Плечом к плечу (гет)

Мир вокруг восстанавливался медленно, возрождался из глухой пустоты. Сначала не было ничего, потом рванулся в ноздри запах сырой земли и гари, поплыла перед глазами мутно-зелёная пелена травы и прошлогодней листвы. Тело закоченело от холода, и поначалу казалось, что никаких ощущений нет вовсе, лишь невесомое онемение-полузабытьё.

А потом пришла боль — в голове, в груди, и хуже всего — в запястье. Эми попыталась встать, охнула и осела на землю снова, потом приподнялась, опираясь на здоровую руку. Голову повело, замутило. В расплывчатой, едва сфокусированной картине реальности обозначились красно-коричневые тона. Пятна запёкшейся крови на листве. Не так уж много, кажется. Иначе она бы уже не очнулась.

С минуту она сидела, не шевелясь, ожидая, пока перестанет вращаться небо, пока лес вокруг обретёт чёткость, и в мир окончательно вернутся звуки. Щебет птиц, вздохи ветра, но, как ни напрягай слух, не слышно самого главного.

Не слышно голосов. Взрывов. Ударов. И не дрожит земля от чудовищной поступи великана.

Сколько же времени она здесь провалялась?

Солнце скрылось за деревьями, клонилось к закату. Значит, с начала миссии прошло уже немало часов.

Штурм начинался хорошо. Пожалуй, даже слишком гладко. Отряды героев не встретили сопротивления до последнего — до самого выхода из леса, когда впереди расстелилась бетонная площадка и обозначились контуры здания. Ни звука, кроме топота десятков ног — а потом тишина рухнула, и в считанные минуты вокруг воцарился хаос. Причуда Цементосса сотрясла землю и вывернула нутро виллы наизнанку, обнажая выходы арматуры, деревянный остов галерей и замершие фигурки людей. Секунда, другая — будто в замедленной съёмке, а потом всё пришло в движение, и герои ринулись в атаку. Отсечь пути к отступлению. Запереть внутри здания как можно больше бойцов и не дать ускользнуть остальным. Обезвредить и арестовать.

Эми держалась во главе отряда и в руины виллы ворвалась в числе первых. Врагов вокруг было предостаточно, и поле боя для неё тут же сжалось, сузилось до пары десятков метров. До ближайшего круга противников. На мгновение их смех заслонил все остальные звуки битвы, а потом смешался с грохотом и взрывами, с гулом и треском. Земля тряслась под ногами, где-то в окнах верхних этажей полыхало синее пламя, хищно вздыбились вокруг ледяные глыбы, но разгул причуд не пугал, а лишь сильней распалял в ней азарт. По коротким сообщениям в наушнике Эми понимала: всё идёт по плану, враг застигнут врасплох, герои продвигаются успешно. Но потом…

Потом землю сотряс удар стократ сильней предыдущих. Её отбросило наземь вместе с прочими героями вокруг, потом тряхнуло ещё раз и ещё. Всё вокруг заволокло цементной пылью, и в глубине облака проступил гигантский силуэт — высокий, выше руин виллы, цепляя косматой гривой волос светлое небо.

И шум боя вокруг перекрыл низкий, до костей пробирающий рык:

— Мастер!

— Это он! — поражённо воскликнул кто-то из героев рядом с Эми. — Гигантомахия! Но почему? Он не должен был проснуться!

Не должен был. Не должен был! Эта мысль проносилась в сознании — и тут же отдавалась голосами коллег в наушнике. Гигантомахия принимает приказы лишь от одного человека — от того, кого любой ценой должны были обезвредить участники второй миссии. Значит, что-то пошло не так. В госпитале. В Джаку…

От новых толчков растрескался бетон, рухнули остовы стен, дождём застучали вокруг куски цемента, осколки льда, и Эми бросилась на землю, прикрывая руками голову.

Гигантомахия пошёл. Нет, побежал. Силуэт гиганта в пылевом облаке рванулся напролом, через все преграды, прямиком к зелени леса, и секунды спустя скрылся из виду за изломами стен.

Но шаги его продолжали сотрясать землю. Зловещая дрожь не утихла, когда вокруг рассеялась пыль, открывая немногочисленные фигурки противников. Не улеглась, когда Эми отправила в нокаут последнего из бойцов Фронта и понеслась к выходу из здания, выискивая взглядом знакомые лица. Слабеющие, почти незаметные, отзвуки чудовищной поступи всё ещё были здесь, расходились внутри как сигнал тревоги. Всё пошло не по плану. И здесь, и в Джаку. Что будет дальше? Что дальше?

— Приём, приём! — ожил вдруг наушник. — Говорит Маджестик, повторяю, говорит Маджестик! Собираем отряд для преследования Гигантомахии! У точки входа на виллу, повторяю, у точки входа! Три минуты до отправления!

И Эми опомниться не успела, как уже неслась ко входу на территорию виллы. Ей давно хотелось прокатиться на волшебных кольцах причуды Маджестика!

Кроны деревьев проплывали далеко внизу, широкополая шляпа Маджестика мелькала впереди, как сигнальный маяк. Кольцо света под ногами казалось почти прозрачным, невесомым, но вес её держало надёжно и прочно. Косматая макушка Гигантомахии виднелась на горизонте, над зеленью леса — как же далеко он успел уйти! Но зловещего грома шагов больше не слышно, неужели он… стоит?

— Там студенты Юэй, в арьергарде! — крикнул кто-то из-за спины. — Что-то они с ним сделали! Остановили?

— Дальше мы! — скомандовал голос Маджестика в наушнике. — Я вывожу студентов, отряд начинает атаку, повторяю, мы атакуем!

Краем глаза Эми ещё успела заметить, как взмывает над лесом целая стая волшебных колец с новыми пассажирами. А потом в поле обзора ворвались бугры мышц, бурая кожа-броня, заросли жёстких волос, и вдруг леденящим душем нахлынуло осознание: её противник невозможно, нечеловечески огромен. Ничего, ничего нельзя сделать в одиночку с чудищем таких размеров и такой силы!

Гигантская глазница обернулась к ней, и на секунду Эми увидела собственное отражение во весь рост в тёмном зрачке.

Её причуда подействовала. От рёва-хохота заложило уши, фейерверком рассыпалась в воздухе атака кого-то из напарников. Заслоняя солнце, небо, весь мир вокруг, взметнулась в воздух ладонь Гигантомахии — и опустилась вниз. Диск под ногами дрогнул и метнулся в сторону, унося Эми из-под удара, рванулся к земле, увлекаемый воздушной волной, а потом вдруг замигал — и рассыпался на искры.

Опора под ногами исчезла.

