Ухажёр (гет)

Все знали, что парням в девичью спальню хода нет. Однако Лили уже даже не спрашивала себя, каким образом Поттеру удаётся оставлять на её кровати бесчисленные букеты, конфеты, валентинки с признаниями в любви и прочие, призванные продемонстрировать силу его чувств презенты. Она просто сгребала их все в кучу и выносила прочь, чтобы вернуть дарителю или сжечь в камине гостиной. По настроению.

Только этому невыносимому оленю всё, казалось, было нипочём. Порой, словно бы специально, чтобы вывести её из себя, он присылал по два букета на дню. Или заваливал башню розовыми плюшевыми сердечками, приторными до невозможности.

В такие моменты Лили хотелось не просто спалить их все до одного, ей хотелось убить этого мордредова выпендрёжника. Видит Мерлин, каких усилий каждый раз стоило удержаться.

Ничего в этом не было весёлого и уж тем более милого или романтичного. Только поди втолкуй это половине факультета. Даже соседки по общежитию, которым тоже порой доставалось от её неугомонного поклонника, лишь посмеивались. Конечно, это же Поттер! Если что и раздражало Лили больше его бесконечных ухаживаний, то лишь сама личность ухажёра.

Уже шестой год она пыталась понять, за что же Поттеру и компании всё вечно сходит с рук. Они приносили одни только неприятности: срывали уроки, теряли баллы, разыгрывали преподавателей и студентов, задирались направо и налево и всё же оставались любимцами факультета и школы. То ли дело было в происхождении, то ли в талантах заводил, только ничего не менялось. Мародёрам могли простить всё что угодно, в то время как менее везучим ученикам не проходили даром даже два десятка пущенных на ветер баллов.

Этим вечером Лили особенно устала. Поспать накануне удалось всего ничего, ужасно болела голова, и всё же вместо вожделенного сна приходилось думать об уроках. Как староста она не могла позволить себе прийти неподготовленной. В гостиной стоял такой гвалт, что и при обычных условиях о том, чтобы позаниматься там, не могло быть и речи, сейчас же она и вовсе миновала её чуть ли не бегом.

Спальня встретила блаженной тишиной и прохладой, тянущейся от приоткрытого окна. Никого из девочек не было. Лишь легко колыхались отодвинутые пологи у кроватей.

Она скинула сумку, взмахом руки зажгла свечи над головой и страдальчески сморщилась. На подушке лежал мокрый от росы букет огненно-красных лилий, перевязанных розовой лентой.

Идти вниз разбираться не было никаких сил. Лили скинула его на пол, худо-бедно высушила подушку и принялась раскладывать учебники и наработки по эссе.

Закончила она спустя два с половиной часа. В комнате так никто и не появился. Лили успела немного подмёрзнуть. Бодрящая прохлада сменилась поползшим по телу ознобом, и она, перед тем как, наконец, лечь, словно сомнамбула, покачиваясь, направилась за оставленной внизу кофтой. Благополучно забытый букет остался валяться подле кровати.

Когда Поттер с торжествующим видом подскочил к ней, Лили даже не сразу поняла, в чём дело.

— Глядите! — повернувшись к друзьям, завопил он во всё горло. — Наконец-то! Я знал, Эванс, что против этих лилий ты не устоишь!

На них тут же заозиралась вся гостиная.

— Как же я тебя ненавижу, Поттер, — тихо проговорила Лили. Ей было настолько плохо, что не оставалось даже сил на злость. — Когда же ты, наконец, отстанешь?

Не дожидаясь ответа, она прошла мимо него. Против обыкновения, попытки задержать тот даже не предпринял.

Крепкий сон сделал своё дело. На следующее утро Лили чувствовала себя совершенно другим человеком. Что-то напевая себе под нос, так что даже Марлин, вчера поздно вернувшаяся со свидания, а потому решившая сегодня поваляться подольше, с удивлением заметила: «А ты сегодня в хорошем настроении, Лилс». Она быстро застелила кровать, собрала сумку и, пару минут покрутившись перед зеркалом, бодро зашагала на завтрак. Ждать подругу, когда она желала отваляться, было действием не только бесполезным, но и вредным. Мэри и Хелен, как обычно, ушли чуть свет, Эмили плела Кристе какую-то замысловатую причёску, а Трейси лазила под кроватью в поисках завалившейся невесть куда заговорённой заколки. На предложение Марлин приманить ту «акцио» она лишь осуждающе покачала головой и продолжила поиски.

В гостиной в этот утренний час было почти пусто. Большинство гриффиндорцев ушло в Большой Зал, лишь кучка младшекурсников — второй и третий курсы — сгрудилась вокруг стола за выстроенной из взрывающихся карт башней. Никаких правил они не нарушали, но Лили всё же сочла необходимым подойти и напомнить, что до звонка всего сорок минут. Дети покивали и снова склонились над своей игрушкой, а она с чистой совестью отодвинула портрет и вышла в коридор.

