну. Холмс оторвался от монографии, которую читал, и с интересом наблюдал за мной.

— Ватсон, позвольте полюбопытствовать, что именно невозможно?

Я был так раздражен, что чуть не раскрыл причину своего возмущения. Но мой взгляд упал на растрепанный томик, и мне стало слишком неловко, чтобы сказать правду.

— Ничего, что могло бы вас заинтересовать, Холмс, — уклонился я от ответа. — Один весьма специфический медицинский вопрос.

— Медицинский вопрос? — Холмс тоже взглянул на томик. — Не знал, что Лондонское медицинское общество выпускает свой альманах в виде дешевого бульварного романа.

— Я не говорил, что это — медицинский альманах. И это не бульварный роман. Не совсем. Это… — я совсем смешался, пытаясь объясниться. — Хм-м… Нечто другое…

— Нечто, похожее на бульварный роман, в котором поднимаются медицинские вопросы? — уточнил Холмс, пряча улыбку.

— Вы подловили меня, Холмс, — сдался я — Мой приятель Стамфорд… Вы помните Стамфорда? Так вот, он рассказал мне о забавной сцене из книги. Он склонен думать, что с анатомической точки зрения это прелесть. Но я не нахожу ее прелестной! — вновь взорвался я. — Это просто невозможно!

— Позволите мне? — Холмс поднял томик. — Юджин Скрайб? Известный писатель?

— Сомневаюсь. Если вам так угодно, страница пятьсот шестьдесят пять, — ответил я, устраиваясь в кресле.

Холмс пробежал глазами страницу, ирония на его лице сменилась заинтересованностью. Еще раз просмотрев текст, он начал читать вслух.

"Ночь выдалась темная. Едва слышное шуршание монашеского одеяния по холодному каменному полу в этой непроглядной тишине звучало громовыми раскатами.

Длинноволосый красавец взглянул на дверь и погасил последнюю свечу. По комнате разнеслись тихий звук шагов и шорох набрасываемой на плечи кашемировой шали. Прекрасная блондинка подошла к брюнету.

— Как хорошо, что ночь темна и я могу войти, никого не разбудив. Любовь пробудила вулкан страстей в моей душе, я сгораю, как мотылек, в этом пламени и не могу найти покоя. Нет сил терпеть эти мучения.

Красавица всем телом прильнула к длинноволосому.

— Ах! Мое сердце трепещет от одного его присутствия. Бархат этой ночи окутал мои плечи страхом.

Красавец нежно провел своими длинными пальцами по руке скромницы и нервно облизал губы.

— Страх и надежда живут в моем сердце. Ночная тишь заронила зерна сомнений в мою душу. Мое сердце трепещет как свеча на ветру.

Блондинка сжала руку возлюбленного.

— Ночная тишь скроет грехи под своей непроглядной вуалью.

У ее уха раздался горячий шепот:

— Ответь…

Хриплый от волнения голос произнес:

— Кто здесь?

Ответ был едва различим в тишине.

— Сестра Коллетт. Ночь так темна, мне стало так бесконечно одиноко в вашем холодном замке… в этом холодном мире… и я решилась прийти к вам… вы позволите… позволите мне остаться? Позволите провести с вами ночь?

Белокурая прелестница шумно дышала, ее грудь высоко вздымалась.

— О, блаженство! Когда мы вдвоем, то мне ничуть не страшно.

Изящный носик блондинки уткнулся в плечо длинноволосого. Тот произнес едва слышно:

— Да. Именно вдвоем.

— Будто некая таинственная рука привела меня к вам, чтобы вы излечили меня от страха.

Граф взял руку с длинными пальцами в свою широкую ладонь:

— Теперь ваша рука у моего сердца.

Голос, тихий, как шелест листьев в безветренную ночь, произнес:

— Он приложил мою руку к своему сердцу.

Руку красавицы сильно сжали, и, не в силах совладать с собой, она нежно провела рукой по волосам брюнета.

— Сестра Коллетт, вам лучше уйти. Умоляю вас, вернитесь к себе.

Граф тяжело дышал, едва справляясь с возбуждением.

— Покинуть вас сейчас смерти подобно. Ах, позвольте! Позвольте мне остаться! Я молю вас… Вот, я у ваших ног.

Ноги блондинки подкосились, и она упала бы, если бы ее не подхватила сильная рука брюнета. Красавица обвила одной рукой его шею и выпрямилась

— О небо, что со мной?!

Пальцы графа пробежали по ноге, путаясь в мягких складках шали. Он стал покрывать страстными поцелуями руку, которую сжимал в своей ладони.

— Любовь, что туманит мой разум, служит мне оправданием.

Рука с длинными пальцами попыталась вырваться из сладостного плена.

— О, оставьте мне вашу руку, она — путеводная звезда в бушующем огненном море моей любви. Не гоните меня, иначе я сгорю в огнедышащей лаве страстей.

Нежно проведя рукой по щеке красавца, блондинка повернула его к себе и впилась в губы страстным поцелуем. Отдышавшись, она произнесла:

— Вы слишком давите на меня".

Тут Холмс прервался и взглянул на меня.

— И что вас так возмутило в этом отрывке, мой дорогой доктор?

— Как что?! Никогда не поверю, что вы, Холмс, со всей вашей наблюдательностью, не заметили, что у двух человек не может быть такой прорвы рук… и ртов.

— О, не горячитесь так, Ватсон! Вы правильно отметили, у двух человек не может быть столько рук. Но вы, как и многие читатели до вас, пали жертвой заблуждения, что их только двое.

— А разве их было не двое?! — вскричал я.

— В том то и дело, что нет, мой милый доктор. Их было трое. И один из них выдавал себя за кого-то другого.