Зелёное поле внизу приближалось стремительно. Ветви деревьев впились в кожу, послышался треск рвущейся ткани. Первый удар пришёлся на ладони, второй — на рёбра, а после третьего помутилось в голове, и мир вокруг расплылся в звенящей дымке. Осталась лишь влажная земля под щекой да быстро темнеющее небо.

И дрожь от исчезающих вдали шагов великана.

* * *

Голова гудела, пальцы нащупали корку спёкшейся крови на лбу. Что-то крупное. Но пока не кровоточит, и ладно. Правая рука отказывалась сгибаться как положено, и Эми зашарила вокруг левой в поисках наушника для связи. Наушника не было.

Зато нашёлся телефон. Включился, показал минимум заряда, и при виде алой полоски на треснутом экране у неё перехватило дыхание. Этого слишком мало, этого ни на что не хватит! Ей столько нужно узнать! Где она сейчас? А где остальные? Что с Гигантомахией? Чем закончилась битва? Закончилась ли?

Так, нет, нет, так не пойдёт, нужно успокоиться. Истратить заряд на самое важное. Действовать… рационально, да так сказал бы Стёрка. Рационально…

Сердце вдруг сжалось, будто ухваченное холодной рукой, и Эми, не задумываясь, ткнула в список контактов, поспешно выбрала знакомый. В трубке зазвучали долгие, тревожные гудки. Что-то пошло не так в Джаку, да, ей нужно узнать про Джаку…

Без ответа. Индикатор заряда на экране мигнул и показал однозначную цифру вместо двузначной.

Эми отёрла лоб. Ладонь вернулась со следами свежей крови, и вид алых капель встряхнул. Отрезвил.

Сначала помощь нужна ей самой. Карты, где тут карты… Теперь геолокация.

Вилла слишком далеко. Зато куда ближе мобильный медицинский пункт, который перед миссией развернули в тылу. Нужно пройти, сколько выйдет, пока хватит заряда для ориентирования. Пройти…

Голову кружило, ноги заплетались в прелой листве и комьях земли. Эми шла к цели напрямую, по азимуту: если телефон совсем сядет, то она, по крайней мере, запомнит направление. Но уже через сотню метров стало ясно, что заблудиться у неё точно не выйдет.

Полоса взрытой земли и сломанных, вывернутых с корнем деревьев тянулась прямо перед ней и дальше, к медпункту и скальной гряде на горизонте.

След Гигантомахии.

Путь оказался недолгим. Белые клеёнчатые палатки проступили над изломами стволов, подсвеченные бликами заката. Послышались голоса и деловитое урчание генератора, и от этих звуков полегчало на душе. Люди. Свои. Наконец-то. Теперь всё будет хорошо!

Людей было немало, светлые врачебные костюмы мешались с пёстрыми геройскими. Кто-то суетился между палаток, кто-то отдыхал прямо на земле, кто-то кружил по территории, перенося вещи и помогая передвигаться раненым.

Но в одной из частей лагеря движения не было. Пара палаток плоско лежала на земле, придавленная весом гигантских булыжников и древесных стволов. В скальной гряде за деревьями виднелся огромный пролом.

Гигантомахия прошёл через медпункт напрямик, не останавливаясь и не сворачивая.

Эми заметили. Герой в ярком шлеме-визоре и с рацией в руках направился к ней, не прекращая что-то говорить в динамик. А когда приблизился, до неё донеслись отголоски разговора, от которых похолодело в груди:

-… по состоянию на сейчас тридцать раненых, восемь человек в тяжёлом состоянии, двенадцать пропавших без вести и шестеро погиб…

— Это про нашу миссию? — упавшим голосом уточнила Эми. — Про Гунгу? Или… про вторую?

— Про нашу. Ваше геройское имя? Индивидуальный номер в Hero Network?

— Мисс Шутка, два-семь-четыре-четыре-восемь…

— Поправка, одиннадцать пропавших без вести, — отчитался в рацию герой и обернулся к Эми. — Рад, что вы живы. Пункт первой помощи вон там, пройдите.

— Стойте, подождите! Чем кончилась наша миссия? А вторая? Что в Джаку?

— Фронт разгромлен, Ре-Дестро арестован, но Гигантомахию мы упустили, — сухо прозвучало в ответ. — По Джаку не владею информацией. Пройдите в пункт первой помощи, пожалуйста…

Нужная палатка оказалась небольшой и тесной, с парой складных коек, разделённых ширмой. Через прозрачные вставки в стенах светил закат, дополняя огни ламп. Внутри никого: Эми прилегла на койку и принялась ждать. Телефон отказался показывать что-либо, кроме мигающего индикатора «Зарядите батарею». От тарахтящего за стеной генератора гудело в голове.

Наконец, в проёме двери показалась утомлённая молодая медсестра. Быстро прощупала руку, оглядела лоб, придвинула сумку с лекарствами.

— Вывих, а может быть ещё и перелом. Я сейчас наложу шину, а дальше уже в больнице. Нужен рентген. А здесь, — она указала на лоб, — здесь пока что промоем и наложим повязку. Ещё укол сделаем, антибиотик и обезболивающее…

Её руки дрожали, инструменты и склянки в сумке тихо звякали в ответ. С ватного тампона, которым она принялась промывать рану, срывались влажные капли.

— Тут швы нужны, — проговорила она виноватым тоном. — Но не сейчас… Простите, что так. Все хирурги заняты, у нас их осталось всего двое, и оба у тяжёлых раненых…

— Осталось?

— Третий оперировал вон там, когда пришёл Гигантомахия, — дрожащим пальцем она указала в сторону палатки, придавленной каменной глыбой. — Не успел покинуть операционную. Не выжили ни он, ни пациент.

Горечь растеклась внутри и тут же сменилась тревогой. Есть погибшие, да, она уже слышала что-то про погибших…

— Это ужасно, — ответила Эми, ощущая, как плоско и пусто звучат эти слова и не зная, что ещё к ним добавить. — Я… соболезную.

Медсестра кивнула, глядя в сторону. В пустоту.

— Отдыхайте. Я позову, когда будет транспорт. Мы запросили вертолёт, но когда ещё он прилетит… Все соседние города к востоку отсюда в руинах, госпитали переполнены. Это чудовище просто сравняло всё с землёй. Никто из нас к такому не готовился. Никто…

Эми привстала с койки. Правая рука тяжело легла в перевязь на груди.

— А погибших… на поле боя, их тоже приносят сюда?

— Вон туда, — указала в сторону медсестра. — Пока что туда… А у нас даже мешков для тел нет, понимаете? Мы к такому не готовились…

И она вышла, торопливо вытирая глаза.

* * *

В этой палатке не было ширм и не было лампы. Не было и коек, и рыжеватый сумрак свободно разливался в пустоте, лишь кое-где оставляя тёмные, незатронутые светом островки.

Тела.