Лёгкие шаги по каменному полу отдавались еле слышным эхом под потолком. Она наслаждалась каждой минутой уединения, зная, что скоро о нём придётся забыть как минимум до следующего утра. Обычный учебный день школы «Хогвартс» вступит в свои права. За шесть лет шум, гам, тарарам и всяческая неразбериха, то и дело возникающая на уроках и вне их, стала родной и привычной, но это не значило, что Лили не нуждалась в передышках. Хотя бы кратких.

Без Марлин и её болтовни завтрак кончился необычно быстро. Лили даже посетовала про себя, что слишком быстро. И тихо. И тут же прокляла эти глупые мысли. Потому что к ней стремительно приближался Поттер.

«Утро перестаёт быть томным», — промелькнуло в голове. Но Поттер, даже не взглянув на неё, прошёл мимо.

Облегчённо выдохнув, Лили за пару ложек доела кашу и поспешно вышла из-за стола. Пока есть такая возможность, от четвёрки мародёров лучше держаться как можно дальше.

С Марлин они встретились перед дверьми класса трансфигурации.

— Ну вот, уже не такая сияющая, — поприветствовала её подруга. — Успела принять освежающий глоток Поттера?

— Да нет, — пожала плечами Лили, — слава Мерлину, пронесло.

— Странно. Ну ничего, это всегда успеется, — обнадёжила Марлин.

— Благодарю покорно, обойдусь как-нибудь без такого счастья, — передёрнулась она.

Марлин хмыкнула:

— Мне-то можешь ничего не говорить. Поттера в этом убеди.

Лили шикнула на неё. Объект их обсуждения в окружении неразлучных друзей как раз подошёл к двери. Но снова, как и за завтраком, Поттер не обращал на неё внимания. С беззаботным видом болтал с Блэком, пару раз хлопнул по плечу Люпина, дружелюбно поприветствовал Макгонагалл и одним из первых прошёл в класс.

Схватив Марлин за руку, Лили потянула её следом.

Странное затишье неожиданно затянулось. Шла уже вторая неделя, как Поттер не предпринимал ни одной попытки добиться её внимания. Бросил присылать букеты, глупые записочки, звать на свидания, только бросал иногда какие-то непривычные тоскливые взгляды. Издалека. В общем, вёл себя в высшей степени непонятно и на себя не похоже.

Не сказать чтобы Лили это тревожило. Удивляло. Раздражало, когда к тоскливым взглядам Поттера присоединялись негодующие Блэка и непритворно огорчённые Люпина.

Марлин азартно делала ставки, как скоро терпение — её или Мародёров — кончится. В её версии это была новая тактика по завоеванию сердца неприступной Эванс, и тактика в разы более действенная, чем все прежние.

Так это было или нет, но жизнь Лили стала куда спокойнее. Больше не приходилось тратить время на дурацкие объяснения и развлекать собравшуюся публику громкими разборками.

— Неужели тебе его не жалко? — то ли в шутку, то ли всерьёз спрашивала иногда Марлин.

— Мне? Да нисколько, — неизменно приподняв удивлённо бровь, говорила в ответ Лили.

На радостях она даже поумерила пыл по пресечению их хулиганских выходок, тем более что в последнее время Мародёры и не вытворяли чего-то особенно ужасного.

Держалось такое положение дел почти до самого Рождества, а могло бы и ещё дольше, если бы не некоторые форс-мажорные обстоятельства, приведшие к чрезвычайным мерам.

Началось всё с бала. Точнее, поручения профессора Макгонагалл подготовить его силами шестого курса, чтобы не отвлекать занятых подготовкой к ЖАБА семикурсников.

Лили не повезло оказаться самой инициативной из старост, естественным образом вставших во главе этого предприятия. Райвенкловцы Кэтрин Уэнрайт и Фредерик Толл предпочитали смотреть на происходящее со стороны, хаффлпаффцы Джейн Бишоп и Чарльз Уайт готовы были помогать по мере сил, но совершенно не способны были организовать своевольных и не сильно-то желающих тратить своё свободное время на подобное дело учеников, а слизеринцы Алисия Паркинсон и Дэвид Райт и вовсе на первом же собрании очень вежливо и завуалированно заявили, что ничего делать не будут, ибо находят имеющуюся компанию весьма неподходящей, а мероприятие — вульгарным. И вообще оскорблены, что всё поручили не им одним.

В итоге заниматься всем пришлось фактически ей одной, при дружеском вспомоществовании не слишком довольной таким оборотом дела Марлин и нескольких добровольцев.

Самыми активными помощниками оказались, как ни странно, младшекурсники. Маленький Майк Салливан, например, ещё едва умел держать палочку, но уже рвался в бой. Поручили ему самое безобидное — вырезать снежинки из сверкающей серебристой бумаги. А его однокурсницам — Мэри и Дженни — расклеивать их по торжественным приглашениям, предназначенным для преподавателей. Бал представлялся им куда более увлекательным, чем старшим, и в подготовку ребята вкладывали все свои умения и энтузиазм. И если первые часто оказывались небезупречными, то второго хватало с таким избытком, чтобы не только покрывать ошибки и проколы, но и вдохновлять других.

