Без права на детство (джен)

Уилфрид — Уилл; Уилфридом его, кажется, называли только раз в жизни, на распределении — Нотт еще никогда не был так счастлив.

На дворе стояло лето, и рядом были родители: отец в кои-то веки не кашлял и выглядел довольным, а мать — нарядной и веселой. Они втроем сидели на веранде их дома в Дербишире; светило солнце, пели птицы, с соседнего маггловского луга пахло полевыми цветами и свежескошенной травой, и мать сама, без домовухи, раскладывала по креманкам мороженое. Уилл потянулся к центру стола, за джемом, и задел одну локтем; мороженое упало ему на не прикрытые шортами колени. Холод неожиданно оказался сильным... очень сильным... он моментально пробрал Уилла до самых костей; Уилл закричал и... проснулся, все еще дрожа.

Не осталось ни лета, ни дома, ни родителей — только раннее утро, слизеринские подземелья и вполне настоящий холод.

Небольшой камин в общей спальне первокурсников давно прогорел, даже угли успели остыть и посереть, а от каменных стен тянуло липкой промозглой сыростью. Ни теплых одеял, ни грелок в комнате не было — не полагалось, по словам профессора Слагхорна, по крайней мере до зимы, пока морозы не ударят; дополнительных дров и угля, как в спальнях старших курсов, тоже не полагалось, но по другим причинам. Несколько минут Уилл еще пытался согреться под отсыревшим за ночь одеялом, съежившись в комок и дыша на руки, но быстро понял всю бесполезность затеи и сел в кровати; в эту же минуту где-то наверху гулко и глухо прозвонили семь раз — сигнал к подъему. Соседи сонно заворочались в своих постелях, и Уилл, все еще дрожа и шмыгая носом спросонок, поспешил умываться, прихватив зубную щетку и полотенце: умывальную комнату первый курс делил со вторым, не поторопишься — останешься чумазым. А спускаться в общую гостиную следовало в должном виде... если, конечно, не хочешь неприятностей на свою голову.

В умывальной — длинной, выложенной плиткой душной и тоже сырой комнате — еще никого не было, только в дальнем углу кто-то согнулся над раковиной; опять старшие, испуганно, даже безнадежно подумал Уилл. К ним частенько забредали с пятого или шестого курса — такое случалось, когда старшим мальчикам было лень воевать за краны в своих умывальных по утрам; привести себя в порядок самому в такие дни не оставалось почти никаких шансов, — но тут Уилл разглядел знакомые медно-рыжие волосы и с облегчением узнал Рудольфа — почему-то уже одетого, разве что без мантии и галстука.

— Ты рано встал.

— Я не ложился, — хрипло ответил Рудольф.

Вид у него был измотанный, даже больной, будто он и в самом деле не спал ни минуты.

— Ой, — только и смог выдавить Уилл. — Тебя… тебя прямо с вечера к дверям поставили и до самого утра? Или ты в гостиной заснул?

Поставить к дверям — выгнать на лестницу из спален в гостиную в одной пижаме на несколько часов или даже на всю ночь — старосты факультета могли за что угодно. Уилла за месяц в Хогвартсе трижды выгоняли до полуночи якобы за громкую болтовню после отбоя (на самом деле — потому, что старшим нужно было сорвать на ком-то злость), но спать в общую гостиную после того, как запирали двери в спальни, он не уходил: сворачивался клубком на лестничной площадке и кое-как засыпал, пока его не будил — как правило, пинком — кто-то из старшекурсников. Потом его била лихорадка, и приходилось идти в Больничное крыло, просить перечное зелье и врать, что забыл надеть шарф или свитер, но прилечь хотя бы на скользкий кожаный диван, а не на камень ступенек, Уилл не решался — его могли заметить, и тогда наказание было бы намного, намного хуже, чем простое стояние на холодной лестнице три часа кряду.

— Нет. Дела были, — Рудольф на полную выкрутил кран и с явным наслаждением плеснул себе ледяной водой в лицо. — Окоченею, но хоть так проснусь… давай-ка поторапливайся. Сейчас набегут, уже семь пробило.

Дела? У второкурсника? Субботним утром?

Что бы это ни было, вряд ли бы это это одобрил кто-то из старших, хоть старост, хоть учителей.

У Уилла засосало под ложечкой от неприятного предчувствия, но от мыслей и подозрений его отвлек шум. Умывальная действительно быстро заполнялась их однокурсниками; кранов на всех не хватало, и мальчики отталкивали друг друга, громко крича и ругаясь. Рудольфа, правда, не трогали; с его кулаками и проклятьями, довольно жестокими и заковыристыми для их возраста, успели познакомиться многие. Уилла не трогали тоже — его считали кем-то вроде рудольфова подопечного, а он не спешил разубеждать, — а вот Тимоти Шафику, его соседу по спальне, повезло меньше: от крана его почти сразу отпихнули двое заглянувших в поисках свободных мест четверокурсников. Надо было как-то помочь, хотя бы попытаться собрать остальных мальчишек и выгнать этих двоих взашей… но Уилл предпочел собрать свои вещи и юркнуть обратно в спальню.

В Слизерине каждый сам за себя; сначала спасай свою шкуру, а потом уже думай об остальных, излишняя доброта может привести к плачевным последствиям. Уилл усвоил этот урок в первые же дни, но, вспомнив методы, которыми его обучали этой нехитрой мудрости, вздрогнул — как часто бывало по утрам, он совершенно забыл, что впереди маячил крайне длинный и неприятный день.

Но к его — и не только его — услугам было дюжины полторы человек, которые с радостью и легкостью об этом напоминали.

— Руки!

Утренний досмотр всегда проходил одинаково: Александр Монтегю, староста шестого курса, медленно и даже лениво прогуливался вдоль шеренги младшекурсников, оценивая их внешний вид; за спиной у него толпилась группка приятелей-старост с других курсов и просто подпевал, в руках была длинная гибкая линейка. Эта линейка с самого первого дня в школе достаточно часто проходилась по рукам и плечам Уилла, чтобы вколотить простую истину: если ты учишься в Слизерине на первом, втором или даже третьем курсе — ты не человек. Так, промежуточное звено эволюции, как выразился кто-то из старост, выше домовика, но ниже гоблина. И обращаться с тобой соответственно будут все, кому не лень — от четверокурсников, которых еще весной точно так же гоняли и лупили, до семикурсников, которым охота сполна насладиться финальным учебным годом.

— Руки!

Уилл вздрогнул от окрика и поспешно вскинул руки ладонями вверх; Монтегю скользнул взглядом по его лицу, манжетам рубашки и пальцам и, ничего не сказав, шагнул к следующему в шеренге. Уилл облегченно выдохнул про себя: пронесло. Сегодня хотя бы до завтрака его никто не тронет. А если он поведет себя правильно, и у старост будет хорошее настроение — даже до ужина...

Мечтай, ага, мысленно оборвал он сам себя. Сегодня суббота, балда. Уроков нет, возможностей докопаться у них намного больше.

— Та-ак… и что это тут у нас?

Тон Монтегю, полный злобного предвкушения, не сулил ничего хорошего и стоило сделать вид, что ничего не слышишь, но Уилл все же рискнул скосить глаза: так и есть — гроза собиралась над головой бедолаги Шафика, не сумевшего умыться и пригладить волосы.

— Свинья, Санди, разве не видишь? — громыхнул Карлтон Флинт под гогот остальной свиты. — Жирная и грязная.

Пухлый Тимоти смог только всхлипнуть в ответ.

— Прос… простите…

— Простите, сэр.

— Простите, сэр, я… я сегодня проснулся поздно… а в ванной мне не дали умыться…

— Да что ты? — насмешливо протянул Монтегю, и за спиной у него снова раздался гогот. — А нам что прикажешь делать? Краснеть перед деканом, когда с тебя сдерут баллы за то, что разгуливаешь в таком виде?

— Я… — Тимоти беспомощно оглянулся, но вокруг него не было ни единого сочувствующего лица; или такие же напуганные, как Уилл и он сам, или свита Монтегю, явно ожидавшая зрелища. — Я больше не буду…

— Конечно, не будешь, — Монтегю выдержал паузу и перехватил линейку поудобнее. — Подними рукава.

— Сэр, пожалуйста…

— Ты что, оглох?

Зло, остро свистнула линейка, взвизгнул от боли Тимоти, и Уилл почувствовал, что его мутит; такие сцены разыгрывались по утрам почти каждый день, но он пока так и не смог к ним привыкнуть, как и его однокурсники; мальчикам постарше было проще — кое-кто еще отводил глаза, но многие на Монтегю и Тимоти смотрели без страха, а кто-то даже с отвращением. Фабиан Пруэтт с третьего курса покусывал губы и явно боролся с желанием наброситься на Монтегю с кулаками; Рудольф, стоявший чуть позади, придерживал его за локоть, но сам смотрел так, что Уиллу на минутку стало жутко: так могла бы смотреть небольшая мантикора на гиппогрифа — понимая, что не справится, но уже прикидывая, с какой стороны наброситься, вцепиться и начать рвать противника.

Хорошо, что этого взгляда никто больше не заметил, а то одним Тимоти не обошлись бы.

Экзекуция, к счастью, долго не продлилась; после пятого удара Монтегю оставил свою жертву в покое, бегло осмотрел оставшихся и велел всем выметаться в Большой зал на завтрак. Фабиан и Рудольф заторопились к выходу вслед за приятелями; поймав взгляд Уилла, Фабиан вдруг чуть улыбнулся и подмигнул — не робей, мол, прорвемся, и Уилл неуверенно улыбнулся в ответ.

Может, ему показалось, но ставший привычным холод подземелий стал на мгновение немного слабее.

* * *

Негласный кодекс слизеринского младшекурсника был прост и суров: будь тише воды, ниже травы, делай все, что прикажут старшие, отдавай половину заработанных денег и посылок из дома и не доставляй ни одной, даже крохотной проблемы вроде замечания за лохматость или грязную рубашку, не говоря уже о взысканиях или потере баллов. Муштра "выползней", как презрительно называли мальчишек с первого курса по третий, не прекращалась ни днем, ни ночью и приносила результат: уже на второй неделе учебного года Уилл и его однокурсники были готовы на все, лишь бы спокойно поесть, спать в своей постели и учить уроки без саднящих следов от линейки или чего похуже. Это благо пока что выпадало им нечасто: старосты и особо привилегированные старшие студенты, вроде игроков в квиддич, всегда готовы были указать несчастным "выползням" на их недостатки и наставить на путь исправления — то есть легко придраться по любому поводу и выдать щедрую порцию затрещин, ударов линейкой и прочих наказаний.

Бунтовать в открытую против таких порядков никто из младших не решался: страх стыда, побоев, холода и голода вбивался в головы мальчишек накрепко. Но находились те, кто все же протестовал — как умел, по мере сил, способностей и фантазии.

— Пятый! Пятый побег с начала учебного года, мистер Монтегю! Извольте объясниться!

Голос декана, на этот раз действительно возмущенный, был слышен, казалось, по всему Большому залу так, что старшекурсники с других факультетов оглядывались и посмеивались — не каждый день можно было увидеть, как Слагхорн устраивает своим любимчикам форменный разнос. Уилл тоже с удовольствием послушал бы, особенно после случившегося в гостиной, но не мог: требовалось поскорее наесться, пока обозленному Монтегю или его дружкам не пришло в голову из-за очередного пустяка оставить весь первый курс без еды.

Наедаться, правда, было особо нечем: все самое вкусное — пироги с мясом, пудинги, бекон и яичница — стояло в той части стола, которую занимали старшие; "выползням" оставались чай, овсянка, немного поджаренных овощей и подсушенного хлеба. Ухватить порцию пожирнее считалось удачей; Уиллу повезло несказанно — он сумел не только взять тарелку, где каши было побольше, но и выцепить к чаю целый тост. Впрочем, никакой магии в его везении скорее всего не было: домовики Хогвартса неизменно готовили одинаковое количество еды, а за столом каждую неделю кого-то недосчитывались.