Их накрыли одноразовыми халатами и снятым с коек постельным бельём, но тонкий покров не мог скрыть очертания фигур. Эми замерла на пороге, не решаясь пройти дальше, но что-то толкнулось внутри, заставляя сделать новый шаг. Нужно увидеть. Нужно… знать, кто они. Кем они были.

Белый врачебный костюм виднелся под покрывалом у самого входа. Дальше — незнакомый герой в разорванной куртке. Девушка с прикрытым лицом. И… широкополая шляпа в бурых подтёках.

Маджестик. К горлу подкатился комок. Всего несколько часов назад они были в одном отряде! Его причуда, быть может, уберегла её — но не уберегла его самого.

— Спасибо, — прошептала Эми и отвернулась. Взгляд зацепился за яркое пятно в стороне. Что-то до боли знакомое.

Тонкая ладонь, алый маникюр и браслет-наручник на запястье. Тускло-белёсое покрывало скрывает остальное, но и этого достаточно, чтобы узнать…

Сердце ухнуло вниз, увлекая за собой сознание, ноги подкосились. В голове зашумело, будто рядом вдруг включился десяток генераторов, и мир вокруг сделался плоским, картонно-блёклым. Ненастоящим.

Потому что так не может быть. Не может быть. Не может. Это какая-то ошибка, да, сейчас она поднимет покрывало и убедится, что ей показалось…

Она взглянула под покрывало. И осела на земляной пол, чувствуя, как всё вокруг погружается в темноту. Будто теряешь сознание, но в то же время остаёшься в реальности, и реальность эта только что распалась на части, исказилась так невыносимо, что хочется заорать не своим голосом и наконец-то проснуться.

Полночь совсем рядом, вот она, она же здесь! Но её больше… нет. Её больше нет, и рука у неё холодная, совершенно ледяная, и не отвечает на прикосновение, не шевелится в ответ. И холод этот льётся вовнутрь, растёт, ширится, острыми льдинками рвёт на части все защитные барьеры сознания, оставляя лишь неприкрытую, страшную правду:

Шестеро погибших, и одна из них Полночь.

Клеёнчатая стена палатки прогнулась, когда Эми откинулась на неё спиной. Боль, усталость и шок слились воедино, пульсировали внутри монотонными, гулкими толчками. Пусто-пусто в голове, будто спросонья, и хочется вправду заснуть, отключиться, не видеть, не слышать, забыть…

Холодная рука. Такая холодная и не шевелится. И экран телефона тёмный, безжизненный, и страшное знание мешается с неизвестностью, затмевает рассудок, не даёт дышать…

Кажется, она всё же отключилась, забылась в тревожной, болезненной полудрёме. Во сне стало легче. Снилось, что произошло какое-то жуткое недоразумение, но всё уже разрешилось и снова стало как раньше, да, снова всё хорошо… Но сон оборвался резко и больно.

Ударил в глаза яркий свет из дверного проёма, и вновь накатил холод — ночной, леденящий. Вокруг стемнело окончательно, а за стеной что-то громко рокотало, пуская по земле мелкую дрожь.

— Вертолёт прибыл, — произнёс силуэт медсестры в дверях. — Пойдёмте. Пора.

— Что? Нет, не забирайте меня! Вывозите раненых!

— Вы и есть раненая, — терпеливо повторила медсестра. — Всех тяжёлых уже отправили. Остались такие, как вы, и… тела.

Темнота расходилась волнами от взмахов пропеллера. В гулком нутре вертолёта виднелись белые повязки — на живых, и чёрный пластик — на мёртвых. Сидя ближе к первым, Эми ловила обрывки слов и фраз, но почти не вслушивалась и не пыталась поддержать разговор. Нет смысла. Ни в каких словах больше нет смысла, если самое важное сказать уже некому. Как же так? Как же так?

— Как же мы теперь без тебя? — прошептала она, не в силах отвести взгляд от чёрных пакетов в глубине кабины. На глаза наворачивались слёзы. — Как твои студенты… без тебя? Ты всегда была такой взрослой! Видела то, чего другие не замечали, находила нужные слова… Мы бы закончили эту миссию, сели где-нибудь за кофе… Чёрт, чёрт возьми, Каяма! И говорили бы… И ты спросила бы меня о своём друге, а я сказала бы… Сказала… Что?

Что-то в разговорах живых вдруг зацепило слух. Что-то знакомое. Эми вздрогнула и обернулась, пытаясь уловить голоса за гулом винтов.

-… полностью уничтожил госпиталь и половину города… весь Джаку… в руинах…

— Что там по Джаку? — она встрепенулась так резко, что стрельнуло болью в виски. — Есть погибшие? Есть… списки?

— Говорю же, причуда Шигараки уничтожает всё! — повторил с напором голос, перекрывая шум винтов. — Люди, дома, всё просто распадается в прах! Ничего не остаётся! Всех пишут в без вести пропавшие, вот и все списки… Может, потом, по анализу ДНК кого-то и опознают…

Эми закусила губу и до боли сжала в ладони телефон.

Не может уступить чужой причуде тот, кто сам причуды стирает. Не может! Но ведь одно невозможное сегодня уже случилось, что если.?

От этой мысли внутри словно приоткрылся леденящий портал, и Эми старательно отогнала её прочь. В темень леса за окнами уже врезались городские огни, но приближались они медленно, мучительно медленно.

Вокруг посадочной площадки суетились люди — много людей. Кто-то настойчиво повторял над самым ухом, что ей нужно пройти в приёмный покой, присоединиться к остальным и что-то ещё… Но Эми не сдвинулась с места, пока последний из чёрных мешков в глубине кабины не переместился на каталку, под надзор санитаров.

Это всё. Здесь они с Каямой расстаются… насовсем.

— Что будет с ними дальше?

— Все погибшие опознаны, — отозвался один из санитаров. — Значит, свяжутся с их контактными лицами, передадут им личные вещи, и дальше близкие будут решать насчёт похорон и остального…

В больничных коридорах толчея была ещё хуже, чем снаружи. Идти сразу в приёмный покой Эми отказалась наотрез, и ещё несколько минут настойчиво пробивалась через толпу пациентов, родственников и медиков — через шумное людское море, наэлектризованное бедой и тревогой. Сейчас от каждого сотрудника, от каждого встречного в униформе или врачебном костюме ей было нужно лишь одно:

— Зарядить телефон, где здесь можно зарядить телефон? Должно же быть хоть одно место, хоть где-то!

Зарядное нашлось в комнате охраны. В трубке зазвучали протяжные гудки — два, три, четыре…

И наконец-то щелчок принятого вызова.

— Стёрка! Стёрка, ты живой, как я рада…

— Это Ямада! — отозвалась трубка внезапно и громко. — Ну, Сущий Мик! Страшно рад тебя слышать!

