Без права на детство (джен)

Уилфрид — Уилл; Уилфридом его, кажется, называли только раз в жизни, на распределении — Нотт еще никогда не был так счастлив.

На дворе стояло лето, и рядом были родители: отец в кои-то веки не кашлял и выглядел довольным, а мать — нарядной и веселой. Они втроем сидели на веранде их дома в Дербишире; светило солнце, пели птицы, с соседнего маггловского луга пахло полевыми цветами и свежескошенной травой, и мать сама, без домовухи, раскладывала по креманкам мороженое. Уилл потянулся к центру стола, за джемом, и задел одну локтем; мороженое упало ему на не прикрытые шортами колени. Холод неожиданно оказался сильным... очень сильным... он моментально пробрал Уилла до самых костей; Уилл закричал и... проснулся, все еще дрожа.

Не осталось ни лета, ни дома, ни родителей — только раннее утро, слизеринские подземелья и вполне настоящий холод.

Небольшой камин в общей спальне первокурсников давно прогорел, даже угли успели остыть и посереть, а от каменных стен тянуло липкой промозглой сыростью. Ни теплых одеял, ни грелок в комнате не было — не полагалось, по словам профессора Слагхорна, по крайней мере до зимы, пока морозы не ударят; дополнительных дров и угля, как в спальнях старших курсов, тоже не полагалось, но по другим причинам. Несколько минут Уилл еще пытался согреться под отсыревшим за ночь одеялом, съежившись в комок и дыша на руки, но быстро понял всю бесполезность затеи и сел в кровати; в эту же минуту где-то наверху гулко и глухо прозвонили семь раз — сигнал к подъему. Соседи сонно заворочались в своих постелях, и Уилл, все еще дрожа и шмыгая носом спросонок, поспешил умываться, прихватив зубную щетку и полотенце: умывальную комнату первый курс делил со вторым, не поторопишься — останешься чумазым. А спускаться в общую гостиную следовало в должном виде... если, конечно, не хочешь неприятностей на свою голову.

В умывальной — длинной, выложенной плиткой душной и тоже сырой комнате — еще никого не было, только в дальнем углу кто-то согнулся над раковиной; опять старшие, испуганно, даже безнадежно подумал Уилл. К ним частенько забредали с пятого или шестого курса — такое случалось, когда старшим мальчикам было лень воевать за краны в своих умывальных по утрам; привести себя в порядок самому в такие дни не оставалось почти никаких шансов, — но тут Уилл разглядел знакомые медно-рыжие волосы и с облегчением узнал Рудольфа — почему-то уже одетого, разве что без мантии и галстука.

— Ты рано встал.

— Я не ложился, — хрипло ответил Рудольф.

Вид у него был измотанный, даже больной, будто он и в самом деле не спал ни минуты.

— Ой, — только и смог выдавить Уилл. — Тебя… тебя прямо с вечера к дверям поставили и до самого утра? Или ты в гостиной заснул?

Поставить к дверям — выгнать на лестницу из спален в гостиную в одной пижаме на несколько часов или даже на всю ночь — старосты факультета могли за что угодно. Уилла за месяц в Хогвартсе трижды выгоняли до полуночи якобы за громкую болтовню после отбоя (на самом деле — потому, что старшим нужно было сорвать на ком-то злость), но спать в общую гостиную после того, как запирали двери в спальни, он не уходил: сворачивался клубком на лестничной площадке и кое-как засыпал, пока его не будил — как правило, пинком — кто-то из старшекурсников. Потом его била лихорадка, и приходилось идти в Больничное крыло, просить перечное зелье и врать, что забыл надеть шарф или свитер, но прилечь хотя бы на скользкий кожаный диван, а не на камень ступенек, Уилл не решался — его могли заметить, и тогда наказание было бы намного, намного хуже, чем простое стояние на холодной лестнице три часа кряду.

— Нет. Дела были, — Рудольф на полную выкрутил кран и с явным наслаждением плеснул себе ледяной водой в лицо. — Окоченею, но хоть так проснусь… давай-ка поторапливайся. Сейчас набегут, уже семь пробило.

Дела? У второкурсника? Субботним утром?

Что бы это ни было, вряд ли бы это это одобрил кто-то из старших, хоть старост, хоть учителей.