Сегодня не хватало Джейсона Пьюрлинга — туповатого и ленивого, но сильного и крупного парня с третьего курса. Уилл не огорчился из-за его исчезновения — Пьюрлинг шпынял и пихал младших учеников не хуже некоторых старшекурсников; метил в преемники Флинта, как однажды съязвил Рудольф, — зато профессор Слагхорн прямо переполошился. Настолько, что выскочил из-за преподавательского стола и, размахивая руками, подбежал к Монтегю и компании, едва те появились на завтраке.

— Господин декан, — Монтегю несколько спал с лица, но, к разочарованию Уилла, сохранил и самообладание, и вежливый, но не подобострастный тон. — Пьюрлинг, несмотря на его возраст — уже сформировавшееся тупое и ленивое животное, которому не нужно ничего, кроме удовлетворения его примитивных потребностей. Нагуляется и вернется, я в этом уверен. Поймите меня правильно…

— Я прекрасно вас понимаю, мистер Монтегю! — Слагхорн промокнул лысину платком, от которого удушливо несло какими-то цветочными духами. — А еще понимаю, что, кажется, поторопился, когда рекомендовал вас директору Диппету! Наведите порядок на факультете — или же мне придется делегировать эту обязанность кому-то более ответственному!

На Монтегю смотреть было и смешно, и страшно — таким взбешенным и одновременно жалким он выглядел, когда сел обратно за стол и принялся о чем-то яростно совещаться со своими прихлебателями. Фабиан рядом с Уиллом прыснул и, явно чтобы не расхохотаться в голос, сунул в рот полную ложку овсянки.

— Кому-фо кфыфка, — радостным шепотом сообщил он.

— Угу. Нам, — мрачно ответил Рудольф; к своей еде он практически не притронулся, нервно наблюдая за компанией Монтегю и вслушиваясь в их разговор. — Сейчас он от выволочки Слизня отойдет и начнет на нас отыгрываться.

— Вот же ты мрачный тип, — деланно надулся Фабиан.

— Я реалист, Пруэтт. Отец меня учил здраво оценивать перспективы. А в перспективе у нас Варфоломеевская ночь, и мы в ней — гугеноты.

— А не каркать твой старик тебя, часом, не учил? Кстати, это не ваша сова во-он там?

Большой зал наполнялся шорохом крыльев — прибыла почта; Уилл усилием воли уставился в тарелку, стараясь не смотреть на сов и не думать лишний раз о том, что ему писать некому. Перед Рудольфом приземлилась изящная рыжеватая сипуха; тот отвязал от ее лапы конверт и вдруг нахмурился.

— Ты чего?

— Почерк не отцовский. Не нравится мне это.

— Давай тогда не здесь? — предложил Фабиан; свое письмо он успел прочитать, и теперь шел красными пятнами, сопел, жевал губы и поглядывал в сторону гриффиндорского стола, где сидел его младший брат Гидеон. — Сам знаешь, увидят, растреплют — и света невзвидишь потом.

— Нет, здесь. Пока эти собой заняты, — Рудольф сломал печать на конверте, пробежал взглядом по строчкам и прикусил губу так, что выступили капельки крови. — Вот же драккл...

— Что, дерьмовые новости?

— Ты даже не представляешь, насколько, — Рудольф скомкал письмо и сунул его в карман мантии. — У тебя, кажется, тоже?

— Скорее хорошие, — Фабиан выдавил болезненную улыбку. — Но по такому поводу... ты же слышал?

— Есть такое. Соболезную, правда. Хотя твоя тетка сама...

— Треплетесь? — прошипели у них над головами.

Уилл обернулся и сглотнул: за разговорами ни Рудольф, ни Фабиан, ни он сам не заметили, как к ним подкрался Монтегю.

— Раз треплетесь — значит, сыты, — тем же шипящим тоном продолжал он. — А раз сыты — значит, вон пошли, нечего здесь прохлаждаться! И ты, Нотт, вместе с ними, раз уши развесил!

В тарелке оставалось еще достаточно каши, и Уилл не наелся... но спорить было себе дороже, поэтому он покорно выбрался из-за стола и побрел с остальными к подземельям. Когда они проходили мимо старшекурсников, Рудольф вдруг с бесстрастным видом быстрым движением цапнул с ближайшего блюда пару пирожков и сунул их за пазуху; Уилл вжал голову в плечи, готовясь к страшным карам, но, на их счастье, никто этого преступления не заметил — кроме Фабиана, удивленно приподнявшего рыжие брови.

Уже в коридоре Рудольф пристально оглядел добычу, взвесил в руке и так же неожиданно вручил один пирожок Уиллу:

— Держи. Можешь сейчас съесть, но лучше заначь.

— Зачем?

— А ты не видел, в каком Санди состоянии? Нам крышка, говорю же. Чудо, если пообедать дадут.

— Благотворительностью занимаешься? — вздохнул Фабиан. — Нам бы кто пирожки воровал на первом курсе.

— Поэтому и дал, что для нас некому было.

Уилл поморгал, прогоняя странное пощипывание в глазах, но есть не стал, хотя хотелось: спрятал поглубже в карман мантии, как посоветовали.

Что-то ему подсказывало, что Рудольф прав. Более того — что с Шафиком были еще цветочки.

И предчувствие Уилла, и мрачное предсказание Рудольфа начали сбываться, стоило им переступить порог общей гостиной. "Выползней" снова пинками и тычками согнали в одну кучу, и бледный от бешенства Монтегю сообщил, что они "развели в гостиной бардак" и "приличным людям невозможно заниматься", а поскольку до ночи еще далеко и занятий сегодня нет, то прибирать этот бардак будут они сами. Без магии — все равно от домовиков ничем не отличаются, особенно мозгами.

— Но тут чисто, — пискнул Эндрю Блетчтли, еще один сосед Уилла. — И мы бы не успели все равно, мы же сразу в Большой зал пошли...

В гостиной повисла оглушительная тишина.

— Мэтт, поясни-ка порядок вещей своему сопляку, — медленно произнес Флинт. — А не то мы это сделаем.

Мэттью Блетчтли дважды просить не надо было: младшего брата в спальни он утащил буквально за шкирку. Спустя четверть часа зареванный Эндрю вернулся в гостиную, и одно ухо у него было больше другого; двигался он немного скованно, сел в дальнем углу, принялся начищать и без того блестевший подсвечник и больше глупых вопросов не задавал.

Уиллу не повезло: ему не дали никакой работы, зато все утро гоняли по общежитию и нижним этажам школы с какими-то мелкими поручениями и сообщениями, ни на минутку не давая присесть. Обед он, конечно же, пропустил, и даже украденный Рудольфом пирожок не очень помог; часам к трем Уилл с ног валился от усталости и голода, но в покое его не оставили — Блетчтли, оглядев его с головы до ног, брезгливо скривил губы и велел рассортировать и расставить книги, почему-то кучей сваленные в одном из шкафов. С сортировкой Уилл худо-бедно справился — ничего сложного, смотри на название и откладывай в нужную кучу, — однако стоило ему подхватить первую стопку, как он зашатался под тяжестью и едва все не выронил; удержал в последний момент, и то скорее от осознания, что за грохот такой громкости его взгреют по первое число.

— Давай помогу, — Фабиан вынырнул откуда-то сбоку и снял несколько верхних томов в стопке. — Тяжелые, д-драккл... книжки же не должны быть такими тяжелыми?

— Кое-кто в них выпивку прячет, — вполголоса сообщил Рудольф; ему велели разрезать на куски накопившиеся старые эссе, что он и делал, причем не без удовольствия. — Огневиски там, еще что-то... так что поаккуратнее, побьете — заворачивайтесь во что-нибудь и ползите в Хогсмид на кладбище.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, и все.

— Ты всегда так говоришь, — буркнул Фабиан. — Может, ты знаешь, что у меня будет за контрольную по Защите во вторник?

— Ничего, потому что контрольной не будет, — пожал плечами Рудольф. — Как и Защиты всю следующую неделю. Дамблдора в Министерство вызывают, я видел, как сова ему письмо принесла за завтраком.

— Жаль, — пробормотал Уилл.

Ему нравились уроки Защиты от Темных Искусств. И нравился преподаватель, профессор Дамблдор; в отличие от профессора Слагхорна, он не выбирал себе любимчиков, а был одинаково внимателен ко всем ученикам, даже к жалким "выползням". Как-то, когда Уилл сильно простудился после ночевки на лестнице, профессор Дамблдор сам отвел его в Больничное крыло и даже заставил остаться на ночь; Монтегю потом скрипел зубами, получив выговор, но Уиллу ничего не сделал — небывалая удача по меркам Слизерина.

— Зато уроки свободные, — утешил его Фабиан. — Можно по другим предметам хвосты подтянуть. С нашими уродами нормально учиться разве...

— Санди, ты гляди, кто здесь!

От входа в гостиную чуть ли не вприпрыжку несся Лестер Боул, ловец квиддичной команды; за ним неторопливо шагали смуглый старшекурсник со значком старосты и какой-то тощий парень помладше, оба — в красных с золотом шарфах. Рудольф при виде их побледнел и медленно сполз за ближайший диван.

— Приперлись, — прошептал он. — Нет чтоб в другой день прийти, рожа копченая... именно сегодня, когда Монтегю рвет и мечет...

— Патил? — вскинул брови Монтегю, поднимаясь из своего любимого кресла перед камином; Уилл как-то неосторожно сел в него погреться и получил линейкой так, что следующую ночь спал на животе. — Я что-то не помню, чтобы разрешал всяким недоволшебникам вот так вламываться на свой факультет.

— Можешь говорить что угодно, — сдержанно ответил Патил. — Но я пришел потолковать с тобой как мужчина с мужчиной, чтобы самим решить проблему и не впутывать в это профессора Слагхорна и тем более профессора Макгонагалл.

— Какую еще проблему?

— Ваш хмыренок жульничал! — влез второй мальчишка. — Пусть гонит обратно мои деньги! Ранджит, скажи ему!

В гостиной снова стало очень-очень тихо.

— Какой хмыренок? — негромко спросил Монтегю. — Какие деньги?

— Я объясню, — вмешался Ранджит. — У нас тут, оказывается, был подпольный клуб любителей покера — на деньги, конечно, не на интерес; сам знаешь, это запрещено. В основном наши и с Рэйвенкло, но хаффлпаффцы тоже отметились, ну и один ваш парнишка. Чтобы их не застукали, играли по ночам, в том числе сегодня...

Я не ложился.

Уилл с ужасом посмотрел за диван, и Рудольф предостерегающе прижал палец ко рту — молчи, мол, может, пронесет. Уилл кивнул и сделал вид, что очень занят книгами, прислушиваясь к каждому слову.

— Лайонел утверждает, будто ваш парнишка играл нечестно, — продолжал Ранджит. — Я опросил других, они за ним такого не замечали... но в клубе он засветился. Мы со Степлтоном и Диггори договорились не выдавать своих, разобраться с ними сами, но ты и Слизерин — это совершенно другое дело. Вас директору Диппету сдать сам Мерлин велел... но я этого не хочу, поэтому предлагаю сделку.

— Какую? — процедил Монтегю.

— Пусть ваш вернет половину выигрыша — и мы сделаем вид, что ничего не было.

Рудольф за диваном стиснул зубы и вцепился в подлокотник до побелевших костяшек. Уилла затрясло; Фабиан обхватил его за плечи и с тревогой посмотрел на Рудольфа.

— Ты, что ли? — еле слышно спросил он. — Тебе жить надоело?

— Идет, — как будто через силу кивнул Монтегю. — А что за парень?

Ранджит вопросительно взглянул на тощего Лайонела.

— Да я не знаю, — буркнул тот. — Мелкий такой, рыжий... Рэдольфом зовут вроде или как-то так.

