Постояннее временного (джен)

Я умираю от счастья, схороните меня в газетах...

Поход в Хогсмид прошел по плану: Гермиона сумела спокойно прогуляться одна, не найдя неприятностей на свою голову и не столкнувшись ни с кем, кто захотел бы составить ей компанию. Вернувшись в замок, она узнала, что Малфой со свитой прогулялся гораздо занимательнее: он встретил в Хогсмиде Рона Уизли и голову Гарри Поттера, якобы парящую в воздухе. Потом еще некоторое время происходила суета, преподаватели бегали туда-сюда, а декан ходил с таким лицом, что Гермиона, у которой как раз начали назревать некоторые вопросы насчет мадам Амбридж, решила покамест к нему не соваться. Ради своего и его спокойствия. В конце концов, ее вопросы вполне могли подождать. Они могли ждать сколько угодно долго, если честно: вряд ли Гермионе светило хоть когда-либо в жизни столкнуться с Амбридж лицом к лицу.

Интригой про голову Гарри Поттера Гермиона решила собственную голову не занимать. Что у Поттера полно каких-то своих секретов, это она ещё на первом курсе поняла. Может, это была мантия-невидимка, а может, что-то из арсенала "Зонко", Мерлин его знает.

Утром совы принесли газеты.

Вообще, читать газеты теперь стало гораздо занимательнее. Страничка с политическими новостями, которую Гермиона раньше воспринимала как скучноватую, но необходимую для понимания контекста, что-то вроде лекции по истории в исполнении профессора Биннса, вдруг заиграла новыми красками. Мадам Амбридж не была постоянной героиней передовиц, но исправно давала комментарии по разным вопросам, и чаще всего от лицемерия и фальши этих ее комментариев Гермионе хотелось просто спалить всю страницу целиком. Останавливало лишь то, что с обратной стороны были мировые новости, их хотелось сохранить.

Газету, вышедшую утром после похода в Хогсмид, Гермиона тоже в первую очередь открыла на политических новостях, но Амбридж там не обнаружила. Это было приятное разнообразие, которое, впрочем, продлилось недолго. Оказалось, неугомонная мадам просто сменила одну рубрику на другую и теперь давала комментарий в качестве эксперта по делу о гиппогрифе, причинившем вред ученику прямо на занятии. Напрямую её это дело не касалось, в Комитете по Устранению особо опасных существ она не состояла, хотя, кажется, приложила руку к тому, что делом гиппогрифа занимался этот комитет, то есть вопрос изначально был не в том, чтобы установить вину мистера Хагрида или присудить компенсацию Малфоям, например, нет. Вопрос был поставлен так: убивать или не убивать гиппогрифа. Этот Комитет по-другому вопрос не ставил. И Комитет постановил, что гиппогрифа следует казнить.

"Дети — наше будущее, самое дорогое и ценное, что у нас есть, — комментировала решение Комитета Долорес Амбридж. — Разумеется, мы хотим, чтобы они были в безопасности, тем более в школе, в месте, которое должно стать им вторым домом на целых семь лет. Подобные происшествия недопустимы, особенно когда речь идет о самом цвете нашей нации, об уважаемых семьях, таких, как семья Малфой. Когда я думаю, какой трагедией всё могло закончиться, я понимаю, что иного выхода не было. Гиппогрифа следует уничтожить, чтобы никогда никто больше не пострадал от его кровожадности. Я рада, что Комитет, пусть и после некоторых колебаний, принял верное решение".

Она это серьезно?!

Гермиона оторвалась от газеты и посмотрела по сторонам. Малфой сиял самодовольством и рассказывал кому-то (не в первый раз, осознала теперь Гермиона), что гиппогриф точно покойник. За гриффиндорским столом Поттер, Уизли и Лонгботтом сидели в некотором подобии траура. Остальным, похоже, было в целом всё равно. Гермиона на секунду задумалась, взволновала бы ее эта новость или нет, если бы там не была замешана Амбридж, но потом решила, что это не важно. Теперь-то она эту новость уже видела. И сочла её совершенно, абсолютно, катастрофически несправедливой. И мадам Амбридж была здесь совершенно... ладно, почти совершенно ни при чем.

Вечером Гермиона выловила Поттера в библиотеке.

— Поттер, я не следила за всем этим делом с гиппогрифом, объясни мне, Мерлина ради, что там случилось, почему его казнят?

— Хагрид сказал, Малфой запугал весь комитет, — сумрачно сказал Поттер. — И он ничего не смог сделать. Там, кажется, должна быть еще апелляция, но... вряд ли, конечно, он ее выиграет.

— Не знаешь, там хоть свидетели-то были? Если я правильно поняла, Хагрид объяснил вам технику обращения с гиппогрифом, а Малфой ее нарушил, правильно?

— Ну да.

— И как, кого-нибудь из учеников вызывали в качестве свидетеля? Может, опрашивали хотя бы? Тебя, Поттер, кто-нибудь спрашивал, что там случилось?

— Меня — нет, а вообще не знаю, — огрызнулся он. — Что ты меня допрашиваешь, откуда мне знать?

— Как откуда? — оторопела Гермиона. — Ты ж у нас Хагридовский друг, я была уверена, что ты в этом деле участвовал... нет?