У Уилла засосало под ложечкой от неприятного предчувствия, но от мыслей и подозрений его отвлек шум. Умывальная действительно быстро заполнялась их однокурсниками; кранов на всех не хватало, и мальчики отталкивали друг друга, громко крича и ругаясь. Рудольфа, правда, не трогали; с его кулаками и проклятьями, довольно жестокими и заковыристыми для их возраста, успели познакомиться многие. Уилла не трогали тоже — его считали кем-то вроде рудольфова подопечного, а он не спешил разубеждать, — а вот Тимоти Шафику, его соседу по спальне, повезло меньше: от крана его почти сразу отпихнули двое заглянувших в поисках свободных мест четверокурсников. Надо было как-то помочь, хотя бы попытаться собрать остальных мальчишек и выгнать этих двоих взашей… но Уилл предпочел собрать свои вещи и юркнуть обратно в спальню.

В Слизерине каждый сам за себя; сначала спасай свою шкуру, а потом уже думай об остальных, излишняя доброта может привести к плачевным последствиям. Уилл усвоил этот урок в первые же дни, но, вспомнив методы, которыми его обучали этой нехитрой мудрости, вздрогнул — как часто бывало по утрам, он совершенно забыл, что впереди маячил крайне длинный и неприятный день.

Но к его — и не только его — услугам было дюжины полторы человек, которые с радостью и легкостью об этом напоминали.

— Руки!

Утренний досмотр всегда проходил одинаково: Александр Монтегю, староста шестого курса, медленно и даже лениво прогуливался вдоль шеренги младшекурсников, оценивая их внешний вид; за спиной у него толпилась группка приятелей-старост с других курсов и просто подпевал, в руках была длинная гибкая линейка. Эта линейка с самого первого дня в школе достаточно часто проходилась по рукам и плечам Уилла, чтобы вколотить простую истину: если ты учишься в Слизерине на первом, втором или даже третьем курсе — ты не человек. Так, промежуточное звено эволюции, как выразился кто-то из старост, выше домовика, но ниже гоблина. И обращаться с тобой соответственно будут все, кому не лень — от четверокурсников, которых еще весной точно так же гоняли и лупили, до семикурсников, которым охота сполна насладиться финальным учебным годом.

— Руки!

Уилл вздрогнул от окрика и поспешно вскинул руки ладонями вверх; Монтегю скользнул взглядом по его лицу, манжетам рубашки и пальцам и, ничего не сказав, шагнул к следующему в шеренге. Уилл облегченно выдохнул про себя: пронесло. Сегодня хотя бы до завтрака его никто не тронет. А если он поведет себя правильно, и у старост будет хорошее настроение — даже до ужина...

Мечтай, ага, мысленно оборвал он сам себя. Сегодня суббота, балда. Уроков нет, возможностей докопаться у них намного больше.

— Та-ак… и что это тут у нас?

Тон Монтегю, полный злобного предвкушения, не сулил ничего хорошего и стоило сделать вид, что ничего не слышишь, но Уилл все же рискнул скосить глаза: так и есть — гроза собиралась над головой бедолаги Шафика, не сумевшего умыться и пригладить волосы.

— Свинья, Санди, разве не видишь? — громыхнул Карлтон Флинт под гогот остальной свиты. — Жирная и грязная.

Пухлый Тимоти смог только всхлипнуть в ответ.

— Прос… простите…

— Простите, сэр.

— Простите, сэр, я… я сегодня проснулся поздно… а в ванной мне не дали умыться…

— Да что ты? — насмешливо протянул Монтегю, и за спиной у него снова раздался гогот. — А нам что прикажешь делать? Краснеть перед деканом, когда с тебя сдерут баллы за то, что разгуливаешь в таком виде?

— Я… — Тимоти беспомощно оглянулся, но вокруг него не было ни единого сочувствующего лица; или такие же напуганные, как Уилл и он сам, или свита Монтегю, явно ожидавшая зрелища. — Я больше не буду…

— Конечно, не будешь, — Монтегю выдержал паузу и перехватил линейку поудобнее. — Подними рукава.

— Сэр, пожалуйста…

— Ты что, оглох?