— А, — после паузу бросил Монтегю. — Понял, о ком речь. Этот умник у меня с начала года напрашивается. Свободен, Патил, деньги передам за ужином или утром.

Гриффиндорцы ушли; Монтегю все так же стоял у кресла, сжимая и разжимая кулаки. Никто не осмеливался издать ни звука, даже старшекурсники притихли; сейчас грянет, обреченно подумал Уилл.

И не ошибся.

— Лестрейндж!!

Рудольф вздрогнул, но остался на месте, только отполз чуть глубже в тень.

— Карлтон, где эта мелкая скотина?! — бушевал Монтегю. — Только что здесь ошивался, я его видел!

— Да вон он спрятался, крысеныш, — сплюнул Блетчтли. — С Пруэттом рядом. Сюда тащить?

— Сам выйду, — пробормотал Рудольф и выбрался из своего укрытия.

К камину он шел медленно, еле передвигая ноги; едва он встал перед Монтегю, как за спиной у него горой возник Флинт — ни увернуться, ни убежать, и Уилл понял, что дело скверно.

Бегать не давали только приговоренным.

— Значит, подпольный картежный клуб, — протянул Монтегю. — Сколько ты там выиграл у этого недоноска?

— Два галеона, — тихо ответил Рудольф. — У этого нищеброда больше не было.

— А у остальных?

— Я только с ним играл.

— Деньги где?

— В нашей комнате.

— Одна нога здесь, другая... нет, стоп, — Монтегю на мгновение призадумался. — Лестер, ты сходи, принеси.

Боул умчался в спальни; Рудольф побелел как молоко и уставился на вытертый каминный коврик под ногами. Уиллу показалось, что прошла вечность, прежде чем Боул вернулся — с целой охапкой небольших свертков.

— Он что, по кнату эти два галеона собирал? — хмыкнул Монтегю.

— Да тут, похоже, не два, — Боул свалил добычу на столик рядом с креслом. — Я сказал "Акцио, деньги Лестрейнджа с выигрышей", так это добро ко мне со всей спальни слетелось и всего коридора.

Флинт взмахнул палочкой, разворачивая монеты, и принялся пересчитывать.

— Здесь почти двадцать галеонов, Санди, — не без удивления сообщил он спустя несколько минут. — Или сопляк того гриффера несколько дней доил, или он врет, что играл только с одним. Ставлю на второе.

— То есть, — почти по слогам произнес Монтегю, — он мало того, что резался с грязнокровками в карты на деньги, мало того, что утаил от нас выигрыш, хотя должен был отдать часть, так он еще и врал нам сейчас прямо в глаза?

Зачитай кто-нибудь сейчас Рудольфу приговор к Поцелую дементора, это не прозвучало бы так страшно; сам Рудольф упрямо молчал, продолжая разглядывать коврик, только скулами белел. Монтегю шумно выдохнул и подхватил со стола свою вечную линейку:

— Снимай мантию.

— И только-то? — неожиданно вскинулся Рудольф. — Да у тебя руки трясутся, как после запоя, а я — не Шафик, по мне хрен попадешь! Я даже не почувствую ничего!

Такого Уилл еще не видел и, похоже, не только он: многие находившиеся в гостиной старшекурсники удивленно присвистнули, "выползни" испуганно, но восхищенно зашептались по углам, а Фабиан страдальчески прикрыл глаза ладонью.

— Кто-нибудь напомните мне, у Лестрейнджей есть девиз? — громким шепотом спросил он. — И какой: "тормоза для магглов" или "инстинкт самосохранения не нужен"?

— А знаешь, умник... ты прав, — подумав, ответил Монтегю. — Маловато тебе будет за такой фортель. Так что я тебя при свидетелях предупреждаю: еще один, хоть малейший, залет до следующей субботы — и пойдешь простыни сушить. По две за каждый сныканный галеон... даже, наверное, по три, с учетом твоего хамства. Все ясно?

Уилл облегченно перевел дух — простыни сушить, наверное, тяжело, но хоть не побьют, — однако второй и третий курсы ахнули от страха, и даже некоторые мальчики постарше почему-то посмотрели на Рудольфа с ужасом и жалостью.

— Жестко, — прогудел Флинт. — Он же не встанет.

— Заслужил, — отрезал Монтегю.

— Во-во, — поддакнул Блетчтли. — Этот засранец нас чуть под Диппета не подвел, не говоря уже о старике Слагги. Одного проучим как следует, остальные не дернутся.

— Потому, что даже родителям писать боятся о том, что вы тут творите, уроды, — негромко, но так, чтобы слышали все, кто поблизости, процедил Фабиан; все это время он наливался краснотой, как стакан помидорным соком — от шеи до корней волос. — Вы же сначала переписку вскроете, потом затравите, что сам удавишься...

И снова стало тихо, как перед грозой.

— Кто там рот открыл? Пруэтт? — нехорошо сощурился Монтегю. — На твоем месте, Пруэтт, я бы не возникал, а спрятался куда-нибудь от стыда подальше. Это правда, что твоя тетка родила сквиба?

— Что? — задохнулся Фабиан. — Откуда ты...

— Да все об этом знают, — Монтегю вальяжно уселся в кресло, закинул ногу на ногу и предвкушающе оглядел Фабиана. — Знают, что у тебя есть кузен, ровесник твоего братца... только вот Гидеону твоему письмо пришло, а кузену — нет, и в другую школу его тоже не посылали, я выяснял. Так что же — он сквиб?

Фабиан молчал, но его пальцы на плече Уилла сжались так, что тот чуть не вскрикнул от боли.

— Выходит, старушка Мюриэль опозорила славную семью Пруэттов? — со злобным удовольствием продолжал Монтегю. — Причем вдвойне — ты же знаешь, отчего рождаются сквибы?

— Нет, — выдавил Фабиан. — Нам говорили, что так получилось потому, что тетя Мюриэль уже немолода⁽¹⁾...

— Да вас просто пожалели, — с притворным сочувствием покачал головой Монтегю. — Потому что сквибы рождаются от того, что волшебницы трахаются с магглами, и это все знают. Так что твоя тетка, как последняя шлюха, задрала юбку перед грязным магглом, родила ущербного маггловского ублюдка, а позориться теперь всей вашей семье.

— Не тронь мою семью, ты!..

Уилла отбросило в сторону как пушинку: Фабиан все-таки не выдержал и бросился на Монтегю с палочкой наперевес. Конечно, у него ничего не вышло — Флинт перехватил его на полдороги, выбил палочку и заломал так, что, казалось, дернись Фабиан — и у него затрещит рука.

— Второй кандидат на сушку простыней, — удовлетворенно кивнул Монтегю. — Прямо подарок какой-то... ну что, кто из вас двоих даст мне повод? Не стесняйтесь, должен же я отвести душу после сегодняшнего концерта от Слагги?

Фабиан сопел, кривился, когда Флинт слишком сильно выкручивал ему руку, но молчал. Рудольф покосился на кочергу у камина, потом долго и нехорошо посмотрел на Монтегю, словно прикидывая, как лучше проломить ему голову — и тоже промолчал.

— Печально, — деланно огорчился Монтегю. — Акцио, палочка Пруэтта... ты свою тоже сдай, умник. Получите в понедельник перед уроками.

Рудольф помедлил, но все же положил волшебную палочку на каминный столик; Монтегю демонстративно сложил и ее, и палочку Фабиана в один из настенных шкафчиков и так же демонстративно запер дверцы на ключ.

— А теперь марш в спальни, оба, и чтоб до утра я вас не видел. Посидите без ужина, может быть, в разум придете. Говорят, голод хорошо влияет на умственные способности, хотя по вам и вашим мелким грязным дружкам не скажешь.

— Мы и так сегодня без обеда, — буркнул Фабиан. — По твоей милости.

— Тем более, дойдет быстрее. Лестрейндж, вот это на столе я забираю; галеон пойдет Патилу и его как-там-бишь, а остальное — нам с ребятами за моральный ущерб, — Монтегю развернулся к остальным "выползням". — А вы чего встали, недоноски? Живо за работу, иначе тоже жратву только во сне увидите!

Гостиная снова зашумела и закопошилась; Флинт выпустил Фабиана, снабдив увесистым подзатыльником, а Блетчтли с таким же подарком подтолкнул к дверям спален Рудольфа. Уилл в их сторону не смотрел, изо всех сил таращась на книги; их наказали за дело, твердил он себе. Они лезли в драку со старшими, Рудольф так и вовсе играл в карты на деньги, это запрещено самим директором... они еще легко отделались, их не побили, а просто оставили без еды...

Но убедить себя у него не получалось: все оправдания и аргументы в пользу старших казались жалкими и трусливыми, а где-то в груди все сильнее жгло новое, непривычное за одиннадцать лет жизни чувство — тихая злость на тех, кто старше, злее и сильнее, и совсем не тихое желание им отомстить, за себя и приятелей... или не отомстить, а просто сделать что-то такое, чтобы они охнули и обделались.

Чтобы увидели, что они — "выползни", сопляки, щенки, недоноски и дальше по списку — тоже кое-что могут и чего-то стоят.

— Коротко о том, почему слинял Джейси, — хмуро сказал Фабиан. — Он, конечно, тупица, да и вообще гад порядочный, если по справедливости, но скотское отношение к себе терпеть не нанимался.

Они втроем — Уилл, он и Рудольф — сидели в умывальной первого-второго курса: в это время, между ужином и отбоем, туда никто не заходил. Все были в общей гостиной; старшие развлекались, как могли, младшие спешно писали домашние задания или, если им было позволено, занимались своими делами — тихо, чтобы не помешать отдыху "приличных людей". Уилл, каким-то Мерлиновым чудом сумевший стащить за ужином пару отварных картофелин, потихоньку улизнул наверх, чтобы проведать наказанных приятелей; в умывальной он их и застал — оба пили воду прямо из-под крана; как пояснил Рудольф, так желудок вроде как полон и есть меньше хочется.

— А если пожаловаться? — спросил Уилл.

— Кому? — зло усмехнулся Рудольф. — Слагхорну? Да ему насрать, кто и как нас гоняет, лишь бы порядок был и его лишний раз не трогали. Другим учителям? А что они могут, кроме сообщить Диппету, который наглухо в маразме?

— И другие учителя могут не поверить, — поддержал его Фабиан. — У девчонок, например, такого адища нет, я узнавал, и на других факультетах тоже; скажут, что мы выдумываем — и привет. Родителям? Ну, у кого-то они даже не дернутся, а то и поддержат: мол, без битья из нас не вырастить порядочных людей. А у кого нормальные... я ж не просто так брякнул про затравить, был тут один... слил родителям, как с нами обращаются, так ему потом такое устроили...

— И что с ним? — встревоженно спросил Уилл.

Фабиан сделал рукой жест, будто затягивал петлю на шее:

— Причем буквально, в умывальной на трубе. Это еще до меня было, парни постарше рассказывали. Дело замяли вроде как, но домой с тех пор никто о здешних порядках не пишет.

Впервые с распределения Уилл по-настоящему с ужасом осознал, что ему предстоит. Три года без права на детство, на нормальную учебу, на спокойную жизнь, а потом стать таким же Монтегю или Флинтом, если не сломается... и никому не пожаловаться, никому не выговориться, потому что никто не поверит или просто все равно...

— А что же тогда делать?

— Лично я собираюсь последовать примеру тупицы и порядочного гада Пьюрлинга, — Рудольф оттолкнулся от раковины. — А именно — свалить отсюда подальше.

— Нет, у тебя с головой точно не в порядке, — покрутил пальцем у виска Фабиан. — Удирать из школы после того, как нарвался сегодня днем? Да тебе, когда тебя авроры вернут, шкуру придется заново отращивать что той ящерице!

— Мне ее хоть так, хоть так придется отращивать, — Рудольф достал из кармана утреннее письмо, разгладил и сунул Фабиану. — Читай.