Эми осеклась. Сердце ёкнуло, будто пропустило по телу разряд.

— Ау, Шутка? — уточнили в трубке. — Алло, ты здесь? Это не Айзава, ты поняла? Мне просто его вещи отдали, и телефон тоже, и тут я смотрю — ты звонишь…

Леденящий портал внутри всё же раскрылся, распахнулся настежь, и на секунду поглотил все звуки вокруг — и шум больницы, и голос в трубке, всё, всё…

А голос в трубке между тем не умолк, продолжал что-то говорить, но и слова, и смысл их долетали до неё словно сквозь толщу воды, медленно, неохотно:

-… сижу под реанимацией… состояние стабильно тяжёлое… говорят, хорошие шансы, но нужно ждать…

— Мик, — прервала она, чувствуя, как сквозь холод и гул в голове начинает искриться надежда, — Мик, подожди, я ничего не понимаю… Ты мне просто скажи, он живой? Целый?

— Что? Живой, конечно! Целый… ну, не совсем, но могло быть хуже. Ты сама как, ты где? Мы в Киотском центральном госпитале, а ты?

— А я… — Эми в замешательстве обернулась на охранника, — я… где? Что это за место?

— Университетская клиника.

— Нет, нет, какой город?

— Суинара.

Она тяжело выдохнула и опустилась на корточки. В голове затуманилось от усталости, боли и… облегчения. Вот теперь ей точно нужно в приёмный покой.

— Мик, я сейчас… далеко. Но я доберусь к вам поскорее. Как только смогу.

* * *

Мир вокруг восстанавливался медленно, возрождался из глухой пустоты. Первым вернулся больничный запах, знакомый и резкий. Потом проступили в поле зрения очертания палаты. Половины палаты, только с одной стороны. С левой.

И зазвучали голоса. Раскатистый тенор Ямады, который безуспешно пытался говорить потише:

-… спит, но вчера уже приходил в себя… Я сказал ему про Каяму.

— А он?

От звуков этого голоса Шота вздрогнул и рывком приподнялся на кровати.

— А он сразу про тебя спросил.

Шутка стояла в дверях палаты. В одежде не по размеру, будто с чужого плеча, с рукой на перевязи и повязкой на лбу. Бледная, измождённая.

Живая. Мысль эта прошла по телу разрядом молнии, Шота сбросил покрывало и рванулся к двери. И замер. Больно ниже правого колена — бодрящая боль, трезвящая.

И память от этой боли вдруг всколыхнулась, излилась лавиной воспоминаний. Правой ноги больше нет. Правого глаза, кажется, тоже. Битва проиграна. Много погибших. Пострадали студенты, Мидория до сих пор в коме, а Каяма… Память всё выбрасывала и выбрасывала из глубины новые и новые ужасы вчерашнего дня, но осознать их в полной мере не выходило, как не выходит рассмотреть детали пейзажа в яркой вспышке света. Одна-единственная мысль сейчас затмевала всё, без остатка:

Шутка жива, и она здесь.

— Стёрка!

Она бросилась к его постели, склонилась неловко, будто вот-вот упадёт, взмахнула рукой — и опустилась на край койки. Поначалу показалось, что ей нехорошо — наверное, ведёт голову от ран и усталости. Но секунду спустя Шота сообразил: будь у неё обе руки здоровы — это были бы объятия.

И думать о её перевязанной руке сейчас было больнее, чем о пустоте на месте ноги под покрывалом и темноте на месте правого глаза. Но Шутка вдруг нащупала его ладонь, сжала крепко — и всё тут же стало неважно. Она жива. Она жива и она здесь.

— Ямада сказал, что ты среди без вести пропавших, — проговорил Шота хрипло. — Я думал, что ты… как Каяма.

— А я боялась, что ты… — в её глазах заблестели слёзы. — Стёрка, Стёрка, это невозможно, невыносимо, что её больше нет, но как же я рада, что ты… Ты…

Она сдавила его руку почти до боли — от усилия над собой, от какого-то неведомого переживания, а потом замолчала. Губы её дрожали, слезинки сочились из уголков зажмуренных глаз, и тишина всё длилась и длилась, притих даже Ямада в дверях палаты. Ни звука, кроме сдавленных, приглушённых всхлипов.

Стало неловко. В конце концов, с ним ничего такого страшного не случилось, чтоб слёзы лить. Как её успокоить?

— Ну всё, перестань, — выговорил Шота. — Всё… нормально, видишь? Ну то есть в порядке. Не плачь.

И она прервалась на долгий, глубокий вдох, а на выдохе вдруг рассмеялась — нервно и прерывисто, будто смех этот рвался из глубины напролом, вопреки слезам:

— Ох Стёрка! Ты… ты, наверное, ещё не знаешь, что там творится, снаружи? Там такой хаос, все просто сошли с ума. На улицах, там… всё в руинах, спасателей не хватает, людей просто не успевают вытаскивать. Полные больницы раненых. И морги тоже… полные. Тюрьмы нараспашку, худшие из злодеев на свободе. Люди в панике, никто не знает, куда бежать. Пробки на половину страны, границы перекрыты. Это всё… как конец света, а на самом деле только начало, и дальше будет хуже. А я, я даже ужаснуться всему этому не могу, потому что я счастлива! Просто счастлива, и ничего не могу с собой поделать!

Это ещё почему? Шота вскинулся в недоумении и натолкнулся на её улыбку — светлую, растерянную. Действительно счастливую, хоть и сквозь искры слёз. А Шутка лишь пожала плечами и договорила с тихой, твёрдой уверенностью:

— Потому что ты живой. Потому что ты здесь. Чёртов мир рушится, а я только и могу думать о том, что всё хорошо, потому что ты здесь. Такой абсурд, Стёрка. Такое счастье!

— Я?

— Ты, — повторила она твёрдо и крепче сжала ладонь. — Потому что ты и есть… мой мир. Ты один. Я справлюсь со всем остальным, лишь бы был… ты.

Тишина сделалась такой оглушительно-звенящей, что закружилась голова.

Казалось, моргни — и провалишься снова в сон, вязкий и липкий, как после наркоза, в зыбкую дрёму, где не отличить морок от яви. Что она говорит? Что она… имеет ввиду?

Щёлкнул дверной замок. Шота оглянулся и понял, что Ямада вышел из палаты, тихо притворив за собой дверь.

И в тесной белоснежной пустоте они с Шуткой остались вдвоём.

Шутка улыбалась и молчала.

Шота откашлялся. Слова ускользали и не давались.

— Ты, — выговорил наконец он, — ты… просто устала и переволновалась. Подыши. Успокойся. Ты просто… не осознаёшь, что говоришь.