— Я... вообще забыл, — признался Поттер, и Гермиона поняла, что его прежнее возмущение было вызвано неловкостью от того, что он толком ничего не знал. — Блэк этот, дементоры, в общем... я не думал об этом, пока вчера Хагрид не прислал мне записку, что он, оказывается, ездил в Лондон на слушание. И что они проиграли.

— Подожди, ты хочешь сказать, Хагрид сам выступал в суде? — ужаснулась Гермиона. — С ним хоть кто-то ездил?

— Ну, я так понял, они были вдвоем с Клювокрылом.

— Клювокрыл? Это кто?.. А, гиппогриф?

— Ну да. А кто же еще?

Похоже, школа не слишком-то дорожила жизнью гиппогрифа, если предоставила Хагриду расхлебывать всё это самому. Гермиона не верила, что у школы нет какого-никакого адвоката. И даже если его действительно не было, неужели нельзя было найти Хагриду защитника, который помог бы ему на слушании, отправить с ним свидетелей или хотя бы собрать их показания?.. В общем, похоже, Хогвартс просто отдал Уход за магическими существами на растерзание Малфою, довольный тем, что Малфой решил казнить гиппогрифа, а не выбивать из Хогвартса денег или еще чего похуже.

— И где этот Клювокрыл теперь?

— Хагриду разрешили привезти его обратно в Хогвартс, ждать казни.

— А когда его казнят?

— Он сказал, дату пока не назначили, наверно, после апелляции решат.

— Ну да, логично... — Гермиона посидела, подумала немного. — Знаешь что, если Хагрид проиграет апелляцию, надо будет гиппогрифа увести куда-нибудь и спрятать. Якобы он сбежал.

— А ведь правда, — немного воспрял Поттер. — Я скажу Хагриду...

— Не вздумай!

— Это еще почему? — Поттер напрягся, было видно, что он вспомнил, что говорит со слизеринкой, и теперь искал подвох.

— Потому что Хагрид врать не умеет. Дракона помнишь? Помнишь, как он "умело" его скрывал? Его даже я смогла расколоть тогда. Он не должен ничего знать, должен искренне изумиться и недоумевать. И должен суметь подтвердить на допросе, что вообще не в курсе, чьих это рук дело. Понимаешь?

— Ну да, логично, — признал он. — Но как-то странно. Почему ты вдруг решила в это влезть, Грейнджер?

"Потому что меня бесит Амбридж".

— Потому что меня бесит Малфой, — абсолютно честно ответила Гермиона. — И вообще я считаю, что гиппогриф ни в чем не виноват.

На её взгляд, виноват был Хагрид, это он не уследил за учеником. Но если быть последовательной, то она лично видела, как декан допустил на уроке взрыв котла и страшные ожоги у Лонгботтома, и ему за это ничего не было; как мадам Хуч допустила, чтобы ученики взлетели над полем без её присмотра, и один из них упал, и ей ничего за это не было. Так почему им можно допустить ошибку, недосмотреть за классом, а Хагриду нельзя? Хагрид виноват не больше, чем они. А значит, это просто нечестно.

— Скажи мне, когда будешь знать дату казни, — подытожила Гермиона. — Ты ведь тоже не хочешь, чтобы Клювокрыла убили?

— Не хочу, — подтвердил Поттер. — Вообще-то, я думаю, мы и сами с этим справимся. Но так и быть, Грейнджер, я тебе скажу. В конце концов, хуже, чем есть, ты всё равно не сделаешь.

Вот это точно.

* * *

— Помнишь, ты меня как-то спрашивала, что там с программой помощи оборотням? — спросил Диггори, заходя на кухню, где Гермиона как раз обсуждала с Вилли вопросы грузоподъемности эльфийской магии: что у них вместо Левиосы и сколько оно может поднять.

— Помню. Ты что-нибудь узнал?

— Ну да. Я написал отцу, он был рад, что я заинтересовался его работой, так что прислал мне толстое-толстое письмо. Для тебя там не слишком много интересного, если коротко, то так. Судя по истории вопроса, с оборотнями всегда была одна и та же проблема: Министерство одной рукой пытается их посчитать и как-то взять под контроль, а другой рукой создает всякие чудесные законодательные инициативы, из-за которых признаваться, что ты оборотень, катастрофически невыгодно. Никто и не признаётся.

— Ну, это я и так знала, — с некоторым даже разочарованием сказала Гермиона.

— В последний раз, вроде как, хотели сделать не так, хотели и правда открыть программу помощи и всё такое. Но тут, как обычно, параллельно приняли закон, запрещающий брать оборотней на работу. То есть понимаешь, да? Если оборотень хочет помощи и аконитового зелья, он может его получить, а вот денег легально заработать не сможет вообще. На что он, спрашивается, будет жить? В общем, вышло как всегда. Папа две страницы ругался на этот закон и на его автора, я так понял, у него с этой Амбридж какая-то личная неприязнь ещё...

И здесь Амбридж. Гермиона отметила это даже с некоторым удовлетворением. Она, конечно, прекрасно понимала, что Амбридж далеко не единственный плохой человек в Министерстве: ну да, она написала мерзкий закон, но кто-то же его принял? Однако ей было приятно, что она может абсолютно свободно, нисколько не стесняясь, испытывать ненависть к этой женщине. Нет, вовсе не потому что та отдала ее маглам, хотя приходилась ей роднёй. А потому что она олицетворяла всё то, что Гермиона и без того ненавидела.