Зло, остро свистнула линейка, взвизгнул от боли Тимоти, и Уилл почувствовал, что его мутит; такие сцены разыгрывались по утрам почти каждый день, но он пока так и не смог к ним привыкнуть, как и его однокурсники; мальчикам постарше было проще — кое-кто еще отводил глаза, но многие на Монтегю и Тимоти смотрели без страха, а кто-то даже с отвращением. Фабиан Пруэтт с третьего курса покусывал губы и явно боролся с желанием наброситься на Монтегю с кулаками; Рудольф, стоявший чуть позади, придерживал его за локоть, но сам смотрел так, что Уиллу на минутку стало жутко: так могла бы смотреть небольшая мантикора на гиппогрифа — понимая, что не справится, но уже прикидывая, с какой стороны наброситься, вцепиться и начать рвать противника.

Хорошо, что этого взгляда никто больше не заметил, а то одним Тимоти не обошлись бы.

Экзекуция, к счастью, долго не продлилась; после пятого удара Монтегю оставил свою жертву в покое, бегло осмотрел оставшихся и велел всем выметаться в Большой зал на завтрак. Фабиан и Рудольф заторопились к выходу вслед за приятелями; поймав взгляд Уилла, Фабиан вдруг чуть улыбнулся и подмигнул — не робей, мол, прорвемся, и Уилл неуверенно улыбнулся в ответ.

Может, ему показалось, но ставший привычным холод подземелий стал на мгновение немного слабее.

* * *

Негласный кодекс слизеринского младшекурсника был прост и суров: будь тише воды, ниже травы, делай все, что прикажут старшие, отдавай половину заработанных денег и посылок из дома и не доставляй ни одной, даже крохотной проблемы вроде замечания за лохматость или грязную рубашку, не говоря уже о взысканиях или потере баллов. Муштра "выползней", как презрительно называли мальчишек с первого курса по третий, не прекращалась ни днем, ни ночью и приносила результат: уже на второй неделе учебного года Уилл и его однокурсники были готовы на все, лишь бы спокойно поесть, спать в своей постели и учить уроки без саднящих следов от линейки или чего похуже. Это благо пока что выпадало им нечасто: старосты и особо привилегированные старшие студенты, вроде игроков в квиддич, всегда готовы были указать несчастным "выползням" на их недостатки и наставить на путь исправления — то есть легко придраться по любому поводу и выдать щедрую порцию затрещин, ударов линейкой и прочих наказаний.

Бунтовать в открытую против таких порядков никто из младших не решался: страх стыда, побоев, холода и голода вбивался в головы мальчишек накрепко. Но находились те, кто все же протестовал — как умел, по мере сил, способностей и фантазии.

— Пятый! Пятый побег с начала учебного года, мистер Монтегю! Извольте объясниться!

Голос декана, на этот раз действительно возмущенный, был слышен, казалось, по всему Большому залу так, что старшекурсники с других факультетов оглядывались и посмеивались — не каждый день можно было увидеть, как Слагхорн устраивает своим любимчикам форменный разнос. Уилл тоже с удовольствием послушал бы, особенно после случившегося в гостиной, но не мог: требовалось поскорее наесться, пока обозленному Монтегю или его дружкам не пришло в голову из-за очередного пустяка оставить весь первый курс без еды.

Наедаться, правда, было особо нечем: все самое вкусное — пироги с мясом, пудинги, бекон и яичница — стояло в той части стола, которую занимали старшие; "выползням" оставались чай, овсянка, немного поджаренных овощей и подсушенного хлеба. Ухватить порцию пожирнее считалось удачей; Уиллу повезло несказанно — он сумел не только взять тарелку, где каши было побольше, но и выцепить к чаю целый тост. Впрочем, никакой магии в его везении скорее всего не было: домовики Хогвартса неизменно готовили одинаковое количество еды, а за столом каждую неделю кого-то недосчитывались.

Сегодня не хватало Джейсона Пьюрлинга — туповатого и ленивого, но сильного и крупного парня с третьего курса. Уилл не огорчился из-за его исчезновения — Пьюрлинг шпынял и пихал младших учеников не хуже некоторых старшекурсников; метил в преемники Флинта, как однажды съязвил Рудольф, — зато профессор Слагхорн прямо переполошился. Настолько, что выскочил из-за преподавательского стола и, размахивая руками, подбежал к Монтегю и компании, едва те появились на завтраке.