Фабиан, недоверчиво хмыкнув, уставился в измятый пергамент, но через пару минут поднял потрясенный взгляд на Рудольфа:

— Ох ты ж...

— Угу. Вопрос номер один: как скоро об этом узнают Монтегю с компанией, — Рудольф скрестил руки на груди. — Вопрос номер два: как быстро они доведут меня до того, что я сорвусь и огребу так, что мне останется только за тем бедолагой на трубу? Нет уж, лучше я сделаю ноги, учиться и самому можно по книжкам. Искать меня не будут... некому больше, — он на мгновение зажмурился и по-звериному тряхнул головой. — Тебе, Пруэтт, тоже советую подумать в эту сторону.

— Тебе не только своей, но и моей спины не жаль?

— Сказано тебе — подумай. Например, о том, как быстро тебя доведут до срыва и всего остального этой историей с твоей теткой и кузеном-сквибом.

Повисла пауза.

— Аргумент, — бросил Фабиан. — Когда?

— Сегодня после отбоя. Монтегю не будет, свалит сначала на посиделки в клуб мажоров Слизня, а потом коридоры патрулировать, и остальные уроды с ним. Выйдем через боковую дверь — Прингл ее не запирает, чтобы лужайки перед школой обходить.

— А куда?

— Я — на все четыре стороны, ты — куда хочешь, — развел руками Рудольф. — Можешь со мной, можешь домой через Хогсмид. Заодно расскажешь мистеру Пруэтту, что болтают про его любимую кузину, ему это ой как не понравится.

— Кстати... — задумался Фабиан. — Хорошая идея. А с мелким что делать?

Уилл не сразу понял, что "мелкий" — это он.

— А... что со мной делать?

— Ты будешь последним, кто нас видел, — пояснил Фабиан. — И поверь, Монтегю душу из тебя вынет лучше всякого дементора, когда узнает об этом.

— С нами пойдет, если захочет, — дернул плечом Рудольф. — Ты хочешь, Уилл?

Уилл представил, как утром все проснутся, как узнают, что Фабиан с Рудольфом сбежали и он последний, с кем они говорили, как Монтегю расспрашивает — вернее, допрашивает — его об этом, и вздрогнул.

— Я с вами, — быстро сказал он. — Только... я не знаю, что брать, и вообще...

— Книги и теплые вещи, и ценное из дома, если есть что. Остальное добудем, — Рудольф прислушался к шуму внизу. — Значит, решено: встречаемся после отбоя у выхода из спален, с вещами. Сейчас расходимся — слышите, наши уже поднимаются? А лишние глаза и уши нам не нужны.

1) Если Мюриэль на свадьбе Билла и Флер 107 лет, то в 1961 году ей около семидесяти. При помощи магии родить ребенка можно, но далеко не факт, что этот ребенок не будет больным и/или уродом и/или сквибом; Мюриэль предупреждали, но предупреждение она проигнорировала.

И да, ее сын — это тот самый кузен-бухгалтер Молли Уизли.

Вернуться к тексту

И снова Уиллу повезло.

Он успел собрать вещи, полностью одеться и нырнуть в постель до того, как однокурсники вернулись из гостиной, умылись и улеглись. Монтегю был на обходе, поэтому вместо него к ним в спальню — проверить, все ли в кроватях и не болтают — заглянул парень с пятого курса; бегло окинул взглядом спальню, убедился, что все на местах, хмыкнул и убрался прочь. Подождав, пока однокурсники уснут — и сам едва не задремав в непривычно теплой постели, — Уилл крадучись выбрался из спальни; Фабиан и Рудольф уже ждали его в коридоре у дверей.

— Эти кретины еще и забыли запереться, — прошептал Рудольф. — Все в порядке, внизу нет никого. Ходу.

Тихо как мыши они спустились в темную и пустую гостиную; на полпути к выходу Фабиан вдруг остановился и хлопнул себя по лбу:

— Палочки! Мы без них как без рук! Мелкий, вы Алохомору на чарах проходили уже?

Уилл покачал головой: это заклинание профессор Флитвик обещал дать на будущей неделе.

— Без Алохоморы обойдемся, — отрезал Рудольф. — Стойте тут.

Сбросив мешок с вещами рядом с Уиллом, он неслышно метнулся к шкафчику, вынул из кармана две хитро загнутые тонкие железки, сунул их в замок и как-то повернул; раздался щелчок, и дверцы распахнулись. Рудольф бросил Фабиану его палочку, сгреб свою, и все трое бросились наутек.

— Еду таскаешь как заправский карманник, замки вскрываешь как взломщик, — пыхтел Фабиан, пока они бежали едва освещенными коридорами и лестницами в Большой зал. — Ты же чистокровный в драккл знает каком поколении, где этому научился?

— Крестный в маггловском приюте вырос, он и научил, — Рудольф остановился на мгновение, чтобы отдышаться. — Говорил, мол, меня с моим характером не в Азкабан, так к банде какой-нибудь в подвал засадят, а так хоть выбраться без палочки смогу и еды добуду.

— Про Азкабан или подвал — это прямо в яблочко, ты же все время убиться пытаешься, — Фабиан тоже остановился и прислушался. — Тихо, идет кто-то!

Рудольф сгреб Уилла за руку, и все трое прижались к стене как можно дальше от факелов; в соседнем коридоре действительно слышались шаркающие шаги и немелодичное мурлыканье какой-то песенки. Человек прошел почти до угла, за которым прятались мальчики, пару мгновений постоял на месте, освещая коридор Люмосом, а потом развернулся и пошел в другую сторону, по направлению к кабинету профессора Слагхорна и классу зельеварения; вскоре его шаги и пение снова затихли вдали.

— Прингл, — нервно шепнул Фабиан. — Что он тут забыл в такое время, он же должен быть наверху?

— Да не все ли равно, — Рудольф потянул их с Уиллом за руки. — Бежим, пока еще кто-нибудь не приперся!

Ночь снаружи встретила их холодным, но легким ветерком, запахом увядающей травы и ясным, усыпанным звездами небом; Уилл остановился было полюбоваться, но вспомнил, что за ними может быть погоня, и припустил следом за приятелями к школьным воротам. На бегу он оглянулся — скорее инстинктивно, — но замок равнодушно темнел стеклами окон; ни света внутри, ни движения, ни голосов — казалось, ему и его обитателям не было никакого дела до того, что еще трое учеников сбежали в ночь куда глаза глядят. "Ну и ладно, не очень-то и хотелось, — по-детски обиженно подумал Уилл. — Без тебя обойдемся, старая громадина".

Ворота оказались заперты на цепь и здоровенный висячий замок, но это не стало проблемой: Рудольф перебросил вещи через забор, пролез в дыру между прутьями, помог перебраться более неуклюжему Уиллу и более плотному Фабиану — и они побежали снова, но не по лугу, а по разбитой деревенской дороге. Они бежали, бежали и бежали — Уилл не смог бы сказать, сколько времени; только когда крылатые кабаны на воротах и ограда исчезли из виду, Рудольф перевел дух и пошел шагом — быстрым, правда.

— Куда теперь? — отдуваясь, спросил Фабиан.

— Ночлег искать, — буркнул Рудольф. — Желательно подальше и под крышей. Туч вроде нет, но кто знает, что будет к утру.

— Так за чем дело стало? Тут ферм куча, как я слышал. Постучимся да попросимся.

— Угу. Чтобы хозяева нас с первыми лучами солнца аврорам сдали, а те в школу вернули? Головой думай и шагай.

— А чего ты раскомандовался, от Монтегю заразился?

— Ребята, не ссорьтесь, — испуганно пискнул Уилл. В самом деле, не хватало еще разругаться, когда только-только сбежали!

Рудольф вздохнул в ответ и поправил мешок с вещами на плече.

— Мы не ссоримся, Уилл, — терпеливо пояснил он. — Мы... спорим. Я понимаю, что Пруэтту хочется поспать в нормальной постели и не особо заморачиваться с ночлегом, но так получилось, что у меня опыта в этих делах... ну, побольше немного, чем у вас двоих. И я лучше знаю, где ночевать можно, а где лучше не надо, — он повернулся к Фабиану. — Ну в самом деле, пораскинь мозгами: ты постучишься к какой-нибудь местной старушке, а утром она узнает, что из Хогвартса сбежало трое студентов. И готово: к полудню ты пытаешься отболтаться в кабинете Диппета, а вечером... — Рудольф запнулся, — простыни сушишь. Оно того стоило?

Фабиан обиженно пожевал губами.

— Ладно, ты прав, — согласился он нехотя. — Но ты мог бы свою правоту доносить нормальным тоном и словами?

— Как умею, — пожал плечами Рудольф. — Но приму к сведению, что надо учиться.

— Уже хорошо. Значит, мир?

— Мир... ай, да Пруэтт!

Фабиан зажал голову Рудольфа под мышкой, сбил шапку и принялся ерошить волосы; Рудольф вывернулся и шутя толкнул его в плечо. Минут десять они толкались и пихались на дороге — по-дружески, как могут только выпущенные на волю мальчишки, — а потом, подобрав вещи и почти синхронно растрепав волосы Уиллу, зашагали дальше.

Ночлег не находился долго. Они прошли мимо нескольких ферм и даже через какую-то деревушку, но Рудольф отметал все попадавшиеся варианты; только когда голод, усталость и напряжение предыдущего дня стали брать верх и Уилл пару раз чуть не заснул на ходу, он сжалился и повел всех в какой-то ветхий сарай на краю ближнего поля. Сарай, судя по насестам, кучкам помета на полу и почти выветрившемуся резкому запаху, был когда-то курятником, но Уилл так устал, что готов был спать и в гадючьем гнезде.

— Впервые в жизни ночую в курятнике, — сонно пробормотал Фабиан, сгребая в кучу остатки соломы, бросая на них мешок и падая сверху. — А вы?

— Я тоже, — зевнул Рудольф. — До этого только в лодочных сараях.

— Ого, это как тебя угораздило?

Ответа Уилл уже не слышал: стоило ему улечься на жесткий пол и закрыть глаза, как он провалился в глухой, черный, беспробудный сон.

Впервые за много дней ему не снились родители и веранда в Дербишире.

Было странно проснуться утром не от колокола к подъему, не от холода и даже не от окрика старшего ученика, а от солнечного луча, щекотавшего нос.

Сначала Уилл подумал, что это все еще сон, просто настолько реальный; зажмурился посильнее, но солнечный луч никуда не исчез. Почему-то появились запах куриного помета и непривычная жесткость постели; Уилл сел, потирая глаза и не вполне еще понимая, где он... и вспомнил все случившееся ночью.

Они на самом деле сбежали из школы. Ему не приснилось.

Неяркое солнце било в щели между досками сарая, вдалеке лаяли собаки; Уилл почувствовал, что к щеке прилипли солома и крошки помета, и стер их рукавом. Фабиан спал рядом, закутавшись в теплую мантию как в кокон; Рудольфа не было — тот нашелся снаружи: сидел, привалившись спиной к стене сарая, и выстругивал что-то из длинной толстой палки, то и дело посматривая на дорогу.

— Ты кого-то ждешь? Мы... мы же далеко от Хогвартса?

Рудольф поднял на Уилла глаза и хмуро мотнул головой:

— Намного ближе, чем стоило бы. Хорошо, что ты проснулся, сейчас острогу доделаю — и дальше пойдем.

— А Фабиан?

— Ему с нами не по пути.

"Почему?" — хотел спросить Уилл, но тут у него в животе заурчало так громко, что должны были услышать в Хогвартсе. Рудольф ничего не сказал, только молча покопался в своем мешке и протянул Уиллу флягу, пригоршню сухарей и немного вяленого мяса:

— Держи. Все лучше, чем ничего.

— Ты... — у Уилла возникло странное подозрение. — Ты давно планировал сбежать?