Очень помогал Римус, хотя из-за проблем со здоровьем (опять бедолага неделю провёл в больничном крыле) присоединиться к ним он сумел лишь на середине процесса.

С его появлением Лили смогла вздохнуть поспокойнее. Пусть он и был одним из неугомонных Мародёров, более надёжного человека стоило ещё поискать.

К тому же у него неизменно находилось удивительное количество очень дельных идей и рекомендаций.

Рабочий процесс пошёл значительно веселее. Если первую половину зала они украшали на протяжении четырёх дней, то со второй справились всего за два. Это не могло не радовать. Лили-то уже начинала бояться, что уложиться в срок не выйдет совсем — ведь, кроме украшения, существовало ещё множество мелких хлопот и забот.

Почти составлена была программа мероприятия, утрясены последние нюансы с профессором Макгонагалл. До назначенного дня оставалось двое суток. Школу начало потряхивать от возбуждения. Загорелись даже те, кто раньше смотрел скептично. Таковы были особенности проживания в замкнутом школьном мирке.

Мальчишки, робея и смущаясь, приглашали дам составить с ними счастливую пару на время танцев, девчонки шушукались по углам, обсуждая наряды, причёски и кавалеров, даже профессора оказались не чужды охватившего всех праздничного настроения. Запылали алым, золотым, зелёным и синим классы, многочисленные гирлянды змеями расползлись где ни попадя. Пыхтя, притащил очередные ели Хагрид. Правда, поставили их не в Большом зале, как обычно, а в холле, но духу Рождества это никак не помешало.

Сознание того, что она причастна к появлению этой всеобщей радости, наполняло Лили заслуженной гордостью и удовлетворением. Всё получалось просто великолепно!

Но это «великолепно» обрушилось в один вечер, когда, уже накануне праздника придя в зал, она вдруг обнаружила, что всё, над чем они так долго и упорно трудились, исчезло. Испарилось, словно и следа не было. Только словно в насмешку остались тут и там хлопья чёрного пепла на полу.

Справившись с парализовавшим на какое-то мгновение ноги ужасом, Лили бросилась к декану, молясь про себя, чтобы произошедшее оказалось лишь сбоем защитных чар, заставлявших всё подготовленное на дневное время пропадать из видимости. Но профессор, услышав новость, тоже встревожилась не на шутку.

— Мисс Эванс, пройдёмте, покажете мне, в чём дело, — переобув клетчатые тапочки, которые она носила у себя в комнате, Макгонагалл стремительно зашагала по коридору.

Стараясь не отставать, Лили пошла рядом с ней. Попадавшиеся навстречу ученики посматривали на них с лёгким удивлением. Вид у профессора трансфигурации был слишком суровый, а у гриффиндорской старосты — озабоченный.

Едва оказавшись на пороге зала, профессор так сурово поджала губы, что Лили сразу поняла: никакого сбоя не было. Украшенные стены, люстры и потолок не появятся из ниоткуда.

— Мне надо известить директора, — помедлив, произнесла Макгонагалл, — не волнуйтесь, мы придумаем, как восстановить декор. И проведём расследование. Только, мисс Эванс, ради Мерлина, не расстраивайтесь слишком сильно, пожалуйста. Вы проделали колоссальную работу. Даже после произошедшего она остаётся ничуть не менее значимой.

Лили кивнула. Всё так. Но к глазам неумолимо подступали горькие слёзы. Время, силы — всё впустую.

Не различая дороги, она побрела в гостиную. Пролезла сквозь портретный проём и упала в кресло. Закрыла лицо руками. Всхлипнула.

Чья-то ладонь мягко легла на плечо.

— Эванс, в чём дело? — раздался над ухом встревоженный голос.

Лили отняла руки от лица и взглянула Поттеру прямо в глаза:

— Отстань, а? Пожалуйста.

— Эванс...

— Просто уйди.

Поттер послушался. А через две минуты её уже трясла сердитая Марлин.

— Что случилось? Эванс, говори немедленно, не стоит испытывать моё терпение...

— Ничего... Ничего не случилось... — Лили очень старалась успокоиться, глубоко дышала, пыталась улыбнуться, но слёзы всё равно продолжали течь из глаз. — Просто кто-то уничтожил всё, что готовили к балу.

— Что?! — ахнула подруга. И тут же яростно выругалась. — Мордред! Насколько всё плохо? Получится восстановить?

— Не думаю, — Лили, наконец, сумела взять себя в руки, — ничего не осталось, только пепел.

— Вот сволочи! — Марлин возбуждённо зашагала по гостиной, сжимая руки в кулаки. — Лилс, нельзя это так оставлять. У нас есть все расчёты и макеты, неужели не успеем ничего сделать?