— Господин декан, — Монтегю несколько спал с лица, но, к разочарованию Уилла, сохранил и самообладание, и вежливый, но не подобострастный тон. — Пьюрлинг, несмотря на его возраст — уже сформировавшееся тупое и ленивое животное, которому не нужно ничего, кроме удовлетворения его примитивных потребностей. Нагуляется и вернется, я в этом уверен. Поймите меня правильно…

— Я прекрасно вас понимаю, мистер Монтегю! — Слагхорн промокнул лысину платком, от которого удушливо несло какими-то цветочными духами. — А еще понимаю, что, кажется, поторопился, когда рекомендовал вас директору Диппету! Наведите порядок на факультете — или же мне придется делегировать эту обязанность кому-то более ответственному!

На Монтегю смотреть было и смешно, и страшно — таким взбешенным и одновременно жалким он выглядел, когда сел обратно за стол и принялся о чем-то яростно совещаться со своими прихлебателями. Фабиан рядом с Уиллом прыснул и, явно чтобы не расхохотаться в голос, сунул в рот полную ложку овсянки.

— Кому-фо кфыфка, — радостным шепотом сообщил он.

— Угу. Нам, — мрачно ответил Рудольф; к своей еде он практически не притронулся, нервно наблюдая за компанией Монтегю и вслушиваясь в их разговор. — Сейчас он от выволочки Слизня отойдет и начнет на нас отыгрываться.

— Вот же ты мрачный тип, — деланно надулся Фабиан.

— Я реалист, Пруэтт. Отец меня учил здраво оценивать перспективы. А в перспективе у нас Варфоломеевская ночь, и мы в ней — гугеноты.

— А не каркать твой старик тебя, часом, не учил? Кстати, это не ваша сова во-он там?

Большой зал наполнялся шорохом крыльев — прибыла почта; Уилл усилием воли уставился в тарелку, стараясь не смотреть на сов и не думать лишний раз о том, что ему писать некому. Перед Рудольфом приземлилась изящная рыжеватая сипуха; тот отвязал от ее лапы конверт и вдруг нахмурился.

— Ты чего?

— Почерк не отцовский. Не нравится мне это.

— Давай тогда не здесь? — предложил Фабиан; свое письмо он успел прочитать, и теперь шел красными пятнами, сопел, жевал губы и поглядывал в сторону гриффиндорского стола, где сидел его младший брат Гидеон. — Сам знаешь, увидят, растреплют — и света невзвидишь потом.

— Нет, здесь. Пока эти собой заняты, — Рудольф сломал печать на конверте, пробежал взглядом по строчкам и прикусил губу так, что выступили капельки крови. — Вот же драккл...

— Что, дерьмовые новости?

— Ты даже не представляешь, насколько, — Рудольф скомкал письмо и сунул его в карман мантии. — У тебя, кажется, тоже?

— Скорее хорошие, — Фабиан выдавил болезненную улыбку. — Но по такому поводу... ты же слышал?

— Есть такое. Соболезную, правда. Хотя твоя тетка сама...

— Треплетесь? — прошипели у них над головами.

Уилл обернулся и сглотнул: за разговорами ни Рудольф, ни Фабиан, ни он сам не заметили, как к ним подкрался Монтегю.

— Раз треплетесь — значит, сыты, — тем же шипящим тоном продолжал он. — А раз сыты — значит, вон пошли, нечего здесь прохлаждаться! И ты, Нотт, вместе с ними, раз уши развесил!

В тарелке оставалось еще достаточно каши, и Уилл не наелся... но спорить было себе дороже, поэтому он покорно выбрался из-за стола и побрел с остальными к подземельям. Когда они проходили мимо старшекурсников, Рудольф вдруг с бесстрастным видом быстрым движением цапнул с ближайшего блюда пару пирожков и сунул их за пазуху; Уилл вжал голову в плечи, готовясь к страшным карам, но, на их счастье, никто этого преступления не заметил — кроме Фабиана, удивленно приподнявшего рыжие брови.

Уже в коридоре Рудольф пристально оглядел добычу, взвесил в руке и так же неожиданно вручил один пирожок Уиллу:

— Держи. Можешь сейчас съесть, но лучше заначь.

— Зачем?

— А ты не видел, в каком Санди состоянии? Нам крышка, говорю же. Чудо, если пообедать дадут.

— Благотворительностью занимаешься? — вздохнул Фабиан. — Нам бы кто пирожки воровал на первом курсе.

— Поэтому и дал, что для нас некому было.

Уилл поморгал, прогоняя странное пощипывание в глазах, но есть не стал, хотя хотелось: спрятал поглубже в карман мантии, как посоветовали.

Что-то ему подсказывало, что Рудольф прав. Более того — что с Шафиком были еще цветочки.