Ухажёр (гет)

Джеймс лежал на кровати под пологом в своей гриффиндорской спальне и смотрел в потолок. Их семейный филин Горт только что вылетел в открытое окно, унося оптимистичный ответ на материнское письмо. Он почти никогда не прилетал в большой зал, выученный отцом, что отдавать корреспонденцию нужно, лишь когда никого нет рядом. В вопросах доставки букетов Эванс это было незаменимым подспорьем. Всё-таки проникнуть в девичью спальню ни ему, ни Сириусу так ни разу и не удалось, а лично она бы ничего у него не приняла.

Но букеты и хитрые комбинации по добыче их из заповедных мэнорских теплиц (леди Поттер за свои цветочки не пощадила бы даже любимого сына) и цветочных лавок в Косом постепенно уходили в прошлое, покрывались пылью и пеплом его неразделённой любви. Переупрямить Лили Эванс? Легко сказать, труднее сделать. Уж Джеймс-то знает, шесть лет положил на алтарь этой своенравной богини. Да и без раздумий потратил бы столько же и ещё столько, если бы оставалась только хоть какая-то надежда. Но надежды не было. Она умерла окончательно и бесповоротно от ужасных слов, брошенных ею. Джеймс Поттер сдался, оставил безуспешную осаду, спустил флаги и удалился к себе в замок. Прекрасная принцесса и её ужасный дракон могли торжествовать победу, праздновать его поражение.

Интересно, кто был больше рад его решению? Сама Эванс или Нюнчик? Кажется, ненавидящий взгляд последнего даже поубавил пару градусов накала. Или ему это только чудится?.. Впрочем, какая разница. Уж ради этого сальноволосого мерзавца он бы точно ничего делать не стал, и тем более, чтобы заслужить его прощение или что там. Напротив, пускай лучше ненавидит, а то Джеймс совсем тут стухнет, и так уже сил нет терпеть это унылое существование. Хорошая дуэль уж всяко лучше бессмысленного разглядывания потолка. Наверное.

Вроде бы такое состояние, как у него, по умному называлось «хандра». Или тоска. Или депрессия... В любом случае знали об этом только Мародёры. Ни к чему полошить родителей известиями о странном поведении их сына или запускать новую волну слухов гулять по замку. Достаточно уже того, что чуть ли не каждый нашёл своим долгом подойти к Джеймсу и спросить, с чего вдруг он отступился от своей многолетней миссии. Это на удивление утомляло. Кажется, он начал даже понимать нелюбовь Эванс ко всеобщему вниманию.

Так что настоящего Джеймса видели лишь обитатели спальни гриффиндорских шестикурсников. И не сказать чтобы их это особо радовало. Потому что с этим здесь воцарилась скука.

В последнее время ничегонеделание стало привычным его занятием.

Сириус, глядя на это, ругался, говоря, что Джеймс превращается в безвольную тряпку, Римус тревожно косился, Питер напрямик интересовался, когда они уже заживут по-старому. Но ему было всё равно. Не хотелось шутить, прикалываться или придумывать новые способы достать Нюнчика, и всё тут.

Это у Бродяги подружки меняются быстрее, чем дни недели, Римус и Питер от девушек шарахаются за милю, а Джеймс и не видел никогда никого, кроме Лили. Которая сказала, что ненавидит его.

Он не понимал, чем заслужил такое. Она сто тысяч раз впихивала ему обратно подарки и уничтожала цветы, ругалась, обзывала придурком, но это было не так...

Те тихие слова выбили из него весь дух. Они и прежде ссорились. Лили неоднократно говорила вещи и похуже. Но он не верил. А теперь поверил. Как с размаху окунулся в ледяную воду.

Эванс не просто не любит его (пока!). Она его ненавидит.

Даже смотреть на неё теперь было больно. Джеймс и не смотрел. Проходил мимо, не поднимая головы, отворачивался на уроках. Иногда только, когда совсем не мог удержаться, поглядывал. В Большом Зале, из дальнего конца гостиной...

Друзья на это лишь головами качали, да иногда затевали длительные советы, как заполучить-таки сердце неприступной старосты. Но Джеймс в них не участвовал. Бесполезно.

И в подготовке бала поэтому участвовать он не стал. Рядом с ней? День за днём? Благодарим покорнейше, как-нибудь обойдёмся. А сердце так и ныло, как ему хотелось оказаться поближе... Хоть как-нибудь, хоть на минуточку, на одно прекрасное, как сон, мгновение...