— Я не знаю... — она страдальчески поморщилась. — Времени почти не осталось. Если соберём всех... Не знаю!

— Надо попробовать! — решительно заявила Марлин. — Нельзя позволить каким-то гадам сорвать наш праздник.

— Профессор Макгонагалл сказала, что они с директором решат этот вопрос, — задумчиво известила её Лили.

— Ну уж нет! — запальчиво возразила Марлин. — Это наше дело.

— Ну хорошо, — Лили поднялась с кресла, расправила плечи. — Я пойду найду Римуса и предупрежу профессора Макгонагалл, а ты собери кого сможешь.

— Отлично, — кивнула подруга и вдруг заорала на всю гостиную, — эй, слушаем все сюда! У нас чп! Срочно нужно заняться украшением Большого Зала! Поднимаем свои задницы и идём!

— Марлин! — Лили шокировано на неё воззрилась.

— Так точно все услышали, — невозмутимо отозвалась та. — Иди, Эванс, некогда прохлаждаться.

Возмущённо фыркнув, Лили последовала её совету.

Извещать Римуса не пришлось. Услышав, должно быть, громогласный зов Марлин, он спустился сам. Профессор Макгонагалл тоже нашлась быстро. И к желанию исправить всё своими силами отнеслась понимающе. Реставраторы получили даже то, на что не рассчитывали: всем, кто старше четвёртого курса, разрешили отложить отбой на три часа.

Командные способности её подруги сотворили чудо: народу в зал набилось раз в пять больше, чем участвовало в его украшении изначально. Стало очень шумно, суматошно и бестолково, но палочек, готовых работать, было более чем достаточно.

Особенно выделялась на фоне остальных четвёрка из Поттера, Блэка, Петтигрю и Люпина, который, к слову, сразу отделился от друзей и подошёл к ней. Сказать по правде, Лили была рада, что они присоединились. В предстоящем море задач очень кстати были люди, владеющие трансфигурацией, а что Поттер и Блэк действительно ей владеют, профессор Макгонагалл решительно подтверждала на каждом занятии.

Правда, скромно вести себя эти товарищи не умели абсолютно. Обойтись без пафосных жестов? Как же! Мечтайте! Но даже это не доставляло больших проблем.

— Чем помочь, Эванс? — без расшаркиваний обратился к ней Блэк. — Командуй.

И Лили со спокойной душой отдала ему эскизы снежных гирлянд — самой сложной части декора. Через полчаса, подойдя узнать, как у них идут дела, она узрела нечто, не имеющее названия в обычной жизни. Парни превзошли сами себя — люстры превратились в укрытые снегом гнёзда, в которых приютились самые удивительные птицы на свете: белые, с хвостами из непрерывно сыплющихся серебристых искорок и умными чёрными бусинками-глазами.

— Что это? — севшим голосом спросила она у подошедшего Поттера.

— Мы решили немного подредактировать ваши эскизы, — по обыкновению самодовольно улыбнулся тот. — Нравится?

— Очень... — может, поощрять его и было глупо, но в этот раз у Лили не нашлось других слов.

Она направилась дальше, но всё равно то и дело продолжала оглядываться на чудесное зрелище.

Конечно, за один вечер и половину ночи они ничего не закончили, но более двух третей зала вновь было убрано и даже наряднее, чем прежде.

Лили отправлялась спать с беспокойством на душе: вдруг прежние злоумышленники вновь превратят всё это в пыль? Но ничего не произошло. На следующий вечер они закончили, и бал состоялся срок в срок.

А ещё через неделю по школе пролетела весть о новой громкой выходке Мародёров. Поговаривали, что очередные их жертвы — те самые слизеринцы, чуть не сорвавшие бал.

Не то чтобы Лили верила слухам, но ей надо было знать. И потому она сама отловила Поттера.

— Вы опять за старое?

— Конечно, дорогая, ты же не надеялась, что мы завязали? — легко ответил он, но она уловила в его тоне странное напряжение. И тень тревоги в наглых глазах.

— Зачем? — спросила Лили.

И, о чудо, Поттер не стал по обыкновению изображать идиота.

— Они заслужили, — сухо ответил он и вдруг без перехода спросил, — Эванс, ты правда меня ненавидишь?

Лили оторопела. Едва ли она могла представить себе что-то, удивительнее этого вопроса. От этого человека. Она совершенно не знала, что отвечать. Ненавидела ли? Пожалуй, что нет. Но привяжется ли он снова, если она так и скажет?

Вскинуть бровь и уйти?

Но Поттер смотрел с таким ожиданием, серьёзно, почти отчаянно, что Лили не смогла этого сделать. Ответ — нежданный и вычурный — сам сорвался с губ:

— Ненависть — слишком сильное слово, чтобы употреблять его по отношению к такому легкомысленному субъекту, как ты.