— Я страшно устала! — подтвердила Шутка и взглянула на него светлым, спокойным взглядом. — И переволновалась до тошноты. Но я знаю, что чувствую, знаю точно! Вижу так ясно! Почему я раньше не поняла, почему не хотела даже думать… Чёрт возьми, Стёрка! Ты же не решил, что я опять шучу? Ты… не веришь? Я не шучу, правда! Я в жизни не говорила серьёзнее!

По её ладони прошла дрожь, и Шота невольно сжал руку в ответ. Она не шутит, конечно. На шутки совсем не похоже. Но у всего этого должно быть какое-то… рациональное объяснение!

Объяснений не находилось. Рассудок просто отказывался искать логику в происходящем. Сознание заволакивало туманом — тёплая, густая пелена, как марево на лугу в жаркий день, и в этой пелене растворялись без остатка все попытки анализа. Так просто не может быть, это какое-то чудо. Пропавших без вести обычно находят мёртвыми, просто позже. Но нет, вот она, она здесь, и от её взляда, от её улыбки внутри тают последние ошмётки ядовитой тревоги. Какое же это… облегчение? Радость? Нет, не то. Будто в духоту палаты вдруг хлынула потоком грозовая, озоновая свежесть, и теперь поток этот хочется вдыхать до одури, до боли в грудной клетке. Будто и не дышал по-настоящему, пока её не увидел. Плывёт, ускользает, не облекается в слова, не носит имени — острое, пьянящее, неведомое чувство…

— Такая каша в голове! — воскликнула Шутка виновато. — Двух слов связать не могу! Но мне нужно сказать, нужно сказать сейчас, я не могу больше ждать! Нет никого в моей жизни важнее, чем ты. Нет большего счастья, чем видеть твою улыбку. И не было бы горя хуже, Стёрка, чем тебя потерять.

Её смятение, её надрыв ощущались кожей, жалили болью. Придвинуться бы к ней ближе, прикоснуться, успокоить! Но и успокоившись — вдруг осознал Шота — да, и успокоившись, она всё равно скажет ему то же самое. Ничего не изменится.

И от этого осознания тело сковал ступор.

А тишина продолжала раскалываться от невозможных, непостижимых слов:

— Что бы там ни случилось дальше, где бы ты ни был, с кем бы… ты ни был, просто будь. Просто будь, потому что без тебя меня тоже… всё равно что не будет.

И она замолчала.

Ни единой мысли в сознании, ни единой — пусто, пусто в голове, будто его собственная причуда обратилась против него самого, стёрла рассудок дочиста, не оставив места ни анализу, ни логике. Лишь озоновая свежесть ширится с каждым вдохом, разливается в этой пустоте, толкает вперёд — ближе, ближе к ней, дотронуться, унять близостью это щемящее… сочувствие? Жалость? Каяма сказала бы, что нельзя отвечать взаимностью из жалости. Нельзя!

Но мысль о Каяме ударила электрической искрой, вонзилась клинком под рёбра, и на секунду мир вокруг померк.

Слишком много. Слишком много случилось… всего.

И тогда Шота сжал неведомое чувство внутри, как зажимают рану в бою, и принял решение говорить лишь о том, в чём он уверен до конца и полностью.

— Я тебе верю, — выдавил он. — Как я могу… не верить? Но я… Мне… Мне никогда ещё такого не говорили. Никто.

Мысли выбирались на волю неуклюже, нехотя, царапали пересохшее горло — и выпадали комками бесформенных слов. Проклиная это косноязычие и ступор, Шота вдохнул поглубже и предпринял ещё одну попытку:

— Я тоже очень рад, что ты жива. Нет ничего хуже, чем потерять ещё одного друга.

Она улыбнулась, светло и печально, и отвела взгляд на слове «друга».

— У меня никогда не было такого друга, как ты, — повторил Шота, силясь нащупать в ватной пустоте сознания нужные слова. — Никогда. Я знаю, я должен сказать что-то ещё…

— Ты ничего мне не должен, — ответила Шутка твёрдо. Дрожь пробежала по длинным пальцам. — Пожалуйста, не думай ни на секунду, будто мои чувства и слова к чему-то тебя обязывают. Я просто больше не могу молчать. Не хочу ничего откладывать… на потом.

— Дай мне время. Такие слова не оставляют без ответа.

Она кивнула, не меняя улыбки, и долгая пауза расползлась по палате.

— Что с рукой? — рискнул наконец нарушить тишину Шота.

Шутка вздрогнула, уставилась на сомкнутые ладони, будто лишь сейчас их заметила и поспешно отдёрнула руку.

— Ой, прости. Знаю, ты не любишь, когда так близко лезут. Просто рука у тебя… такая тёплая! Невозможно отпустить.

Холод палаты прошёлся по коже, раздвигая пространство между ними.

— Я имел ввиду другую руку.

— А, это! — она неловко приподняла гипс. — Вывих запястья и перелом предплечья. Со смещением. Всё и сразу! Выиграла в лотерею!

— А лоб…

— Лоб зашили, будет шрам. Неважно, Стёрка. Всё будет в порядке. И с тобой тоже всё будет хорошо, слышишь? Сейчас делают потрясающие протезы, бионические. Причуду ты сохранил, это главное. Ты ещё выйдешь в бой против любого злодея, ясно?

Такая твёрдая, почти абсурдная уверенность. Шота покачал головой. Насчёт Стирания он сам давно всё уже понял, а вот Шутке лучше показать на примере. Быстрее и без лишних слов.

— Примени причуду.

— Что? Зачем?

— Примени Взрыв смеха ко мне, — повторил Шота. — Не в первый раз. Если всё в порядке, я его сотру. Логично?

Оптимизм в ней всегда был сильней логики. Она взглянула прямо в глаза, и по горлу пронеслись полузабытые, но такие знакомые ощущения — не то спазм, не то щекотка. Когда-то давно, в прошлой жизни, он отсекал её атаки за доли секунд, почти рефлекторно. Когда-то за таким всегда следовало очередное приглашение на свидание. Или перед таким, как повезёт. Ирония, что тут скажешь…

Он рассмеялся глухо и сипло, почти срываясь на кашель: тело противилось неестественному смеху до последнего. Остатки Стирания приподняли волосы над здоровым глазом, и ещё секунду Шота ясно видел изумрудные искры слёз на её ресницах.

Потом Шутка охнула и зажмурилась, как от боли, и дёрнулась в сторону, будто даже сквозь веки Взрыв смеха всё ещё мог дотянуться до цели. Скребущее ощущение в горле прервалось.

— Одного глаза недостаточно для полной активации, — сухо констатировал Шота. — Причуда есть, но она бесполезна. Теперь это данность. Факт.