Римусу повезло больше. После полнолуния Джеймс внимательно слушал его отчёты о том, как продвигается подготовка, когда Лунатик поздними вечерами с неё возвращался. Слизни были в своём репертуаре, а хаффы слишком неоригинальны. Бедная Эванс, тяжко ей, должно быть, тянуть всё на себе. Конечно, есть ещё Рем... Но он по опыту знал, что зачастую друг бывает слишком скромен, чтобы проявить инициативу. Скорее, сделает, что попросят (безупречно, спору нет) и застынет тихонько в сторонке. Даром что староста. Не клещами же идеи вытаскивать...

И всё же справлялись они отлично. Он не удержался и разок заглянул в зал, когда там никого не было.

Стены сияли от пола до потолка, люстры обвивали морозные узоры, а по воздуху перелетали то ли огромные серебристые снежинки, то ли крошечные феечки, с расписными крылышками.

Лишь оставалось загадкой, куда всё это великолепие исчезало на время общих приёмов пищи, потому что в обычное время ничего подобного видно не было.

Должно быть, профессора придумали какую-то хитрость, чтобы умельцы вроде них с парнями не напортили. Но это они зря. Джеймс просто представить не мог, кому бы могло понадобиться портить такую красоту. Разве что слизеринцам. Ну так им всегда что-нибудь испортить бы. Не повод лишать остальных прекрасного зрелища.

Как оказалось, вполне себе повод. Эти слизеринские гады оказались в своём репертуаре. Джеймс даже не усомнился в виновниках произошедшего. Ну а кто же ещё?

При виде плачущей Эванс ему захотелось перебить весь этот мордредов гадюшник. Или хотя бы набить морды всем тем подонкам, что сотворили такую подлость. Эванс не должна плакать. Никогда. И тем более из-за того, что кто-то посмел испортить то, над чем она так упорно работала.

Если бы Маккинон не настояла на возвращении зала в прежний вид, он поднял бы друзей, и они сами занялись бы восстановлением справедливости. Сначала материальной, а потом моральной.

Но его Эванс, как и её подружки, была не из тех, кто просто сдаётся. Она пошла, собрала всех и взялась за дело. А он не мог её не поддержать. И к Мордреду ёкающее от каждого случайного взгляда сердце. Не время прятаться. Совсем не время...

Верность своего решения Джеймс в полной мере оценил, когда в разгар работы она подошла к ним с Бродягой. То восхищение, с которым она воззрилась на придуманных ими птиц, бальзамом пролилось на израненное нелюбезностью любимой сердце. По правде, он волновался насчёт того, как она воспримет такое усовершенствование, пусть Сириус и твердил, что всё будет отлично.

После её ухода Джеймс принялся за работу с утроенным энтузиазмом. Птицы над головой радостно расправляли исходящие искорками крылья и не спеша помахивали ими, осыпая всех вокруг серебристыми огоньками.

Закончили они глубоко за полночь, но спать ему всё равно не хотелось. Да сегодня Джеймс вовсе не думал это делать. У него были совершенно другие планы.

Мантия-невидимка, надёжно припрятанная в глубине сумки, была извлечена и благополучно укрыла под собой их с Бродягой. Он не сомневался, что гости, навестившие зал сегодня, обязательно ещё вернутся. И Джеймс вовсе не собирался позволить им и в этот раз уйти безнаказанными.

Кое в чём он просчитался (хотя во всём остальном, без сомнения, оказался прав). Не только они хотели выследить вредителей. После того как реконструкторы разошлись, в Большом Зале появилась полосатая кошка...

Это ночное бдение в компании профессора Макгонагалл, которая вовсе не подозревала о своих компаньонах, оказалось самым увлекательным приключением за последнее время. По сравнению с кошкой, прогуливающейся на мягких лапах, их шаги казались шумными, неуклюжими, поэтому, не желая дразнить гусей, они с Сириусом пристроились в уголочке и, стараясь лишний раз не шевелиться, принялись ждать.

Прошло немало времени, прежде чем гулкую тишину ночного зала нарушили лёгкие шаги злоумышленников. Четверо неизвестных в чёрных ученических мантиях, сливающихся с темнотой, неторопливо вошли в высокие двери. Вальяжно прошли к ближайшей люстре, направили палочки на беспокойно затрепыхавшихся птичек, и на этом их безнаказанность кончилась. Как и незаметность. В зале разом зажглись все свечи, закрылись двери, и профессор Макгонагалл, суровая и непреклонная, выросла перед нарушителями. Стоило признать, эффект получился что надо. Джеймс от души порадовался, что это не он сейчас стоит там перед ней. Конечно, он никого не боялся, но всё же... Больно грозно выглядела деканша.

