Потеряшка (джен)

Я сидела на корточках и протягивала руки к ребёнку, стараясь отвлечь его внимание от того, что происходило за спиной. Там, за заснеженной тропинкой и ржавыми покосившимися качелями, замерла женщина с моим лицом. В таком же бордовом пуховом платке с жёлтыми цветами, стареньком коричневом пальто на ватине, в стоптанных серых сапогах.

— Петя! Петенька! — позвала я тихо, стараясь не выдать голосом тревоги, — иди сюда, родненький! Я тебе конфетку дам.

Петя, мальчик лет четырёх в красной вязаной шапке с помпоном и голубом комбинезончике на вырост, доставшемся ему от соседского мальчишки, сделал пару шагов ко мне.

— Не смей! — завизжала та, другая. Голос у неё был очень похожим на мой, но слишком громкий, слишком резкий, неприятный для уха. — Пётр! Я кому сказала? Стоять!

Мальчик замер, и нижняя губа его задрожала. Он завертел головой, оглядываясь на подозрительную женщину, и растерянно захлопал глазами, не понимая, почему мама вдруг раздвоилась.

Я сделала лучшее, что могла придумать. Достала из-за пазухи серого тряпичного зайца с оторванным ухом. Петя обронил его вчера в сугробе возле колонки.

— Смотри! — я помахала игрушкой. — Кто это к нам прискакал? Твой потеряшка!

— Ая! — Петя улыбнулся щербатой детской улыбкой и побежал ко мне.

Другая опять закричала, но её крик уже ничего не решал.

Я подхватила ребенка, прижала к груди, развернулась и со всех ног побежала туда, где было безопасно. Не к баракам и не к дому, путь к которому перегораживала другая, а прямо за пустырь. За спиной остались качели, гаражи из ржавого железа, снежный пустырь, маленький и небезопасный посёлок, где по вечерам регулярно гас свет. Я бежала туда, где начинались старые лиственницы и кривые от сильного ветра берёзы. Где никто не сможет меня найти.

— Мама, холодно, — прошептал Петя, уткнувшись мне в шею.

Я не ответила.

Потому что я была не мама.

* * *

В сумерках я вышла к оврагу за старой лыжнёй, где днём дети из тех, что посмелее, катались на кусках линолеума. Дальше люди почти не ходили. Поговаривали, что внизу топь, волки и нехорошее место. Ещё через несколько часов пути я увидела свою цель — огромную старую иву. Она росла неправильно, будто её когда-то не до конца выворотило бурей и обожгло молнией. Толстые узловатые корни торчали вверх, похожие на скрюченные пальцы великана, а вершина изгибалась и уходила в землю. Эта арка была входом в нижний мир.

Петя уже давно вымотался от плача и крепко уснул у меня на руках. Так было легче. Не брыкается, не зовёт ту, которую уже никогда не увидит, не просится домой.

Я спустилась по замёрзшим ступеням, грубо вырубленным в глинистой земле.

Воздух сразу стал теплее и гуще. Запахло прелыми листьями и чем-то приторно-сладким. Смутно похожим на запах, который идёт от мяса, слишком долго пролежавшего в тепле.

В самом низу меня ждала моя Королева.

Она уже давно вросла в ствол ивы — не меняется столько, сколько я себя помню. Наполовину женщина, наполовину гнилая древесина. Кожа её, гораздо более серая, чем моя, походила на бересту — слоилась, трескалась, местами отходила лоскутами, сочась мутным древесным соком. Два тусклых жёлтых уголька едва теплились в запавших глазницах. Скрюченные серо-зелёные пальцы с чёрными хищными когтями лежали на подлокотниках, сплетаемых из тонких ивовых веток.

— Принесла? — спросила Королева похожим на скрип половиц в пустой избе голосом.

— Принесла, матушка. — Я опустилась на колени и положила мальчишку на мох перед ней.

— Хорошо, — она медленно наклонила голову, рассматривая человеческого ребёнка. — Не хирый. Давно у нас не было такого крепкого. Прошлый осенью помер по дороге.

Я стыдливо опустила глаза, прошлый мальчишка тоже был моей работой. Я отыскала его в небольшом посёлке, когда он ненадолго остался без присмотра. Ребёнок закричал слишком громко, пришлось зажать ему рот, чтобы не привлекал внимания. И перестаралась.