— Нет, — спокойно ответил Рудольф. — Просто держу про запас. Всякое бывает.

Уилл не очень ему поверил, но спорить не стал — просто взял еду, присел рядом и осмотрелся. Вокруг, сколько хватало глаз, тянулись поля с низкими каменными изгородями по краям; между ними широкой лентой вилась дорога, по которой они пришли ночью. Где-то неподалеку шумела река, а впереди виднелись горы; Хогвартс маячил на горизонте, но эта местность ничем не напоминала окрестности станции, куда их привезли на "Хогвартс-экспрессе", и Уилл подумал, что Рудольф все же неправ и они ушли достаточно далеко.

Иначе бы их уже вели обратно в школу.

— Ох ничего себе мы отмахали, — Фабиан, позевывая, появился на пороге. — Который час-то?

— Судя по солнцу, часов десять, но, может, больше, — отозвался Рудольф. — Дело к зиме, светает позже.

— А, ну понятно, почему я чувствую себя так, будто выспался за весь предыдущий месяц, — Фабиан принялся вытряхивать из волос солому. — До Хогсмида далеко?

— Хогсмид вообще в другой стороне. И на твоем месте я бы туда носа не показывал.

— Чего это... зараза, точно. Воскресенье же, от наших уродов не продохнуть, — Фабиан помрачнел. — А мы вообще где?

— Где-то между Нижним Хогсфилдом и Кинбриджем⁽¹⁾, но Хогсфилд ближе — мы через него ночью проходили, — Рудольф помолчал. — Если тебе нужен камин, то там вроде бы есть. Ты же домой?

— Ну а куда? — Фабиан отряхнул мантию и подхватил мешок с вещами. — Как будто ты не... ох. Прости, я забыл.

Рудольф только плечом дернул — ерунда, мол.

— А как ты... ну... жить собираешься?

— Руки есть, палочка есть, — буркнул Рудольф. — Пожрать раздобуду, ночлег найду. До зимы протяну как-нибудь, а там или все это дерьмо дома кончится, или... придумаю что-нибудь.

Фабиан только головой покачал.

— А ты, мелкий?

— Я с Рудольфом, — быстро сказал Уилл. — Меня... тоже особо никто не будет искать и не расстроится, если я исчезну.

Фабиан длинно выдохнул и вдруг врезал кулаком по двери сарая; раздался сухой треск, и одна из досок надломилась пополам.

— Нет, ну не могу я вас так оставить, — простонал Фабиан. — Вы же мелкие совсем... и с вами остаться не могу. Слушайте, — его лицо просветлело, — а давайте ко мне? У меня родители замечательные, вас примут как своих, и наплевать, что у вас дома творится и из каких вы семей!

Предложение было очень, невероятно заманчивым; Уилл чуть было не выпалил "да!", но потом сообразил, что, какими бы хорошими ни были старшие Пруэтты, рано или поздно они свяжутся с его родственниками — из лучших побуждений, просто чтобы дать знать, что Уилл жив и здоров, — и с сожалением помотал головой.

Головомойка от родни по степени кошмарности вполне могла потягаться с выволочкой от Монтегю, а выдерживать что одно, что другое Уилл не был готов.

— Спасибо. Как-нибудь в следующий раз, — натянуто улыбнулся Рудольф. — Мы сами справимся, Фабиан, правда.

— Самостоятельные нашлись, — проворчал Фабиан. — Ладно... если так уверены, то я пойду. Еще увидимся, что бы вы там себе ни придумали.

Он оборачивался с дороги — через каждые несколько дюжин шагов, словно проверяя, не передумали Уилл и Рудольф, не идут следом и не надо ли их подождать. Когда его фигура, наконец, скрылась за поворотом, Уилл решился на вопрос:

— Почему ты отказался ехать к нему в гости?

— Потому что у него семья. А у меня... можно сказать, что нет, — Рудольф придирчиво осмотрел заточенную палку и спрятал нож. — У тебя тоже, как я понял?

Уилл нехотя кивнул и обрадовался, что Рудольф не стал расспрашивать дальше.

— Ну вот. Нам самим надо о себе заботиться. Если не мы — то никто, — Рудольф поднялся на ноги. — Доел? Тогда идем.

— Куда? В этот, как его... Кинбридж?

— Нет. Не сегодня, — Рудольф задумался. — Пойдем к горам, покрутимся там пару дней, а потом видно будет.

— А почему не в Кинбридж?

— Потому, что Пруэтт сольет родителям и аврорам, где нас видели в последний раз, и около Кинбриджа нас будут искать в первую очередь. А я пока не хочу, чтобы меня нашли. Ты ведь тоже?

— Угу...

— Вот видишь, — Рудольф перехватил свою заточенную палку поудобнее. — Все, идем. Дорога неблизкая, хорошо если до предгорий засветло доберемся.

* * *

Это были самые странные дни за всю короткую жизнь Уилла. Они с Рудольфом кружили по всей долине к югу от Хогвартса, нигде не останавливаясь дольше, чем на пару ночей, так что Уилл едва успевал запоминать названия мелких деревушек, через которые они проходили — Кинбридж, Брокбэрроу, Араншир; ночевали в амбарах, старых сараях, пещерах и развалинах, по вечерам читали учебники в свете костра и Люмосов, и Рудольф, будучи курсом старше, объяснял Уиллу непонятное — насколько мог и как сам помнил, конечно. Ели то, что добывали сами: Рудольф недурно ставил силки и ловил рыбу, а Уилл, к своему удивлению, довольно быстро наловчился отыскивать съедобные коренья и остатки ягод в предгорьях. Если ничего не попадалось, то Рудольф не гнушался постучаться на какую-нибудь ферму и спросить, нет ли у хозяев работы; поначалу Уилл, ничего толком не умевший делать, панически боялся опростоволоситься, но потом понял, что носить дрова, воду, помогать подправлять изгороди или чистить птичники не сложнее, чем угождать старостам и старшекурсникам. И куда приятнее — хотя бы потому, что платили за работу не пинками и оплеухами, а простой, но сытной едой, а иногда даже мелкими деньгами. Слизеринские нашивки с мантий Рудольф предусмотрительно срезал еще в день побега, одежда их обтрепалась — никто теперь не смог бы опознать в них двух студентов Слизерина из старых чистокровных семей; просто двое мальчишек бродят по холмам и дорогам, чтобы заработать сикль-другой.

Хогвартс все время оставался в пределах досягаемости: иногда были видны только верхушки башен, а иногда замок был совсем близко. Уилл, хоть нынешняя бродячая жизнь и была ему скорее по вкусу, то и дело ловил себя на мысли, что сейчас можно было бы болтать в спальне с однокурсниками, сидеть на каком-нибудь уроке или обедать со всеми в Большом зале... но потом вспоминал, что их ждет по возвращении, и все мысли как рукой снимало. Особенно после того, как Рудольф рассказал ему, что на самом деле значит "сушить простыни".

— Ты думал, это мокрые простыни на себе весь день таскать? — мрачно сказал он, когда они как-то чистили пойманную рыбу на берегу реки. — Если бы. Это когда тебя заставляют раздеться, сверху накидывают простыню — не мокрую, а такую, влажную, чтобы озноб пробрал — и потом бьют.

— Как? — подавленно спросил Уилл.

— Не как, а чем, — жестко ответил Рудольф. — Чем не повезет. Ремнем, тростью... могут и Флагелло в ход пустить. Один удар — одна высушенная простынь.

Уилл уставился на свои руки, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, никак не связанная с лежавшей рядом выпотрошенной рыбиной.

— Ты так спокойно об этом говоришь, вас... вас так били? Тебя и Фабиана?

Рудольф промолчал, но так резанул рыбу ножом, что снес ей голову. Уилл все понял.

— Прости. Я не должен был спрашивать.

— Не извиняйся, не за что, — отрезал Рудольф, но больше не произнес в тот день ни слова.

Он вообще подолгу молчал — почти все время, когда не объяснял что-то из учебников, не просил что-то сделать и не договаривался с фермерами о работе, параллельно придумывая очередную историю о том, кто они с Уиллом и откуда. Уиллу это нравилось — с Рудольфом хорошо было молчать, несмотря на мрачность, — но иногда пугало, особенно когда Рудольф смотрел на семьи с детьми в деревнях; тогда его взгляд делался таким диким, что могло показаться, будто Рудольф в шаге от помешательства. Уилл понимал, что тот скучает по родным, хоть не показывает виду, но вопросов не задавал и сам не рвался рассказывать о себе, скорее чувствуя, чем осознавая, что они обо всем поговорят тогда, когда им обоим понадобится.

Как-то на второй или третьей неделе скитания по округе они вернулись в Нижний Хогсфилд, купить у местных немного молока и хлеба. На крыльце одного из домов сидел мальчишка лет четырех и забавлялся с плюшевым драконом, плевавшимся искрами; Уилл почти прошел мимо, но Рудольф остановился, сунул руки в карманы и долго разглядывал ребенка и игрушку.

— Милый дракон, — сказал он наконец. — Рабе и Лисбет бы понравился.

— Кому? — не понял Уилл.

— Рабастану, моему брату, и Элизабет, сестренке, — Рудольф на мгновение улыбнулся; это была не обычная его кривоватая ухмылка, а настоящая теплая улыбка. — Ей сейчас четыре, а ему год с небольшим.

— У тебя есть брат и сестра? — изумился Уилл. — А почему ты говорил, что у тебя нет семьи?

Рудольф не ответил — Уилл чуть позже решил, что тот снова отмолчится, как всегда, — но вечером, когда они сидели у костра, медленно, словно подбирая слова, спросил:

— Помнишь, мне тогда письмо пришло? Я еще Пруэтту сказал, что новости паршивые?

— Это про твоих брата и сестру? — догадался Уилл.

— И про них тоже, но вообще про отца, — Рудольф глубоко вдохнул, словно собирался нырять с обрыва. — Он... в общем, он натворил дел и сейчас в Азкабане. Я как узнал, сразу понял, что мне с этим на факультете жизни не дадут, а когда Патил приперся, и Монтегю пообещал меня до полусмерти отделать за малейший проступок... лучше за тем парнем на трубе удавиться или с Астрономической башни выйти. Или сбежать.

— А твоя мама? — только и смог спросить Уилл.

— Прошлым летом умерла, когда Рабастан родился.

— Но если твоя мама умерла, а отец в Азкабане, то твои брат и сестра тогда... с кем...

— У отцовский друзей, мне как раз об этом написали. Я за них спокоен, там семья хорошая, о них заботиться будут как о родных, — Рудольф поворошил палкой угли в костре. — Но у меня семьи, считай, нет. Мать в могиле, отец в тюрьме, младшие на воспитании — что это за семья?

Он снова замолчал, а потом испытующе взглянул на Уилла:

— А у тебя что?

— Что у меня? — не понял Уилл.

— Не знаю. Но от хорошей жизни не пойдут бродяжничать по деревенским сараям с человеком, которого знают от силы месяц. Впрочем, если не хочешь — можешь не рассказывать.

Настала очередь Уилла смотреть в огонь и выбирать слова.

— Папа был зельеваром, — выдавил он. — Исследовал модификации Напитка Живой смерти, много дышал всякими испарениями... кашлял, сколько я себя помню... — Уилл сглотнул слезы. — Он умер, когда мне было семь. Мать оставила меня у дяди и тети, сказала, что это ненадолго, но так и не вернулась. Мне говорили, что она тоже умерла, но потом я узнал... услышал...

Он изо всех сил прикусил губу и со злым вызовом уставился на Рудольфа; если отец в Азкабане или кузен-сквиб еще как-то принимались, то, что сделала его мать, было категорически неприемлемо и с гарантией отвернуло бы от него всех чистокровных знакомых, включая их с Фабианом.

— С грязнокровкой сбежала, — отчеканил он. — Куда-то на континент. Мне так и не написала ни разу. Может, на самом деле умерла. Я не расстроюсь, если так.