— Никогда в жизни больше не проси меня так делать, — глухо отозвалась Шутка, и лишь тогда обернулась и открыла глаза.

В глазах горела всё та же непоколебимая решимость.

— Всё равно, — упрямо повторила она. — Всё равно, мы что-нибудь придумаем. Я ещё увижу тебя в бою. Я ещё услышу, как ты смеёшься по-настоящему. Обязательно.

И эта слепая иррациональность больше не раздражала, а лишь отзывалась внутри тихим чувством вины. Она и так не в себе. Не нужно было расстраивать её ещё сильнее.

Но и игнорировать реальность тоже нельзя. И Шота вложил остатки связных мыслей в самую мягкую, но правдивую фразу, какую только смог придумать:

— Вряд ли. В будущем нас не ждёт никаких поводов для радости.

* * *

Так и вышло. Будущее оказалось предсказуемым до жути.

Тысячи злодеев вырвались из тюрем по всей Японии в ту ночь, когда Томура Шигараки воссоединился с Все-за-Одного. Тысячи героев отказались выходить на улицы и отреклись от профессии, которая больше не обещала ни денег, ни славы — лишь опасный непосильный труд. Хаос шагал по стране семимильными шагами Гигантомахии. В крупных городах инерция рутины всё ещё влекла людей за собой, выталкивала на улицы прохожих, заставляла ежедневно открывать магазины и офисы, отворачиваться от руин и разбитых окон. Спасатели разгребали обломки, энергетики заново тянули провода — лишь затем, чтобы полдня или день спустя нашествие нового злодея снова пробило брешь в иллюзии мирной жизни. Киотский центральный госпиталь поднимался среди полупустых улиц, как уцелевший бастион на поле боя.

Шота учился ходить на костылях и заново ориентироваться в мире, угасшем наполовину. Нужно было торопиться. Когда главные злодеи этого мира вернутся вновь, он должен быть готов. Должен выжать максимум из того, что у него осталось. Должен быть хоть чем-то полезен в последней битве.

Сейчас нужно было думать лишь об этом.

Дни тянулись и тянулись, хищные, серые, вытягивали силы, поглощали память о прошлом. Время, когда в геройском обществе держалась хоть какая-то мало-мальская стабильность, теперь казалось далёкой, несуществующей сказкой.

В один из таких дней исчез Мидория.

В один из таких дней похоронили Каяму.

Похороны Шота пропустил. Добраться из Киото в Мусутафу со свежими ранами и по разбитым дорогам оказалось непосильной задачей. Где-то там, далеко, в ритуальном зале крематория Ямада и Шутка включили видеосвязь. Планшет дрожал, когда Шутка придерживала его загипсованной рукой.

В тот вечер она позвонила вновь, и они долго говорили. Вспоминали Каяму, делились новостями. Шутка, хоть и измотанная на вид, держалась бодро и оптимистично — пожалуй, даже слишком бодро. Как-то… нарочито. Ни словом, ни полсловом она не вспомнила о признаниях в госпитале. Будто ничего и не изменилось с того дня.

Не стал вспоминать и Шота. Нужных слов всё так же не находилось, лишь билась в голове одна-единственная мысль: протянуть бы руку через цифровую преграду и снова прикоснуться к этим тонким пальцам. Оказаться там, в Мусутафу. И просто знать, что она где-то рядом.

Но в Мусутафу возвращаться нельзя. Кроме всех очевидных причин есть и ещё одна.

Причину содержали в том же Киотском центральном, в карантинном блоке. За толстым звуконепроницаемым стеклом плыл и качался чёрный туман. Сюда Шота приходил каждый день, с тех самых пор, как врачи разрешили ему двигаться.

С Курогири нужно было говорить. Он услышал его однажды и, быть может, услышит снова. Если выйдет до него достучаться, это даст героям шанс. И, в надежде на этот шанс Шота возвращался в карантинный блок снова и снова.

Сначала он говорил о прошлом. Вспоминал истории из жизни в академии. Рассказывал о выпуске, о геройской практике, о миссиях, о провалах и успехах. Но слова тонули в тёмной зыбкой мгле, не давая никакого результата.

— Он просто тебя не слышит, — предположила Шутка во время очередного звонка. Картинка на экране дрожала и сыпалась пикселями: с каждым днём связь работала всё хуже и хуже. — Не может услышать… ну, физически. Он же там под снотворным сидит.

Скорее всего, она права. Но, убери седацию — и Курогири исчезнет в вихре собственной причуды. И нет больше Стирания, чтобы его остановить.

— Кто знает, может быть ты всё же слышишь, — говорил Шота, обращаясь к тёмной мгле. — Все-за-Одного и Шигараки скоро вернутся, в этом нет сомнений. Города пустеют. Остаются только самые отчаянные, самые преданные работе, да ещё мародёры. Людей эвакуируют в убежища при академиях. Юэй, Шикетцу, Эйшу, Исаму, Кецубуцу — всё это теперь эвакуационные центры. Профессиональных героев остались считанные сотни. Лидеры геройской Комиссии мертвы, а заместители не справляются. Нас осталось мало. Так мало, что в эту битву пойдут все — даже студенты.

Чёрная мгла молчала. В коридоре потрескивали и перемигивались лампочки: после очередной атаки злодея госпиталь перешёл на резервное электропитание.

— Не таким ты представлял наше будущее. Я же помню. Всё должно было быть чудесно и безоблачно. Так легко верить в лучшее, когда тебе всего шестнадцать лет. А сейчас мы для этого уже слишком много знаем.

На следующий день пошёл дождь. Холодные, совсем не весенние капли вонзались в землю, отблески молний плясали на изломах руин за больничными стенами.

Под дождём в госпиталь приехала Эри.

Её привезли Ямада и Эктоплазм — настоящий геройский эскорт, почётный караул-защита. Тишина палаты рассыпалась на осколки от топота маленьких ног.

— Айзава-сан! Я так по вам соскучилась! А что с вами случилось?

Она подлетела ближе и ткнулась носом в больничное покрывало. Шота торопливо взмахнул рукой, прикрывая волосами правую часть лица.

— Нормально всё, Эри. Всё. — это слово далось сложней, и Шота вытолкал его с усилием: — … всё хорошо. Считай, под грузовик попал.

— Айзава-сан, вы зачем мне врёте? — прозвучало в ответ укоризненно. — Я знаю, что это были злодеи. Но мне больше ничего не говорят…

Не говорят, и правильно делают. И про злодеев не стоило. Искушение промолчать и сейчас было велико. Не давать ни капле страха поселиться в этих широко распахнутых глазах.

Да, можно уберечь от плохих новостей, но нельзя беречь от правды.

— И злодеи тоже. Эри, так вышло, что у меня был выбор, нога или причуда. Я выбрал то, что было менее ценно. Это был разумный выбор. Я о нём не жалею.