Он вздрогнул, а потом словно искорка зажглась в глубине глаз. И улыбка медленно, словно бы неуверенно, расползлась от уха до уха. Не обычная Поттеровская улыбка — нахальная, самоуверенная, а какая-то очень детская, простодушная и полная искрящейся радости.

— Надо же, а ты, оказывается, бываешь на человека похож, когда не строишь из себя ничего, — удивлённо заметила она.

Его улыбка дёрнулась и превратилась в смеющуюся.

— Спасибо за комплимент, Эванс, — благовоспитанным тоном ответил Поттер и, прежде чем она успела сказать что-то ещё, добавил, — а тебе даже и старушечья чопорность к лицу. Но улыбка идёт куда больше.

И почти бегом бросился дальше по коридору.

— Поттер! — возмущённым воплем проводила его Лили. Но в глубине души она вовсе не чувствовала обычного в таких ситуациях раздражения.

И потому вечером, когда на подушке обнаружился очередной букет, раз в пять скромнее всех предыдущих и явно собранный Поттером собственноручно, она не стала его выбрасывать. Достала из прикроватной тумбочки банку из-под маминого варенья и поставила его в неё.

— Давно пора, — глубокомысленным тоном приветствовала её действия Марлин.

Джеймс лежал на кровати под пологом в своей гриффиндорской спальне и смотрел в потолок. Их семейный филин Горт только что вылетел в открытое окно, унося оптимистичный ответ на материнское письмо. Он почти никогда не прилетал в большой зал, выученный отцом, что отдавать корреспонденцию нужно, лишь когда никого нет рядом. В вопросах доставки букетов Эванс это было незаменимым подспорьем. Всё-таки проникнуть в девичью спальню ни ему, ни Сириусу так ни разу и не удалось, а лично она бы ничего у него не приняла.

Но букеты и хитрые комбинации по добыче их из заповедных мэнорских теплиц (леди Поттер за свои цветочки не пощадила бы даже любимого сына) и цветочных лавок в Косом постепенно уходили в прошлое, покрывались пылью и пеплом его неразделённой любви. Переупрямить Лили Эванс? Легко сказать, труднее сделать. Уж Джеймс-то знает, шесть лет положил на алтарь этой своенравной богини. Да и без раздумий потратил бы столько же и ещё столько, если бы оставалась только хоть какая-то надежда. Но надежды не было. Она умерла окончательно и бесповоротно от ужасных слов, брошенных ею. Джеймс Поттер сдался, оставил безуспешную осаду, спустил флаги и удалился к себе в замок. Прекрасная принцесса и её ужасный дракон могли торжествовать победу, праздновать его поражение.

Интересно, кто был больше рад его решению? Сама Эванс или Нюнчик? Кажется, ненавидящий взгляд последнего даже поубавил пару градусов накала. Или ему это только чудится?.. Впрочем, какая разница. Уж ради этого сальноволосого мерзавца он бы точно ничего делать не стал, и тем более, чтобы заслужить его прощение или что там. Напротив, пускай лучше ненавидит, а то Джеймс совсем тут стухнет, и так уже сил нет терпеть это унылое существование. Хорошая дуэль уж всяко лучше бессмысленного разглядывания потолка. Наверное.

Вроде бы такое состояние, как у него, по умному называлось «хандра». Или тоска. Или депрессия... В любом случае знали об этом только Мародёры. Ни к чему полошить родителей известиями о странном поведении их сына или запускать новую волну слухов гулять по замку. Достаточно уже того, что чуть ли не каждый нашёл своим долгом подойти к Джеймсу и спросить, с чего вдруг он отступился от своей многолетней миссии. Это на удивление утомляло. Кажется, он начал даже понимать нелюбовь Эванс ко всеобщему вниманию.

Так что настоящего Джеймса видели лишь обитатели спальни гриффиндорских шестикурсников. И не сказать чтобы их это особо радовало. Потому что с этим здесь воцарилась скука.

В последнее время ничегонеделание стало привычным его занятием.

Сириус, глядя на это, ругался, говоря, что Джеймс превращается в безвольную тряпку, Римус тревожно косился, Питер напрямик интересовался, когда они уже заживут по-старому. Но ему было всё равно. Не хотелось шутить, прикалываться или придумывать новые способы достать Нюнчика, и всё тут.

Это у Бродяги подружки меняются быстрее, чем дни недели, Римус и Питер от девушек шарахаются за милю, а Джеймс и не видел никогда никого, кроме Лили. Которая сказала, что ненавидит его.

Он не понимал, чем заслужил такое. Она сто тысяч раз впихивала ему обратно подарки и уничтожала цветы, ругалась, обзывала придурком, но это было не так...

Те тихие слова выбили из него весь дух. Они и прежде ссорились. Лили неоднократно говорила вещи и похуже. Но он не верил. А теперь поверил. Как с размаху окунулся в ледяную воду.

Эванс не просто не любит его (пока!). Она его ненавидит.