— А твои дядя с тетей? — спросил Рудольф после повисшей паузы. — Они над тобой измываются, судя по тому, как ты к ним не рвешься?

Уилл облегченно выдохнул — кажется, прямо сейчас Рудольф не пошлет его ко всем дракклам — и покачал головой:

— Нет. Но они... как бы это объяснить... они все время напоминают мне, что я должен быть им благодарен за то, что взяли меня к себе, и не забывать, что я — сын женщины, опозорившей семью и память мужа. А так им до меня дела нет: одет, накормлен, здоров — и хватит с меня.

— Ясно, — обронил Рудольф. — Знаешь... я бы такую родню в помойных ямах закапывал. Твоя мамаша напортачила, но ты при чем?

Уилл развел руками и старательно потер глаза, делая вид, что их щиплет от дыма. На деле — изо всех сил старался не разреветься от радости, что Рудольф не оттолкнет и не бросит его одного из-за матери.

— Ну, зато они не расстроятся из-за моей пропажи, — с напускным весельем сказал он. — А вот тебя наверняка ищут.

— Кто?

— Ну... друзья твоего отца... крестный, ты говорил, у тебя есть...

Рудольф задумался на несколько мгновений.

— Мне кажется, нет, — произнес он. — Мне кажется, нас обоих не ищут. Знаешь, почему?

— М-м?

— Вспомни: Слагги говорил, что Пьюрлинг — пятый, кто за месяц сбежал. А ты кого-нибудь из родителей этих сбежавших видел?

— Нет...

— И я нет, и не слышал о том, что они приезжали, — кивнул Рудольф. — Родным просто не сообщают о том, что мы свалили. Не знаю уж, на что Слагги надеется — на то, что мы с холодами обратно приползем и все будет шито-крыто?

— Ты уверен? Ну в том, что родным не говорят?

— Конечно. Из-за одного сбежавшего бы шум подняли, а тут семеро, считая нас с тобой. Да если бы узнали, тут скандал бы стоял аж до вала Адриана! — Рудольф вдруг фыркнул. — А может, уже узнали и стоит. Пруэтт-то должен был домой добраться и отцу все рассказать.

— Тогда бы нас уже в школу вернули, — возразил Уилл. — Или хотя бы искали.

— Может, ищут, только не там, — пожал плечами Рудольф. — Здесь ловить особо нечего, ни чьих-то владений, ни крупных деревень. Вот и решили, что мы в том сарае ночевали, чтобы погоню со следа сбить, а потом, как часто делают, перебрались в окрестности Хогсмида — там и подворовать проще, и зиму переждать.

Последние слова напомнили Уиллу кое о чем.

— Ты говорил, твоего отца к зиме выпустят?

— Должны, — уверенно сказал Рудольф. — Его друзья сейчас жмут на все рычаги, а крестный не то что из Азкабана, с того света вытащить может. К зиме выпустят, а если нет... — он вздохнул. — В Клагмаре и Марунвиме рыбаки стоят, наймусь к ним, хоть подсобным рабочим за миску еды и койку. Совру, что мне четырнадцать — я высокий, должны поверить.

— А я? — тихо спросил Уилл.

— А ты со мной, если у твоих родственников совесть не проснется.

— Я... — Уилл помедлил. — Я же ничего, что рыбаки делают, не умею. Не хочу висеть у тебя на шее.

— Научишься и не будешь, — пожал плечами Рудольф. — Или твоя родня за голову возьмется, или не к рыбакам пойдем... до зимы времени полно. Там сообразим. Не бойся, выкрутимся — змеи мы, в конце концов, или кто?

Соображать пришлось намного раньше, чем наступила зима.

Через пару дней, пробираясь по предгорьям в поисках ночлега, они попали под сильный дождь, а ночью ударили первые заморозки; Уилл всю ночь, стуча зубами, проворочался у костра в пещере, послужившей им укрытием, и утром проснулся с жаром, захлебывающимся кашлем и ломотой в костях. Рудольф сделал все, что смог: выпаивал его каким-то отваром, закутал во все имевшиеся у них теплые вещи, компрессами пытался сбить температуру, но Уиллу становилось только хуже.

— Зелий бы, — наконец как-то безнадежно сказал Рудольф. — Да только где взять, поблизости ни деревни, ни выселок...

— Совсем... кх-х-х... никаких? — в перерывах между приступами кашля спросил Уилл.

— Только Кинбридж, до него пару часов пешком, — Рудольф нахмурился, будто пытался что-то решить. — Знаешь, туда я и сбегаю. Денег немного, но есть, а не хватит — украду. Продержишься?

— Конечно.

Перед уходом Рудольф подбросил хвороста в костер и, невзирая на слабые, но горячие протесты Уилла, накрыл его еще и своей мантией, оставшись только в двух свитерах и истрепавшейся школьной рубашке. Уилл долго прислушивался к его шагам, а когда они затихли в перелеске, закрыл словно песком присыпанные глаза и попытался уснуть.

Сон был неровным, муторным; Уилл время от времени просыпался и не мог понять, где он: то ли в старом родительском доме, то ли у дяди, то ли вовсе в Хогвартсе; он слышал голоса отца, Фабиана, профессора Дамблдора, даже Флинта с Монтегю, цепенел от страха — и снова проваливался в сон. Ему то казалось, что из стен пещеры растут деревья, то мерещилось, что к нему ползут глизни или в глубине пещеры порыкивает голодный оборотень; Уилл пытался подняться и бежать, но все тело будто свинцом налилось, и все, на что его хватало — чуть отползти поближе к выходу. В какой-то момент он потерял сознание, а когда очнулся — резко, ясно, будто его в бок пихнули — в пещере стоял непроглядный мрак. Костер давно погас, даже угли не тлели; снаружи тоже было темно, хоть глаз коли — луна, должно быть, скрылась за облаками.

Прошло намного больше времени, чем заняла бы дорога до Кинбриджа и обратно, а Рудольф так и не вернулся. Наверное, с ним что-то случилось: он не бросил Уилла после побега из школы, не бросил, когда узнал, что его мать спуталась с грязнокровкой — неужели бы он бросил его вот так, больного, в сырой и темной пещере почти без еды?

Уилл попытался закричать, но горло как будто тисками схватило, и он без сил упал обратно на пол. Попробовал подняться — не вышло, тело вовсе его не слушалось; пополз к выходу и замер: к пещере приближались голоса — настоящие, не из лихорадочного бреда.

— Похоже, вон там, — сказал голос постарше, спокойный, но властный.

— Думаете? — усомнился другой; этот, казалось, принадлежал молодому парню, выпускнику или чуть постарше.

— Сова всегда летит к хозяину. Он там, я в этом уверен, — первый голос сделал паузу. — Рудольфус! Я очень хочу оторвать тебе голову, но так и быть, дам пять минут на объяснение, если ты немедленно вылезешь из этой дыры!

"Рудольфа здесь нет", — хотел было крикнуть Уилл, но из груди вырвался только кашель. Снаружи захрустели ветки — к пещере побежали; через пару минут вспыхнул Люмос, и на входе возник молодой парень — лет двадцати, с длинными каштановыми волосами и в алой мантии аврора.

— Кто тут... черт, пацан! — он чуть не споткнулся о Уилла. — Ты чего тут разлегся? — он посветил Уиллу в лицо и приложил ко лбу ладонь. — Мерлин, да ты горишь весь!

— Кто там? — спросил первый голос.

— Мальчишка, мелкий. Больной насквозь, — молодой аврор посторонился. — Мистер Реддл, посмотрите — ваш?

Уилл хотел возразить, что он — не Рудольф, что Рудольф пропал, что с ним точно что-то случилось и надо идти его искать, потому что он не из тех, кто бросает людей... но силы у него закончились.

Он смог только открыть рот, закашляться — и снова провалиться в темноту.

1) Зд. и далее все локации взяты с карты игры Hogwarts Legasy.

Вернуться к тексту

Первым, что почувствовал Уилл, когда очнулся, был компресс на лбу — прохладный, влажный, волшебный компресс, пахнущий какими-то травами. Вторым было тепло; Уилл блаженно улыбнулся, но тут же понял, что лежит не на полу пещеры, а на чем-то подозрительно мягком, распахнул глаза и резко сел — нет, он все еще был в пещере, но почему-то на мягкой кушетке и до подбородка укрытый пуховым одеялом. Посреди пещеры снова горел костер — куда ярче, чем получалось у них с Рудольфом; у костра кто-то сидел, но Уилл не смог их разглядеть из-за упавшего на глаза компресса.

— Тише, тише, юноша, — добродушно сказали сбоку; пухлые, но сильные руки мягко взяли Уилла за плечи и заставили улечься обратно. — У вас сильнейшая пневмония. Вовсе ни к чему так прыгать.

На мгновение Уиллу почудилось, что перед ним профессор Слагхорн, но он ошибся — человек был ему незнаком: значительно моложе декана, худее, без лысины и в очках.

— Но я рад, что вы очнулись, — человек трансфигурировал из ближайшего камня стул и присел рядом с кушеткой. — Полагаю, теперь мы должны представиться. Мое имя Кристофер Эйвери, а вы?..

— Уилл... то есть, Уилфрид Нотт, — выдавил Уилл.

— Весьма польщен, мистер Нотт, — мистер Эйвери протянул ему руку, и Уилл, слабо улыбнувшись, ее пожал. — Я понимаю, что вы еще очень слабы, но я вынужден задать вам несколько вопросов.

— Про Рудольфа?

— Да, про вашего товарища, — кивнул мистер Эйвери. — Видите ли, мы разыскиваем его уже несколько дней. Ревелио ничего не дало, а послать сову, чтобы привела нас к хозяину, мы додумались не сразу. Когда сова прилетела к вашему гроту, мы полагали, что найдем его здесь... и очень удивились, когда это оказалось не так.

— И еще больше удивились, когда нашли вас, Уилфрид, — произнес уже знакомый Уиллу голос; его обладатель, мистер Реддл, выглядел ровесником мистера Эйвери, но более представительным и, чего уж там, пугающим. — Рудольфус не из тех, кто бросает людей в беде, особенно того, с кем сблизился.

— Это у них семейное, — улыбнулся мистер Эйвери. — Временами я теряюсь в догадках, как Ричард тебя терпит.

— Сейчас речь не обо мне, Кристофер. Понятия не имею, что могло заставить мальчишку сбежать и бросить больного товарища.

— Он не сбежал, — вступился за Рудольфа Уилл. — Я... простудился утром, и он в Кинбридж пошел за лекарством, но так и не вернулся.

— Я проверю, — отозвался от костра молодой аврор. — Прямо сейчас и схожу, если он был в деревне, его должны запомнить.

— Ваша мантия, мистер Хмури, на некоторых местных может подействовать, что брань на гиппогрифа, — мистер Реддл кивнул кому-то вне пещеры. — Сходи, проверь. Уилфрид, я, как и мистер Эйвери, понимаю ваше состояние, но чем скорее мы найдем Рудольфуса, тем лучше. Вы нам поможете, если расскажете, что происходило до его ухода... и начнете с вашего побега.

Уилл неловко поерзал на кушетке, посмотрел на взрослых — они правы, ему нужно все рассказать — и начал говорить.

Про все — про холод в спальнях и невозможность согреться, про вечную овсянку на завтрак и лишение пищи за провинности или просто по прихоти старших. Про ночевки на лестнице, про работу в общей гостиной и про то, как дописываешь сочинения по ночам потому, что из-за стола выгнали старшие. Про подзатыльники, линейку и сушку простыней. Про бесполезность жалоб и мальчика, повесившегося на трубе после рассказа родителям.

На лице Хмури сменяли друг друга неверие, шок и отвращение, но мистер Эйвери и мистер Реддл не выглядели удивленными.

— Старая история, — сказал мистер Реддл, когда Уилл кончил. — И ее очередной виток.