— А если я попробую вернуть как было? Дядя Эктоплазм меня для этого и привёз. Это моя… мис-си-я! Можно?

Ну конечно можно. Это логично. Откат может сработать. Стирание ещё может вернуться…

Она сбросила ботинки и забралась на койку с ногами. Встала на колени, прижала ладошки к щекам. Шота невольно зажмурился. Где-то глубоко внутри затеплилась искрой надежда.

Рог Эри засветился под прядями чёлки, и стало тихо.

— Нет, не получается, — прошептала Эри. — Не выходит! Не хватает! Я всё отдала Лемиллиону, совсем всё-всё!

Искра внутри угасла и на секунду сменилась горечью. Худший вариант. Всегда самый вероятный вариант — худший. Это ожидаемо. Просто не нужно было завышать этих ожиданий.

Эри так и не спустилась с койки. Прижалась боком прямо к нему — маленький, тёплый живой комочек. И тепло это сейчас значило больше, чем любая несбывшаяся надежда.

— Ничего страшного. Ты сделала всё, что могла.

— Я накоплю и попробую ещё! Когда вы вернётесь. Айзава-сан, а когда вы вернётесь домой?

От этого «домой» Шота удивлённо вскинул бровь. Общежитие Юэй он точно никогда не воспринимал как дом. Просто место, где можно отдохнуть до и после работы. Но Эри и правда не знает другого дома, как не знает и другой семьи…

Нет, не в общежитие хочется вернуться, а к тем, кто в нём. Или хотя бы продлить хоть немного эти минуты, когда Эри рядом, пока её звонкий голос мячиком скачет меж стен палаты:

— У нас кактус расцвёл, а цветная ваза на окне случайно упала и разбилась… А ещё я научилась готовить онигири! Вы какие больше любите, с мясом или с рыбой?

Как сказать правду так, чтобы её не огорчить? Никак. Но и не сказать — нельзя.

— Эри, послушай. Я пока не могу вернуться. Будет битва, большая битва с одними… очень серьёзными злодеями. Геройская миссия, ты же знаешь, как это? И мне обязательно нужно там быть.

— Ага, — неуверенно кивнула Эри. — Хорошо! И после битвы вы вернётесь, правильно?

Скажи «да» — и соврёшь. Так будет проще. Но никогда, ни за что, никому нельзя давать ложную надежду.

Даже если правду сказать не поворачивается язык.

— Может быть такое, что я не смогу вернуться, Эри. Но ты не переживай! Рядом с тобой всегда будут люди, которые тебе помогут. С которыми тебе будет хорошо. Даже если это буду не я.

— А надо, чтобы вы! — воскликнула Эри. Взглянула не то вызывающе, не то с мольбой. — Вы же мой… я забыла слово! Как называется такой друг, с которым не хочется расставаться никогда-никогда?

Она подалась ближе, и Шота, не задумываясь, прижал её к себе. Никогда-никогда. Такая наивная мысль. Но это было бы… было бы… неплохо.

— Я постараюсь, Эри, — проговорил он, чувствуя, как грудь сжимает ещё одна опасная, ложная, но такая упрямая надежда. — Я очень, очень постараюсь.

* * *

Ещё неделя, и больничный блок сменился на реабилитационный центр, а перевязки и уколы — на массаж и лечебную физкультуру. Возле койки, в специальном держателе поселился тренировочный протез.

За стеклом карантинного блока моргали лампы. Без окон день здесь не сменялся ночью, а время словно замерло.

— Его зовут Монома, Нейто Монома, — говорил Шота не то клубящемуся туману, не то самому себе. — Геройское имя — Призрачный Вор. Он скопирует твою и мою причуды, а потом использует их как свои собственные. Он ещё студент, Ширакумо. Он младше, чем когда-то был ты. Все наши ставки в этой битве — на детей. Так не должно быть, но это так.

Блики ламп путались во мгле, плясали бледными пятнами на фоне темноты. Казалось, из глубины тумана, безмолвным ответом на его слова пробивается свет. Но нет, это просто иллюзия. Игра теней в сонной, гнетущей пустоте.

— Один из них предал друзей из-за страха, смертельного страха, а теперь хочет искупить свою вину. Так и будет, потому что сейчас никто из нас не имеет права на страх. Он встанет рядом с нами и будет драться, как один из нас.

Нет права на страх, но как можно не бояться? Не за себя, нет, а за тех, кого, по долгу взрослого, ты должен защищать — и кого сам отправляешь на самое страшное испытание.

— Им будет тяжело. Так тяжело, как никогда не было нам. Но они сильнее, чем были мы. Уже сейчас они делают удивительные вещи. Вместе они дадут нам шанс.

Блики ламп погрузились во мглу и угасли.

За два дня до миссии приехал Ямада. Привёз костюм и новый шарф. Полимерные складки улеглись на плечи привычной тяжестью, стукнул об пол увесистый боевой протез. Ямада наблюдал за примеркой, нервно покручивая усы.

— Комиссия всё ещё пытается позвать помощь из-за границы, — сообщил он. — Но что-то пока нет желающих отправлять к нам своих героев.

— И не будет. Шансы на успех не так велики, никто не станет рисковать. Политики скорее дождутся, когда Все-за-Одного захватит Японию, а потом предложат ему сделку. Договорятся, признают его власть и сделают вид, что никакой войны никогда и не было. Так проще.

— Вот это ты пессимист конечно, бро.

— Я реалист. Работаем с тем, что есть. Ты присмотришь за Шоджи и Кодой? Как договаривались?

— Изи, бро. Это и мои студенты тоже, между прочим. И за ними присмотрю, и за… — Ямада запнулся, не сразу сумев выбрать имя. — И за Курогири тоже. Только, знаешь что, бро…

Он не сразу решился продолжить, но, когда заговорил снова — зазвучал сдержанно и непривычно жёстко:

— Давай я тоже побуду реалистом. Лига не должна добраться до его причуды, иначе нам всем конец. Если мы не удержим госпиталь, я… сам сделаю так, чтобы Врата Курогири не достались никому. Без сожалений и без лишней сентиментальности, понимаешь? Как ты говоришь — рационально.

— Рационально, — повторил Шота, и внутри что-то глухо просело. Надломилось.

Ну же. Давно пора смириться и признать. Ширакумо больше нет, а есть лишь непредсказуемая, смертельно опасная сила, которую он так и не смог приручить. И эта сила не должна оказаться в руках врагов. Ямада прав.

— Хорошо. Ты поступишь так, как посчитаешь нужным.