Даже смотреть на неё теперь было больно. Джеймс и не смотрел. Проходил мимо, не поднимая головы, отворачивался на уроках. Иногда только, когда совсем не мог удержаться, поглядывал. В Большом Зале, из дальнего конца гостиной...

Друзья на это лишь головами качали, да иногда затевали длительные советы, как заполучить-таки сердце неприступной старосты. Но Джеймс в них не участвовал. Бесполезно.

И в подготовке бала поэтому участвовать он не стал. Рядом с ней? День за днём? Благодарим покорнейше, как-нибудь обойдёмся. А сердце так и ныло, как ему хотелось оказаться поближе... Хоть как-нибудь, хоть на минуточку, на одно прекрасное, как сон, мгновение...

Римусу повезло больше. После полнолуния Джеймс внимательно слушал его отчёты о том, как продвигается подготовка, когда Лунатик поздними вечерами с неё возвращался. Слизни были в своём репертуаре, а хаффы слишком неоригинальны. Бедная Эванс, тяжко ей, должно быть, тянуть всё на себе. Конечно, есть ещё Рем... Но он по опыту знал, что зачастую друг бывает слишком скромен, чтобы проявить инициативу. Скорее, сделает, что попросят (безупречно, спору нет) и застынет тихонько в сторонке. Даром что староста. Не клещами же идеи вытаскивать...

И всё же справлялись они отлично. Он не удержался и разок заглянул в зал, когда там никого не было.

Стены сияли от пола до потолка, люстры обвивали морозные узоры, а по воздуху перелетали то ли огромные серебристые снежинки, то ли крошечные феечки, с расписными крылышками.

Лишь оставалось загадкой, куда всё это великолепие исчезало на время общих приёмов пищи, потому что в обычное время ничего подобного видно не было.

Должно быть, профессора придумали какую-то хитрость, чтобы умельцы вроде них с парнями не напортили. Но это они зря. Джеймс просто представить не мог, кому бы могло понадобиться портить такую красоту. Разве что слизеринцам. Ну так им всегда что-нибудь испортить бы. Не повод лишать остальных прекрасного зрелища.

Как оказалось, вполне себе повод. Эти слизеринские гады оказались в своём репертуаре. Джеймс даже не усомнился в виновниках произошедшего. Ну а кто же ещё?

При виде плачущей Эванс ему захотелось перебить весь этот мордредов гадюшник. Или хотя бы набить морды всем тем подонкам, что сотворили такую подлость. Эванс не должна плакать. Никогда. И тем более из-за того, что кто-то посмел испортить то, над чем она так упорно работала.

Если бы Маккинон не настояла на возвращении зала в прежний вид, он поднял бы друзей, и они сами занялись бы восстановлением справедливости. Сначала материальной, а потом моральной.

Но его Эванс, как и её подружки, была не из тех, кто просто сдаётся. Она пошла, собрала всех и взялась за дело. А он не мог её не поддержать. И к Мордреду ёкающее от каждого случайного взгляда сердце. Не время прятаться. Совсем не время...

Верность своего решения Джеймс в полной мере оценил, когда в разгар работы она подошла к ним с Бродягой. То восхищение, с которым она воззрилась на придуманных ими птиц, бальзамом пролилось на израненное нелюбезностью любимой сердце. По правде, он волновался насчёт того, как она воспримет такое усовершенствование, пусть Сириус и твердил, что всё будет отлично.

После её ухода Джеймс принялся за работу с утроенным энтузиазмом. Птицы над головой радостно расправляли исходящие искорками крылья и не спеша помахивали ими, осыпая всех вокруг серебристыми огоньками.

Закончили они глубоко за полночь, но спать ему всё равно не хотелось. Да сегодня Джеймс вовсе не думал это делать. У него были совершенно другие планы.

Мантия-невидимка, надёжно припрятанная в глубине сумки, была извлечена и благополучно укрыла под собой их с Бродягой. Он не сомневался, что гости, навестившие зал сегодня, обязательно ещё вернутся. И Джеймс вовсе не собирался позволить им и в этот раз уйти безнаказанными.

Кое в чём он просчитался (хотя во всём остальном, без сомнения, оказался прав). Не только они хотели выследить вредителей. После того как реконструкторы разошлись, в Большом Зале появилась полосатая кошка...

Это ночное бдение в компании профессора Макгонагалл, которая вовсе не подозревала о своих компаньонах, оказалось самым увлекательным приключением за последнее время. По сравнению с кошкой, прогуливающейся на мягких лапах, их шаги казались шумными, неуклюжими, поэтому, не желая дразнить гусей, они с Сириусом пристроились в уголочке и, стараясь лишний раз не шевелиться, принялись ждать.