— Очередной? — потрясенно спросил Хмури.

— Повторяется с тех самых пор, как милейший Гораций стал деканом, примерно раз в двадцать лет, — пояснил мистер Реддл. — Его любимчики решают, что им можно все, и принимаются гнобить младших студентов. Потом происходит что-нибудь скверное, факультет перетряхивают, ситуация выправляется, но лет через пять-семь возвращается на круги своя. В наше время такое тоже бывало, и раньше... но до самоубийства и семи побегов за месяц все же не доходило.

— Это же как надо было детей довести, чтобы они предпочитали в октябре ночевать в амбарах, лишь бы в школу не возвращаться? — возмутился мистер Эйвери. — И родителям ни слова из страха травли... совсем старик своих щенков распустил! Как подумаю, что моему Эйдану в таком учиться...

— Твоему Эйдану, скорее всего, как раз повезет, — оборвал его мистер Реддл. — Пруэтт скандал устроил что надо, Диппета и преподавателей трясут изо всех сил. Если милейший Гораций и не слетит с поста декана Слизерина, то за происходящим там точно будет следить в оба.

В пещеру вошел еще один человек — тоже незнакомый Уиллу, с искривленным лицом, перебитым носом и внимательными глазами. Хмури при его виде чуть напрягся, но человек и бровью не повел — подошел к костру и вытянул руки к огню, обогреваясь.

— Был малец в Кинбридже, — сказал он без предисловий; слова выговаривал не как Уилл или мистер Эйвери, или мистер Реддл, а как-то по-другому, словно английский язык был ему неродной. — Аптекарь запомнил потому, что ему на зелье не хватило, но эти двое там часто отирались, так что разрешил остаток занести как-нибудь потом. А это, — он достал что-то из-за пазухи и бросил на одеяло Уиллу, — я нашел на гатях к северу отсюда. Узнаешь ножичек?

Уилл узнал: это был тот самый нож, который Рудольф захватил из Хогвартса и которым обычно орудовал. Рядом с ножом на одеяле поблескивали россыпь сиклей и странного вида переливчатое перо, при виде которого нахмурились и мистер Реддл, и мистер Эйвери, и даже Хмури.

— Пацан решил срезать через болота и нарвался на контрабандистский тайник? — спросил он.

— И тех, кто пошел его проверить, — кивнул незнакомец. — На тропинке следы борьбы, на деревьях подпалины от заклятий. Малец, конечно, дерется как сам черт, да и Том его паре вещиц научил, но с двумя взрослыми ему было не сладить.

— Живой? — резко спросил мистер Реддл.

— Думаю, да. Судя по следу, его утащили с собой — как заложника или рабочую силу, — незнакомец чуть подкатал рукава мантии. — Это же контрабандисты, им мокрушничать — только лишний срок с пола подымать.

— Они не аппарировали? — спросил мистер Эйвери.

— Нет. Похоже, сквибы или лишенцы.

— Куда ведет след? — напряженно спросил Хмури.

— На юго-запад. К старым шахтам в Айрондейле, скорее всего.

— Тогда это наши фазанчики, — Хмури поднялся. — Нам поступали сообщения о том, что в районе Фелдкрофта снова орудуют контрабандисты, но мы не знали, где они засели — в развалинах бывшей крепости Руквуда, в катакомбах или шахтах. Если пойдем прямо сейчас, сможем их накрыть.

Остальные взрослые переглянулись, но не двинулись с места.

— Головой подумай, парень, — точь-в-точь как Рудольф Фабиану, посоветовал незнакомец. — Ты, конечно, палкой махать мастак, да и мы с Томом бойцы не последние, но ты не знаешь, сколько их там. И знаешь, что с ними пацан. Помчишься заложником рисковать, чтобы начальство похвалило?

— Я... — Хмури покраснел так густо, что почти сравнялся по цвету с мантией. — Нет. Я вызову подмогу и пошлю кого-нибудь осмотреться.

— Вот это дело, — одобрил незнакомец. — Посылать не надо, сам схожу осмотрюсь, результат доставлю, чтобы с вашими лишний раз не встречаться. — Он накинул капюшон на голову и повернулся к мистеру Реддлу: — Найдешь малька — не сильно прибивай, мне оставь пару лещей отвесить. Всех на ноги поднял, паразит, хуже папашки своего!

— Ваш друг, кажется, не жалует авроров, — едко заметил Хмури, едва незнакомец ушел.

Мистер Реддл вздохнул — неожиданно невесело:

— Антонин служил в ударном корпусе Международной конфедерации магов. В сорок седьмом участвовал в операции против остатков хорватских приспешников Гриндевальда; его отделение проходило через сербскую деревню, в которой... порезвились... эти существа, и когда их догнали, то он сорвался. Не оставил в живых никого, даже совсем юнцов, даже тех, кто сдался в плен. Суда удалось избежать, но из корпуса Конфедерации его вышвырнули, и с тех пор теплых чувств к бывшим коллегам он действительно не питает.

— Понятно, — тихо сказал Хмури. — Я бы тоже сорвался.

— Значит, вот вам наука на будущее, господин аврор: что бы вы ни видели на месте преступления — держите себя в руках, — отрезал мистер Реддл. — Полагаю, подкрепления нам лучше дожидаться здесь, чтобы не толпиться у Айрондейла и не вызывать подозрений? И нужно решить, что делать с юным Уилфридом — не тащить же больного мальчишку с собой ловить контрабандистов?

Уилл тихо охнул и стек под одеяло.

А он-то надеялся, что про него, как обычно, все забудут...

* * *

Против всяких ожиданий, Уилла взяли с собой к шахтам. Не потому, что он знал что-то ценное, а потому, что не нашли, куда его деть: против того, чтобы оставить его в пещере под присмотром, резко высказался мистер Эйвери — мол, сырой воздух вреден для больного, а против возвращения в Хогвартс в одиночестве Уилл был сам — настолько, что впервые с поступления в школу выдал всплеск стихийной магии, едва не обвалив в пещере потолок. Взрослые поворчали, но напоили его зельями так, что чуть не лилось из ушей, закутали во что-то теплое, наложили уйму согревающих заклинаний, и пару часов спустя Уилл сидел вместе со всеми под заглушающими и маскирующими чарами в небольшом перелеске рядом с шахтами.

Ночь, к неудовольствию авроров, стояла хорошая — лунная и ясная, так что вход в шахты и все, что поблизости, было видно как на ладони. Контрабандистов было человек десять, все люди, довольно чумазые и грубые; добычу они прятали в тоннеле, там же, насколько было видно, недалеко от входа устроили и свое убежище. Снаружи не было почти ничего, только несколько дощатых навесов и деревянных клеток — для перевозки фвуперов и пушишек, сказал мистер Реддл; Рудольфа нигде было видно, но когда один из контрабандистов вышел из тоннеля и нечаянно повернулся к свету, Уилл тихо вскрикнул.

— Я его знаю! — прошептал он. — Это Джейсон Пьюрлинг, он тоже наш, из школы! Сбежал за день до нас!

— Ну, ему, в отличие от тебя, побег на пользу пошел, — едко шепнул в ответ Хмури. — Гляди, какая рожа, явно не на что жаловаться.

Пьюрлинг действительно лучился довольством, в том числе и самим собой; ему, похоже, поручили принести со двора в шахту какой-то груз, что он и делал, не столько таская грузы, сколько понукая второго, совсем мелкого контрабандиста. Присмотревшись ко второму, Уилл похолодел — его он тоже знал.

— Что, еще один знакомый? — спросил один из авроров.

— Да, — пробормотал Уилл. — Это Тимоти Шафик, мой однокурсник, но я не знаю, что он здесь делает, он же...

Он осекся. Они месяц прожили в одной спальне, вместе делили холод, голод и побои, но только сейчас Уилл понял, что по-настоящему он Тимоти не знал. Да, тот казался тихим и робким, даже немного плаксивым, очень домашним, но кто знал, что за всем этим пряталось.

Может, Тимоти на деле был как Пьюрлинг: стоило вырваться на свободу, и пошел во все тяжкие. Хотя с места Уилла счастливым Тимоти не казался — разве что похудевшим и меньше запуганным.

— Первокурсник в банде? — удивился аврор. — Что-то новенькое. Настолько отъявленный хулиган?

— Он вообще не хулиган! — возмутился Уилл. — Он робкий, по дому скучал... — Уилл понял, как глупо это прозвучало, и сконфузился. — Может... может, я с ним поговорю? — тихо предложил он.

Мистер Реддл очень выразительно приподнял брови, всем своим видом демонстрируя, что полагает это предложение крайне бредовым.

— А почему нет? — неожиданно поддержал Уилла Хмури. — Может, его там против воли держат, и он нам что-нибудь скажет, чтобы мы его вытащили?

— Да не похоже, что против воли... но попробовать можно, вреда не будет, — нехотя согласился аврор. — Только осторожнее, парень, понял?

— Куда осторожнее? Где? — переполошился добродушный мистер Эйвери. — Уилфрид, ты же болен!

Беда пришла, откуда не ждали: мистер Эйвери был категорически против, чтобы отпускать Уилла разговаривать с Тимоти, но его сопротивление в итоге было сломлено. Финальный аргумент привел мистер Антонин, все-таки перебравшийся поближе к остальным несмотря на свою неприязнь к аврорам: "Эйвери, чтоб тебя! Он будущий мужчина, а не барышня нежная! Раз чувствует, что может — пусть идет и пробует!"

Уиллу было лестно, что его назвали мужчиной, пусть и будущим, поэтому он действовал как можно умнее: подождал, пока луна зайдет за облако, и как мог быстро перебежал за крупный валун недалеко от входа; притаился, стараясь не кашлять и даже не дышать, и, когда Пьюрлинг с очередным грузом пошел в шахту, чуть высунулся и осторожно окликнул:

— Тим? Тимоти Шафик?

Тимоти подпрыгнул от неожиданности, покрутился, осматриваясь, и, заметив Уилла, с коротким радостным вскриком бросился к нему.

— Уилл! — прошептал он, тяжело дыша, но радостно улыбаясь. — Уилл, ты живой! А Санди нам сказал, что ты такой дохляк, что Лестрейндж наверняка тебя бросил, и ты в болоте утонул или тебя акромантулы съели, или...

— Тим, что ты здесь делаешь? — перебил его Уилл. — Почему ты не в школе?

— Я сбежал, — все так же улыбаясь, ответил Тимоти. — Вы же смогли сбежать, ну и я тоже.

— Но почему именно... — и тут Уилл понял. — Они сделали с тобой что-то плохое?

Круглое лицо Тимоти скривилось; он всхлипнул и закивал.

— Они сказали, что наши кровати рядом, что я должен был слышать, как и куда ты уходишь... они все спрашивали, где ты, но я говорил, что не знаю, а профессор Слагхорн так ругался на Санди, и Санди делался еще злее, и тогда... тогда...

У Уилла перехватило горло, но совсем не от пневмонии.

— Они послали тебя сушить простыни?

Тимоти снова кивнул и расплакался по-настоящему. Уилл потянулся обнять его — и заметил, как из-за деревянных клеток к перелеску метнулась небольшая темная тень.

— Было так больно... и Санди сказал, что я буду сушить их каждый день, если ничего про тебя не вспомню... — всхлипывал Тимоти. — И я убежал, с Травологии в Запретный Лес... и там меня нашел Джейси...

— И привел сюда? — уточнил Уилл, глядя поверх головы Тимоти в сторону клеток; за первой тенью метнулась вторая, третья... четвертая... кто это?

— Угу, — кивнул Тимоти, вытирая слезы. — Теперь у меня все хорошо, у меня новые друзья... они пообещали навалять Санди и остальным, представляешь?

— Но твоя мама беспокоится?