* * *

Обманчивое, хрупкое спокойствие наполняло холл Киотского центрального госпиталя в день начала миссии. Тишина звенела тревогой, как туго натянутая струна. Группа героев и полисменов разошлась по позициям почти незаметно, не привлекая внимания пациентов. Шоджи, Кода и Ямада прошли дальше всех, но и они оставили Шоту у самых дверей карантинного блока.

Нейто Монома, бледный от волнения, нетерпеливо барабанил пальцами по толще стекла. Шота подошёл ближе.

— Готовность пятнадцать минут, начинаем по сигналу, — произнёс он. — Помнишь, что нужно делать?

Монома обернулся. Скрыл дрожь руки за изящным, манерным жестом.

— Конечно! Захожу внутрь, копирую его причуду, переношу нас к основному отряду, а потом основной отряд — к злодеям. Разделяю злодеев и героев, как договорились, потом возвращаю нас с вами в Юэй, меняю Врата на Стирание и деактивирую Шигараки, пока Мидория его не вынесет. Как такое забудешь? Это же мой звёздный час, сенсей!

— Стиратель.

— Так точно, Стиратель.

— Волнуешься?

— Ни капли!

Чёрный туман мерно колыхался за стеклом. Шота задумался — и взялся за дверную ручку.

— Жди здесь. Сначала зайду я.

Дверь закрылась за спиной, звуконепроницаемые стены заглушили щелчок. Что ему сказать? Есть ли смысл хоть в каких-то в словах, когда собеседник тебя не слышит?

— Сегодня всё закончится, — выговорил Шота, вглядываясь в туман. — Так или иначе. Возможно, мы больше не увидимся. Если ты слышишь меня, Ширакумо, помоги нам. Это последний шанс.

Ни звука, ни шороха в ответ.

Выйти. Закрыть дверь. Вытеснить из сознания все лишние мысли, все чувства, надежды и планы. Нет будущего и быть не может, а есть лишь настоящее и в нём — миссия. Больше ничего. Только так и правильно.

Шота сжал в ладони дверную ручку, не решаясь повернуть. Вопреки всему, слова и чувства были — и неудержимо рвались наружу.

— Я хотел бы стоять в этой битве рядом с тобой, — проговорил он. — Хотел бы верить, как верил ты, в то лучшее, светлое, безупречное будущее, которого нет и быть не может, но так хочется, чтобы оно было. Да, в семнадцать твоя вера была наивностью, слепым идеализмом. Когда взрослеешь, верить приходится вопреки, а ты так и не успел повзрослеть. Кто знает, каким бы ты стал. Но мне почему-то кажется, что я знаю…

Он вздрогнул, задохнулся от внезапной догадки и стиснул ладонь на холодном металле. Озарение было слепящим, как луч прожектора во тьме.

Всё, что он сейчас говорит, он говорит не тому собеседнику.

Шота выхватил из кармана телефон, захлопнул дверь карантинного блока и ринулся в коридор.

— Сенсей… Э-э-э, то есть Стиратель, вы куда?! — донеслось из-за спины. — До начала миссии десять минут!

— Я успею, — бросил на бегу Шота. — Стой на месте, Призрачный Вор! Я сейчас!

Полутьма коридора расступалась перед ним, как волшебный портал. Шаги гулко отзывались в пустоте, пульсировали ритмом в памяти.

«Как называется такой друг, с которым не хочется расставаться никогда-никогда?»

Шота ткнул в экран и выбрал имя из списка контактов.

— Стёрка! — выдохнул голос в трубке и тут же понёсся, не давая вставить и слова: — Стёрка, ты не поверишь! Нас отправили… чёрт, это незащищённая линия, нельзя… В общем, нас отправили на самое дурацкое и бесполезное задание, какое только можно представить!

— Послушай!

-… тут и студенты запросто бы разобрались, а я нужнее в другом месте, меня можно было бы…

— Послушай! Эми, хоть раз в жизни не перебивай и послушай, что тебе говорят!

Она осеклась, услышав собственное имя, и тут же замолчала. Шота невольно сделал мысленную пометку о том, что этот контакт в телефоне нужно будет переименовать.

— Я слушаю тебя очень внимательно.

— Очень мало времени, — проговорил он. — Но, быть может, ещё не поздно. Эми, я обещал тебе ответ.

Даже сквозь помехи в трубке было слышно, как сбилось её дыхание. Мимолётная, тихая заминка.

— Ты… Стёрка, ты ничего мне не должен, помнишь?

— Просто послушай. Как бы я ни старался, я не могу представить, что будет после этой миссии. Проще и разумнее всего действовать так, будто нет никакого «после». Но вот что я знаю наверняка: чтобы верить в лучший исход, вопреки всему, что творится вокруг, чтобы делить эту веру с другими, нужна огромная внутренняя сила. И я не знаю никого сильнее, чем ты, Эми.

Слова проносились в сознании огненными росчерками, ложились на свои места недостающими фрагментами паззла. Стремились напролом, через пространство, шумы и помехи — вперёд, вперёд, прямиком туда, где тонкие тёплые пальцы сжимают телефонную трубку…

— Мне недостаёт твоей силы, чтобы верить так же, как веришь ты, но вот что я понял. Каким бы ни было это «после», я бы с радостью провёл каждую его секунду… с тобой. Только с тобой всё это… имеет смысл.

Тихое, сбивчивое дыхание в трубке, и ни слова в ответ. Но она слышит. Конечно слышит. Он успел.

Осталось одно. Самое важное.

— Так вот. После миссии. Что бы там ни было. Быть может, ты захочешь быть… вместе?

— Захочу! — выдохнул голос в трубке и заспешил, затараторил без остановки: — Да. Да! Тысячу раз да! Стёрка… Шота! Как же ты… Почему всё так… Послушай! К чёрту моё бестолковое задание, я хочу быть с тобой. Быть с тобой, прямо сейчас! Хочу стоять рядом с тобой в этой битве!

От одной только мысли, что она выйдет против Шигараки, по спине пробежал холодок.

— Ни за что! — воскликнул Шота. — Останься там, где ты есть. Пожалуйста. Хватит с меня героических смертей.

— А с меня? — хмыкнул голос в трубке. — Шота, после всего, что ты мне сейчас сказал, ты обязан там выжить!

Секунды жалили роем диких пчёл. Время, которое как будто замерло на время его признаний, теперь неслось неумолимым потоком.

— Мы почти начинаем. Пообещай, что присмотришь за Эри, если что-то пойдёт не так.

— Я… присмотрю, — выдохнула она. — Я присмотрю, но и ты вернёшься. Как же иначе? До встречи. Слышишь, Шота? До встречи!

— До встречи. Я буду ждать.

Шота отключил телефон и вдохнул поглубже. Застойный воздух карантинного блока отчётливо пах предгрозовой, озоновой свежестью.

Потом ожил наушник для связи и ровный голос детектива Тсукаучи объявил о начале миссии.