Прошло немало времени, прежде чем гулкую тишину ночного зала нарушили лёгкие шаги злоумышленников. Четверо неизвестных в чёрных ученических мантиях, сливающихся с темнотой, неторопливо вошли в высокие двери. Вальяжно прошли к ближайшей люстре, направили палочки на беспокойно затрепыхавшихся птичек, и на этом их безнаказанность кончилась. Как и незаметность. В зале разом зажглись все свечи, закрылись двери, и профессор Макгонагалл, суровая и непреклонная, выросла перед нарушителями. Стоило признать, эффект получился что надо. Джеймс от души порадовался, что это не он сейчас стоит там перед ней. Конечно, он никого не боялся, но всё же... Больно грозно выглядела деканша.

Как он и предполагал, это оказались слизеринцы. Один пятикурсник и трое вроде с третьего или четвёртого... Стояли как полные идиоты и хлопали глазами, глядя на поймавшего их профессора. Даром что с факультета хитрых и изворотливых.

— Молодые люди, позвольте спросить, что вы здесь делаете? — поинтересовалась Макгонагалл.

— Зашли полюбоваться на птиц, профессор, — нашёлся пятикурсник. Дэйвис, что ли...

— После отбоя? Если я не ошибаюсь, у вас был весь вечер, — отрезала деканша. — Пройдёмте. Думаю, директор будет рад выслушать ваши объяснения. Не думали же вы, что ваши вредительские выходки останутся безнаказанными?

Должно быть, именно так они и думали. Потому что выходили из зала строем с видом самым недоумевающим. Джеймс даже позволил себе хохотнуть (когда убедился, что бдительная профессор не услышит, конечно).

— Ну и зрелище...

— Вот тебе и великие интриганы, — поддержал его Сириус, тоже рассмеявшись обычным своим лающим смехом.

На следующее утро, субботнее, а потому без уроков, они снова были в зале. Рассаживали новых птиц по гнёздам-люстрам, болтали с другими трудящимися и принимали благодарность директора и довольную улыбку декана, весьма одобрительно отнёсшейся не только к самому начинанию, но и введённым новшествам.

Бал прошёл на ура. Он вовсе забыл про свою хандру и с удовольствием носился из одного конца зала в другой, выглядывая Бродягу с его многочисленными дамами (которых он скрывал одну от другой), Римуса, приглашённого танцевать, о ужас, самой мадам Помфри, Питера, робко курлыкавшего с какой-то хаффлпаффочкой и... Лили в ярком зелёном платье под цвет глаз, удивительно красивую даже для себя, по какой-то неведомой, но очень счастливой случайности пришедшую на бал без партнёра.

Конечно, он не мог не попытать удачу и не пригласить её на танец. И не получить сердитый отказ. Но, Мерлин знает почему, Джеймса это совсем не расстроило. Может быть, он всё же ошибся и она вовсе не ненавидит его? Так хотелось в это верить! Он ещё обязательно об этом спросит...

Когда Лили сама остановила его в коридоре и потребовала объяснений, он уже не был так в этом уверен. Пресловутая гриффиндорская смелость при взгляде в испытующе оглядывающие его зелёные глаза куда-то сама собой испарилась.

То, о чём она спрашивала, было не той ситуацией, о которой хотелось рассказывать девушке. Особенно такой правильной, как Эванс. Джеймс считал, что, проучив тех сволочей, они поступили правильно. Но разделит ли она его взгляд? Или снова окинет презрительным взглядом и отвернётся?

Нет, он не будет рассказывать ей о том, как недавно услышал разговор двух семикурсников. Он и раньше ненавидел слизеринцев, но после такой подлой выходки... и подавно. Даже Нюниус на фоне своих однофакультетников стал казаться довольно безобидным. И нет, о чём бы ни шептались в школе, бал тут был вовсе ни при чём. Но пусть лучше говорят об этом. Те мелкие вредители уже своё получили, рассказывать о таком позоре им не с руки, так что опровергать ничего они не станут. Но вытаскивать наружу мерзкие деяния их старших товарищей... Ни за что.

По-хорошему об этом надо рассказывать директору, а лучше аврорам... Но не ему. Ни у него, ни у кого другого из их компании нет такого права.

Больше всего ему сейчас хотелось развернуться и сбежать, но вместо этого Джеймс, вдохнув поглубже, выпалил так давно вертевшийся на языке вопрос:

— Эванс, ты правда меня ненавидишь?

Сердце билось как сумасшедшее, так и норовя пробить грудную клетку, а она всё молчала и молчала. Он уже почти поверил, что она так ничего и не ответит... Или скажет что-то гораздо худшее, но Эванс... Эванс фыркнула и заявила:

— Ненависть — слишком сильное слово, чтобы употреблять его по отношению к такому легкомысленному субъекту, как ты.

Его внутренности совершили такой же переворот, как во время квиддичного матча, когда его метла выписывала в воздухе самые невероятные фигуры. С души свалилась неподъёмная тяжесть.

А Эванс продолжила:

— Надо же, а ты, оказывается, бываешь на человека похож, когда не строишь из себя ничего.

Ещё удивительнее. Ну как тут было удержаться?