Как он и предполагал, это оказались слизеринцы. Один пятикурсник и трое вроде с третьего или четвёртого... Стояли как полные идиоты и хлопали глазами, глядя на поймавшего их профессора. Даром что с факультета хитрых и изворотливых.

— Молодые люди, позвольте спросить, что вы здесь делаете? — поинтересовалась Макгонагалл.

— Зашли полюбоваться на птиц, профессор, — нашёлся пятикурсник. Дэйвис, что ли...

— После отбоя? Если я не ошибаюсь, у вас был весь вечер, — отрезала деканша. — Пройдёмте. Думаю, директор будет рад выслушать ваши объяснения. Не думали же вы, что ваши вредительские выходки останутся безнаказанными?

Должно быть, именно так они и думали. Потому что выходили из зала строем с видом самым недоумевающим. Джеймс даже позволил себе хохотнуть (когда убедился, что бдительная профессор не услышит, конечно).

— Ну и зрелище...

— Вот тебе и великие интриганы, — поддержал его Сириус, тоже рассмеявшись обычным своим лающим смехом.

На следующее утро, субботнее, а потому без уроков, они снова были в зале. Рассаживали новых птиц по гнёздам-люстрам, болтали с другими трудящимися и принимали благодарность директора и довольную улыбку декана, весьма одобрительно отнёсшейся не только к самому начинанию, но и введённым новшествам.

Бал прошёл на ура. Он вовсе забыл про свою хандру и с удовольствием носился из одного конца зала в другой, выглядывая Бродягу с его многочисленными дамами (которых он скрывал одну от другой), Римуса, приглашённого танцевать, о ужас, самой мадам Помфри, Питера, робко курлыкавшего с какой-то хаффлпаффочкой и... Лили в ярком зелёном платье под цвет глаз, удивительно красивую даже для себя, по какой-то неведомой, но очень счастливой случайности пришедшую на бал без партнёра.

Конечно, он не мог не попытать удачу и не пригласить её на танец. И не получить сердитый отказ. Но, Мерлин знает почему, Джеймса это совсем не расстроило. Может быть, он всё же ошибся и она вовсе не ненавидит его? Так хотелось в это верить! Он ещё обязательно об этом спросит...

Когда Лили сама остановила его в коридоре и потребовала объяснений, он уже не был так в этом уверен. Пресловутая гриффиндорская смелость при взгляде в испытующе оглядывающие его зелёные глаза куда-то сама собой испарилась.

То, о чём она спрашивала, было не той ситуацией, о которой хотелось рассказывать девушке. Особенно такой правильной, как Эванс. Джеймс считал, что, проучив тех сволочей, они поступили правильно. Но разделит ли она его взгляд? Или снова окинет презрительным взглядом и отвернётся?

Нет, он не будет рассказывать ей о том, как недавно услышал разговор двух семикурсников. Он и раньше ненавидел слизеринцев, но после такой подлой выходки... и подавно. Даже Нюниус на фоне своих однофакультетников стал казаться довольно безобидным. И нет, о чём бы ни шептались в школе, бал тут был вовсе ни при чём. Но пусть лучше говорят об этом. Те мелкие вредители уже своё получили, рассказывать о таком позоре им не с руки, так что опровергать ничего они не станут. Но вытаскивать наружу мерзкие деяния их старших товарищей... Ни за что.

По-хорошему об этом надо рассказывать директору, а лучше аврорам... Но не ему. Ни у него, ни у кого другого из их компании нет такого права.

Больше всего ему сейчас хотелось развернуться и сбежать, но вместо этого Джеймс, вдохнув поглубже, выпалил так давно вертевшийся на языке вопрос:

— Эванс, ты правда меня ненавидишь?

Сердце билось как сумасшедшее, так и норовя пробить грудную клетку, а она всё молчала и молчала. Он уже почти поверил, что она так ничего и не ответит... Или скажет что-то гораздо худшее, но Эванс... Эванс фыркнула и заявила:

— Ненависть — слишком сильное слово, чтобы употреблять его по отношению к такому легкомысленному субъекту, как ты.

Его внутренности совершили такой же переворот, как во время квиддичного матча, когда его метла выписывала в воздухе самые невероятные фигуры. С души свалилась неподъёмная тяжесть.

А Эванс продолжила:

— Надо же, а ты, оказывается, бываешь на человека похож, когда не строишь из себя ничего.

Ещё удивительнее. Ну как тут было удержаться?

— А тебе даже и старушечья чопорность к лицу, — заметил он, — но улыбка идёт куда больше.

И, пока Эванс его не убила, сбежал за поворот.

Её, донёсшийся секундой позже крик («Поттер!») бальзамом пролился на сердце. Всё вновь вернулось на свои места. А может, даже стало немного лучше... И потому он счёл себя вправе поднести ей новый букет. Вопрос был только в том, как его достать.