Королева недолго помолчала, потом протянула руку и коснулась Петиного виска. Мальчишка вздрогнул во сне, но не проснулся. И уже не проснётся.

— Оставь нас, Елица, — приказала Королева. — Ступай отдохни, ты заслужила.

Я вышла в один из маленьких боковых ходов. Тонкие ивовые прутья, составляющие трон, хищно навострились. Отсюда не было видно, что делала Мать, но звуки ещё некоторое время доносились до моего острого слуха.

Сначала шёпот. Быстрый, скороговоркой, как заговор. Потом мелкий частый хруст, как будто кто-то ломал сухие ветки. Затем тонкий детский всхлип, и сразу тишина.

Глубокая и сытая.

* * *

Тьму круглой залы разгонял единственный источник света — зеленоватый огонек, дрожащий у самого полотка. Он то почти гас, то разгорался, и тогда тени от корней змеились по стенам, будто в комнате ворочалось что-то огромное и древнее.

Мальчик лежал на мху у ног Королевы.

Волосы его стали белыми, как иней. Кожа на тонких запястьях потемнела, затвердела и пошла мелкими трещинками, став похожей на молодую кору. Под полузакрытыми веками иногда вздрагивали жёлтые глаза.

Королева долго смотрела на ребёнка в тишине. Затем земля чуть слышно дрогнула — где-то наверху за лесом прошёл человеческий поезд.

Когда-то её народ не прятался под землёй.

Когда-то они выходили к кострам весной и водили хороводы на уединённых полянах. Пели так, что у людей в избах скисало молоко, а у волков поджимались хвосты. Ве́дущие могли говорить с болотом, с ветром, с мёртвыми.

Потом пришли дороги. Потом топоры и пилы.

Люди рубили лес и называли это работой. Они ставили заборы и называли это порядком. Смеялись над теми, кто ещё шептал заговоры над домашней скотиной, и оставлял подношения для лесных жителей.

Её народ уходил всё глубже. Сначала в овраги, потом под корни, потом ещё глубже в землю — в темноту нижнего мира.

А потом перестали рождаться свои дети.

Королева прикрыла усталые заблестевшие глаза. Но в них блестели не слёзы, она давно разучилась плакать, просто смола выступила из трещин на веках.

Она помнила последнего настоящего мальчика своего племени. Тот родился слабым, с почти прозрачной синеватой кожей. Он не прожил и своей первой зимы. После него в подземных залах стало так тихо, что было слышно, как гниёт дерево, как ползёт личинка жука в земле. Как в верхнем мире в человеческом посёлке плачут чужие младенцы.

Сначала это было ненавистно, потом привычно.

Потом Королева поняла, что если не забрать чужих, то через некоторое время не останется никаких.

Королева медленно протянула руку и коснулась лба спящего мальчика. Кожа была ещё по-человечески тёплой. Но уже скоро стылая земля заберёт лишний жар, а неверная детская память размокнет и отслоится как старая кора.

Он забудет мать, забудет качели, тряпичного зайца с оторванным ухом, зато выучит многое другое.

Все травы и звёзды. Как слушать птиц, ветер и корни и как отличать живую воду от мёртвой. Как идти по снегу, не оставляя следов. Как смотреть человеку в лицо и становиться тем, кого тот любит больше всего.

Он будет их будущим. Украденным и переделанным, но будущим. Для тех, кто был до него, для тех, кто пел у костров, и чьи имена больше некому произнести.

Огонёк на потолке в очередной раз дрогнул.

Королева посмотрела туда, где земляной свод терялся среди корней и ветвей.

Там, наверху, люди тоже жили безрадостно.

Голодно, зло.

Они стояли и ругались в бесконечных очередях, пропивали зарплату в умирающих посёлках, теряли детей на пустырях, а потом искали их в лесу с криками, фонарями и собаками.

Они не знали, что под ними тоже умирает народ.

Который старше их домов, их красного флага, даже тех государств, что были до них.

Королева откинулась на шершавый ствол, врастающий в землю за её спиной. Движение далось тяжело — внутри что-то хрустнуло и осыпалось трухой. Она понимала, что времени осталось немного. Если повезет, то получится протянуть одну или несколько зим, но врядли больше.

Потом кто-то другой должен будет помнить вместо неё. Кто-то из молодых обращенных станет Матерью и будет брать детей и шептать им древние слова, пока их недолгая человеческая память не вытечет вместе с кровью и слезами.

Племя будет жить любой ценой.