— А тебе даже и старушечья чопорность к лицу, — заметил он, — но улыбка идёт куда больше.

И, пока Эванс его не убила, сбежал за поворот.

Её, донёсшийся секундой позже крик («Поттер!») бальзамом пролился на сердце. Всё вновь вернулось на свои места. А может, даже стало немного лучше... И потому он счёл себя вправе поднести ей новый букет. Вопрос был только в том, как его достать.

Можно было послать домой, но это было бы слишком долго. К тому же что-то Джеймсу подсказывало, что такой букет с куда большей вероятностью полетит в камин. А потому он мобилизовал Бродягу, и они полезли разорять теплицы Спраут.

Морозный воздух заставлял коченеть сомкнутые на рукоятке метлы пальцы, Сириус шумно дышал в затылок, пока, зависнув над закрытым окном первой теплицы, Джеймс пытался отпереть его не разбив. Наконец, они оказались внутри, и он принялся торопливо оглядываться, выискивая что-нибудь, что точно понравится Эванс.

Торчащие тут и там пучки пожухшей травы явно не подходили. Ещё в углу были дьявольские силки в небольшом горшке, видимо, забытые после урока первокурсников и плевучие кактусы с мудрёным названием. Цветов не наблюдалось.

— Ну и зачем мы сюда залезли? — скучающе поинтересовался Бродяга.

— Искать цветы для Эванс! — досадуя на его непонятливость, пояснил Джеймс и тут же увидел то, что искал. Камнецветы. Маленькие, голубые, фиолетовые и розовые. Довольно блёклые на первый взгляд, но долго стоящие и в воде стремительно набирающие цвет.

Он набрал бы целую охапку, если бы не Сириус, вцепившийся в рукав со словами: «Ты с ума сошёл? Нельзя же выдирать все сразу! Спраут головы нам снимет!»

Пришлось довольствоваться имеющимся.

Он всё же нарвал травки, надеясь, что, окаймив ею букет, не испортит его.

Лент в их мальчишечьей спальне не нашлось, пришлось стащить у девчонок. А потом началось самое сложное: доставить букет в спальню Эванс.

За несколько часов справиться с тем, с чем иные бьются годами? Почему нет?

Для Мародёров не было ничего невозможного. К тому же всё давно было отработано Бродягой. Безотказная формула: «Метла, окна женского общежития и «Вингардиум левиоса», как всегда, сработала безупречно.

Правда, незамеченными уйти не удалось. Подруга Эванс, Маккинон, находилась в спальне. И, заметив их в окне, насмешливо приподняла бровь:

— Обманываем гравитацию?

— Что-что? — не понял Джеймс.

— Не загружайся, — снисходительно посоветовала Маккинон.

— Э-э-э-э... — замялся он.

— Могу просто положить, где обычно оставляешь, — смилостивилась над ним Марлин.

— Ладно, спасибо...

Она открыла окно, высунулась чуть ли не до половины и перехватила цветы, чтобы тут же захлопнуть створки почти перед его носом.

— Эй, Маккинон, а попрощаться? — ехидно влез Сириус. Краем глаза зацепив его подчёркнуто невозмутимое лицо, Джеймс мысленно пожелал другу удачи. И пообещал себе, что если с Эванс всё сладится, обязательно тоже поможет другу.

— Обойдёшься, Блэк, — девушка на секунду приоткрыла окно обратно и весьма недружелюбно взглянула на него, — не волнуйся, Поттер, не подведу, — ещё раз обнадёжила она его напоследок, хотя Джеймс, вообще-то, и не собирался, и вновь исчезла.

Этот букет не швырнули ему в лицо. И в камин, наверное, тоже. Видимо, рука Маккинон действительно принесла удачу.

На следующее утро Эванс вновь сама подошла к нему. Прямо посреди гостиной. На глазах у всего факультета. Бродяга чуть не поперхнулся от удивления, а сам Джеймс так и застыл столбом. Если бы Полная Дама сама сошла с холста, чтобы отодвинуть перед ним портрет, он был бы удивлён в тысячу раз меньше.

— Признайся, Поттер, вы в сговоре с Марлин? Так ты доставлял мне все эти букеты?

— Нет, — с чистой совестью ответил он. Но, подумав, добавил, — ну почти. Но это был только один букет!

— Да? — она скептически приподняла бровь. — Ну ладно, поверю на слово. А как же тогда появлялись все остальные?

— А вот этого я тебе, Эванс, рассказать не могу, — нарочито таинственно улыбнулся Джеймс. — Иначе как буду доставлять следующие?

Эванс фыркнула:

— И всё равно я узнаю.

— Непременно, любовь моя. Но только как мы поженимся. Ну или, на худой конец...

Остаток фразы утонул в дружном «О-о-о...» Всегда спокойная староста Лили Эванс швырнула в Джеймса Поттера увесистый словарь по рунам.

— Э-э-эванс...

— Поттер, я тебя сейчас убью!