Можно было послать домой, но это было бы слишком долго. К тому же что-то Джеймсу подсказывало, что такой букет с куда большей вероятностью полетит в камин. А потому он мобилизовал Бродягу, и они полезли разорять теплицы Спраут.

Морозный воздух заставлял коченеть сомкнутые на рукоятке метлы пальцы, Сириус шумно дышал в затылок, пока, зависнув над закрытым окном первой теплицы, Джеймс пытался отпереть его не разбив. Наконец, они оказались внутри, и он принялся торопливо оглядываться, выискивая что-нибудь, что точно понравится Эванс.

Торчащие тут и там пучки пожухшей травы явно не подходили. Ещё в углу были дьявольские силки в небольшом горшке, видимо, забытые после урока первокурсников и плевучие кактусы с мудрёным названием. Цветов не наблюдалось.

— Ну и зачем мы сюда залезли? — скучающе поинтересовался Бродяга.

— Искать цветы для Эванс! — досадуя на его непонятливость, пояснил Джеймс и тут же увидел то, что искал. Камнецветы. Маленькие, голубые, фиолетовые и розовые. Довольно блёклые на первый взгляд, но долго стоящие и в воде стремительно набирающие цвет.

Он набрал бы целую охапку, если бы не Сириус, вцепившийся в рукав со словами: «Ты с ума сошёл? Нельзя же выдирать все сразу! Спраут головы нам снимет!»

Пришлось довольствоваться имеющимся.

Он всё же нарвал травки, надеясь, что, окаймив ею букет, не испортит его.

Лент в их мальчишечьей спальне не нашлось, пришлось стащить у девчонок. А потом началось самое сложное: доставить букет в спальню Эванс.

За несколько часов справиться с тем, с чем иные бьются годами? Почему нет?

Для Мародёров не было ничего невозможного. К тому же всё давно было отработано Бродягой. Безотказная формула: «Метла, окна женского общежития и «Вингардиум левиоса», как всегда, сработала безупречно.

Правда, незамеченными уйти не удалось. Подруга Эванс, Маккинон, находилась в спальне. И, заметив их в окне, насмешливо приподняла бровь:

— Обманываем гравитацию?

— Что-что? — не понял Джеймс.

— Не загружайся, — снисходительно посоветовала Маккинон.

— Э-э-э-э... — замялся он.

— Могу просто положить, где обычно оставляешь, — смилостивилась над ним Марлин.

— Ладно, спасибо...

Она открыла окно, высунулась чуть ли не до половины и перехватила цветы, чтобы тут же захлопнуть створки почти перед его носом.

— Эй, Маккинон, а попрощаться? — ехидно влез Сириус. Краем глаза зацепив его подчёркнуто невозмутимое лицо, Джеймс мысленно пожелал другу удачи. И пообещал себе, что если с Эванс всё сладится, обязательно тоже поможет другу.

— Обойдёшься, Блэк, — девушка на секунду приоткрыла окно обратно и весьма недружелюбно взглянула на него, — не волнуйся, Поттер, не подведу, — ещё раз обнадёжила она его напоследок, хотя Джеймс, вообще-то, и не собирался, и вновь исчезла.

Этот букет не швырнули ему в лицо. И в камин, наверное, тоже. Видимо, рука Маккинон действительно принесла удачу.

На следующее утро Эванс вновь сама подошла к нему. Прямо посреди гостиной. На глазах у всего факультета. Бродяга чуть не поперхнулся от удивления, а сам Джеймс так и застыл столбом. Если бы Полная Дама сама сошла с холста, чтобы отодвинуть перед ним портрет, он был бы удивлён в тысячу раз меньше.

— Признайся, Поттер, вы в сговоре с Марлин? Так ты доставлял мне все эти букеты?

— Нет, — с чистой совестью ответил он. Но, подумав, добавил, — ну почти. Но это был только один букет!

— Да? — она скептически приподняла бровь. — Ну ладно, поверю на слово. А как же тогда появлялись все остальные?

— А вот этого я тебе, Эванс, рассказать не могу, — нарочито таинственно улыбнулся Джеймс. — Иначе как буду доставлять следующие?

Эванс фыркнула:

— И всё равно я узнаю.

— Непременно, любовь моя. Но только как мы поженимся. Ну или, на худой конец...

Остаток фразы утонул в дружном «О-о-о...» Всегда спокойная староста Лили Эванс швырнула в Джеймса Поттера увесистый словарь по рунам.

— Э-э-эванс...

— Поттер, я тебя сейчас убью!