— Мама... — Тимоти сник. — Да, наверное. Но она очень расстроится, если узнает, что я убежал из школы, она так хотела, чтобы я поехал в Хогвартс... знаешь, я потом ей напишу, что у меня все в порядке. Наверное, даже завтра, если Джейси раздобудет перо и пергамент.

Пятая тень выбралась из-за клеток, замерла на мгновение, явно покосившись в сторону мальчиков, и рванула в перелесок вслед за остальными. Уилл вздохнул и мягко отстранил от себя Тимоти: кто бы это ни был, ему тоже надо было возвращаться.

— Тим, послушай... пойдем со мной.

— Что? Куда?

— Обратно в Хог...

— Нет! — завопил Тимоти так, что у Уилла в ушах зазвенело, и он еле удержался, чтобы не зажать Тимоти рот ладонью. — Ни за что!

— Ну хорошо, не в Хогвартс, — торопливо зашептал Уилл. — Домой, к родителям — хочешь? Вон там авроры, они отведут тебя домой, и никто тебе ничего не скажет и не сделает...

— Авроры? Зачем здесь авроры?

— Эй, Круглый! С кем это ты там болтаешь?

Грубый голос Пьюрлинга прозвучал совсем близко; Уилл отпрянул от Тимоти и прижался к валуну, молясь, чтобы его не заметили.

— Ни с кем, Джейси, — пискнул Тимоти.

— Мда? — кто другой точно не поверил бы в такое неловкое вранье, но Пьюрлинг был туповат. — Ладно, тогда присмотри, чтобы нюхлеры не выбрались из этих ящиков и не стырили золото из во-он того. Мне надо пожрать и отлить.

Тимоти смущенно посмотрел на Уилла и побрел прочь; Уилл, расстроенный провалом и тем, что ничего не выяснил, тоже побрел — обратно в перелесок. И не успел он зайти под деревья, как до него донесся срывающийся крик Рудольфа:

— Где он? Где?!

— Тоже геройствовать пошел, скоро вернется, — сердито отвечал ему мистер Эйвери. — Не верти головой, мне не нравится этот порез... Том, подержи его две минуты!

— Там просто царапина!

— Это Кристоферу решать, — жестко ответил мистер Реддл, и Рудольф приглушенно ойкнул, будто его крепко взяли за плечи. — Делай, Эйвери, у меня не вырвется.

На земле между деревьями, в окружении авроров, сидели четверо мальчишек — голодные, грязные донельзя, в остатках слизеринской формы; это те, кто сбежал до Пьюрлинга, сообразил Уилл. Чуть поодаль Рудольф стоически терпел, пока мистер Эйвери залечивал ему довольно глубокий порез на лбу; увидев Уилла, он широко раскрыл глаза, ужом вывернулся из хватки мистера Реддла, подбежал к нему и... сгреб в охапку, точно потерянного младшего брата. Уилл так же крепко обнял его в ответ, чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошеные слезы.

— Я знаю, ты уже возвращался, ты меня не бросил...

— Они меня внизу на болотах поймали, — Рудольф тоже как-то подозрительно шмыгнул носом и отстранился. — Притащили сюда, сунули в подвал, только палочку забрать забыли, кретины. А там эти четверо, тоже не в том месте не в то время попались... кое-как все вместе заклинание вспомнили, я решетку на окне в бумажную превратил, ну мы и свалили... — он посерьезнел. — Уилл, надо сказать всем, что надо уходить отсюда.

— Почему?

— Там сейчас рванет.

— Че-его? — от четверых мальчишек обернулся Хмури. — Какое "рванет", пацан, ты о чем?

— Говорю тебе, рванет, чугунная башка!

— Ты откуда такой дерзкий взялся?

— Тихо! — рявкнул на них обоих подоспевший мистер Реддл. — Рудольфус, перестань ершиться и говори толком. Что должно рвануть, где и когда?

Рудольф выдохнул и даже зажмурился на мгновение, чтобы собраться с мыслями.

— У этих кретинов внизу большая партия рогов взрывопотама, — быстро заговорил он. — Я видел, когда меня по коридору тащили. Внизу душно очень, греется быстро — они вентиляцию забили, а тупица Пьюрлинг туда еще и ящики с перьями феникса притащил! Мы еле выбраться успели, там вот-вот все взлетит на воздух, даже шнурков не останется!

Над перелеском повисла пораженная тишина.

— Детей назад! — гаркнул седой аврор с усами — видимо, в группе он был за старшего. — Все, кто может держать щиты — к краю леса, готовность один! Сейчас сюда полетит, что только можно!

— Идемте, мальчики, — заторопился мистер Эйвери. — Ох, Мерлин милостивый, и впрямь недоумки какие-то, кто же рог взрывопотама в тепле хранит?

Они всемером едва успели отойти на пару дюжин шагов, как земля под ногами Уилла вздрогнула. Мгновение спустя раздался жуткий грохот — если бы не заглушающие чары, у всех бы хлынула кровь из ушей, а за ним — такой же громкий дробный перестук; Уилл обернулся — по щитам, удерживаемым взрослыми, барабанили куски камня и дерева.

— Ничего себе... — пробормотал кто-то из мальчишек.

— Я же говорил — рванет, — хрипло сказал Рудольф. — Интересно, там внутри кто-нибудь выжил?

Внутри шахты росло что-то красно-желтое и отчетливо тянуло дымом — начинался пожар; взрослые один за одним снимали щиты и бежали ко входу тушить. Пыль от взрыва мало-помалу оседала, дым уносило поднявшимся ветром; наконец стало видно площадку перед шахтой, и Уилл разглядел там знакомую пухлую фигуру.

— Тимоти!

— Уилфрид! — страдальчески вскрикнул мистер Эйвери. — Ну куда ты, неугомонный?

Но Уилл его не слушал — он мчался через перелесок. Тимоти лежал там же, где Пьюрлинг его оставил — около клеток с нюхлерами; Уилл рухнул рядом на колени и потряс его за плечо:

— Тимоти? Тим, вставай, все кончилось, пойдем домой...

Но Тимоти не отвечал.

Он смотрел широко распахнутыми глазами в ночное небо, и из-под его головы медленно растекалась густая темная лужа.

Тимоти похоронили через три дня.

Тело Джейсона Пьюрлинга так и не нашли: авроры сказали, что его завалило в той части шахты, где начался пожар, так что его родителям даже коробки с пеплом не осталось, но старшие Шафики приезжали и похоронили сына на хогсмидском кладбище. Уилла на церемонии не было — пневмония, подхваченная в пещере, дала рецидив и уложила его в постель в Больничном крыле, — и он, к своему стыду, трусливо радовался этому: он не знал, как смотреть в глаза Шафикам, когда их сын погиб из-за него...

— Завязывай так думать, ясно? — твердо сказал ему Фабиан во время одного из посещений. — Ты не виноват. Ты не знал, что Монтегю докопается до Тимоти, что Тимоти сбежит и попадется этим тупицам, которые опасные ингредиенты хранят как попало. Не знал и знать не мог.

— Но я мог его оттуда увести... — всхлипнул Уилл.

— Как, за волосы?

— Ты бы не смог за пять минут переубедить его, что его "друзья", которые обещали "навалять" обидчикам — преступники и говнюки, — поддержал Фабиана Рудольф; он сидел на соседней койке и своим любимым ножом чистил Уиллу апельсин. — И взрыв накрыл бы вас обоих. Если кого винить в смерти Шафика, то только Монтегю и его свору.

Им легко было говорить, но это Уилл ночевал рядом с пустой кроватью Тимоти; это Уилл на каждом уроке видел перед собой пустое место за партой, за которой раньше сидел Тимоти; это Уилл каждый раз натыкался на пустое место за слизеринским столом и с трудом отводил взгляд. Профессор Слагхорн, ставший небывало внимательным к младшекурсникам, пригласил его в кабинет и спросил, не хочет ли Уилл съездить на неделю-другую домой развеяться; Уилл отказался — дядя и тетя смягчились к нему после произошедшего, когда поняли, что он тоже мог погибнуть, но до настоящего понимания им было далеко.

Даже перемены, которых раньше он так ждал, его не трогали: не радовали ни теплая спальня, ни разнообразная вкусная еда, ни тишина в общей гостиной, ни даже то, что Монтегю и компания лишились значков и мест в квиддичной команде. Наоборот — это его даже злило: почему должен был погибнуть первокурсник, чтобы хоть кто-то зашевелился?

Первого ноября, сразу после Хэллоуина, прошедшего очень тихо, всю школу снова собрали в Большом зале; факультетские флаги были сняты, и их заменили длинные черные полотнища. Место директора пустовало; спустя несколько минут в зал вошел профессор Дамблдор, одетый в траур, и встал перед директорским креслом. По залу пролетели шепотки: уже давно говорили, что директор Диппет отстранен от должности в связи с произошедшим, что исполняющим обязанности стал профессор Дамблдор, но пока это были только слухи.

— Я предпочел бы, чтобы мы не собирались здесь по такому поводу, — звучным, сильным голосом заговорил профессор Дамблдор, и шепот стих. — Но раз уж мы собрались, первым делом... позвольте мне попросить прощения у всех вас. Ведь именно в то время, когда я был заместителем директора и преподавателем, в этой школе произошло небывалое злодеяние — двойное убийство.

На этот раз по залу прокатился встревоженный гул: во-первых, впервые у учеников просили прощения. А во-вторых, впервые говорили об убийстве.

— Да, именно убийство, — продолжал профессор Дамблдор. — Вам скажут, что Тимоти Шафик и Джейсон Пьюрлинг погибли в результате несчастного случая, но это не так. Тимоти и Джейсон были убиты — жестокостью сверстников и невниманием старших. Моим в том числе.

Профессор Слагхорн за столом преподавателей неловко заерзал; за слизеринским столом мальчики принялись оборачиваться в сторону бывших старост. Уилл тоже обернулся: Монтегю, Флинт, Блетчтли и прочие сидели чернее тучи, не смея поднять глаза на тех, кого еще недавно не считали за людей, и Уилл ощутил укол мстительной радости.

Так вам и надо, сволочи. Еще мало получили.

Профессор Дамблдор обвел зал внимательным взглядом, надолго задержав его на столе Слизерина.

— Нам нет прощения — ни мне, ни другим взрослым, которые это допустили. Но я прошу подумать вас вот о чем: насилие порождает насилие. Тех, кто мучал вас, в свое время мучали так же, и мучали тех, кто мучал их; все они, когда настало время выбора, предпочли стать палачами. Вы сейчас в состоянии прервать, обрубить эту дурную цепь. Не бойтесь сопротивляться, не бойтесь говорить об издевательствах; конечная цель палача — не только муки жертвы, но и ее страх. Если вы перестанете бояться, ваши палачи не достигнут своей цели, и насилие пусть не сразу, но исчезнет, — профессор Дамблдор тяжело вздохнул. — Помните: вы не одни. У вас есть старшие товарищи, есть родители, есть мы — учителя. И пусть мы непростительно ошиблись, но мы готовы исправить свою ошибку. Мы просим второго шанса — у вас, своих учеников. Шанса на то, чтобы исправить зло, невольно причиненное нами, — и сделать Хогвартс вторым домом для вас.

— Свежо предание, — процедил Рудольф рядом с Уиллом. — Но верится с трудом.

Уилл ничего не сказал — только кивнул, соглашаясь.

Было слишком поздно исправлять ошибки и просить прощения у Тимоти, Джейсона и того парня, что удавился на трубе. Сложившийся порядок не изменить в одночасье: да, сейчас на факультете было тихо, но кто может сказать, насколько это продлится? К тому же мистер Реддл говорил, что эта история повторяется раз в двадцать лет; нет никакой гарантии, что когда у Уилла будет сын, он не попадет в похожий ад в школе.

А значит им — ему, Рудольфу, Фабиану, всем остальным — нужно брать все в свои руки и самим строить мир и школу, в которых не будет страшно жить и учиться.

Ведь если они сами о себе не позаботятся — не позаботится никто.