Без права на детство (джен)

Тимоти похоронили через три дня.

Тело Джейсона Пьюрлинга так и не нашли: авроры сказали, что его завалило в той части шахты, где начался пожар, так что его родителям даже коробки с пеплом не осталось, но старшие Шафики приезжали и похоронили сына на хогсмидском кладбище. Уилла на церемонии не было — пневмония, подхваченная в пещере, дала рецидив и уложила его в постель в Больничном крыле, — и он, к своему стыду, трусливо радовался этому: он не знал, как смотреть в глаза Шафикам, когда их сын погиб из-за него...

— Завязывай так думать, ясно? — твердо сказал ему Фабиан во время одного из посещений. — Ты не виноват. Ты не знал, что Монтегю докопается до Тимоти, что Тимоти сбежит и попадется этим тупицам, которые опасные ингредиенты хранят как попало. Не знал и знать не мог.

— Но я мог его оттуда увести... — всхлипнул Уилл.

— Как, за волосы?

— Ты бы не смог за пять минут переубедить его, что его "друзья", которые обещали "навалять" обидчикам — преступники и говнюки, — поддержал Фабиана Рудольф; он сидел на соседней койке и своим любимым ножом чистил Уиллу апельсин. — И взрыв накрыл бы вас обоих. Если кого винить в смерти Шафика, то только Монтегю и его свору.

Им легко было говорить, но это Уилл ночевал рядом с пустой кроватью Тимоти; это Уилл на каждом уроке видел перед собой пустое место за партой, за которой раньше сидел Тимоти; это Уилл каждый раз натыкался на пустое место за слизеринским столом и с трудом отводил взгляд. Профессор Слагхорн, ставший небывало внимательным к младшекурсникам, пригласил его в кабинет и спросил, не хочет ли Уилл съездить на неделю-другую домой развеяться; Уилл отказался — дядя и тетя смягчились к нему после произошедшего, когда поняли, что он тоже мог погибнуть, но до настоящего понимания им было далеко.

Даже перемены, которых раньше он так ждал, его не трогали: не радовали ни теплая спальня, ни разнообразная вкусная еда, ни тишина в общей гостиной, ни даже то, что Монтегю и компания лишились значков и мест в квиддичной команде. Наоборот — это его даже злило: почему должен был погибнуть первокурсник, чтобы хоть кто-то зашевелился?

Первого ноября, сразу после Хэллоуина, прошедшего очень тихо, всю школу снова собрали в Большом зале; факультетские флаги были сняты, и их заменили длинные черные полотнища. Место директора пустовало; спустя несколько минут в зал вошел профессор Дамблдор, одетый в траур, и встал перед директорским креслом. По залу пролетели шепотки: уже давно говорили, что директор Диппет отстранен от должности в связи с произошедшим, что исполняющим обязанности стал профессор Дамблдор, но пока это были только слухи.

— Я предпочел бы, чтобы мы не собирались здесь по такому поводу, — звучным, сильным голосом заговорил профессор Дамблдор, и шепот стих. — Но раз уж мы собрались, первым делом... позвольте мне попросить прощения у всех вас. Ведь именно в то время, когда я был заместителем директора и преподавателем, в этой школе произошло небывалое злодеяние — двойное убийство.

На этот раз по залу прокатился встревоженный гул: во-первых, впервые у учеников просили прощения. А во-вторых, впервые говорили об убийстве.

— Да, именно убийство, — продолжал профессор Дамблдор. — Вам скажут, что Тимоти Шафик и Джейсон Пьюрлинг погибли в результате несчастного случая, но это не так. Тимоти и Джейсон были убиты — жестокостью сверстников и невниманием старших. Моим в том числе.

Профессор Слагхорн за столом преподавателей неловко заерзал; за слизеринским столом мальчики принялись оборачиваться в сторону бывших старост. Уилл тоже обернулся: Монтегю, Флинт, Блетчтли и прочие сидели чернее тучи, не смея поднять глаза на тех, кого еще недавно не считали за людей, и Уилл ощутил укол мстительной радости.

Так вам и надо, сволочи. Еще мало получили.

Профессор Дамблдор обвел зал внимательным взглядом, надолго задержав его на столе Слизерина.

— Нам нет прощения — ни мне, ни другим взрослым, которые это допустили. Но я прошу подумать вас вот о чем: насилие порождает насилие. Тех, кто мучал вас, в свое время мучали так же, и мучали тех, кто мучал их; все они, когда настало время выбора, предпочли стать палачами. Вы сейчас в состоянии прервать, обрубить эту дурную цепь. Не бойтесь сопротивляться, не бойтесь говорить об издевательствах; конечная цель палача — не только муки жертвы, но и ее страх. Если вы перестанете бояться, ваши палачи не достигнут своей цели, и насилие пусть не сразу, но исчезнет, — профессор Дамблдор тяжело вздохнул. — Помните: вы не одни. У вас есть старшие товарищи, есть родители, есть мы — учителя. И пусть мы непростительно ошиблись, но мы готовы исправить свою ошибку. Мы просим второго шанса — у вас, своих учеников. Шанса на то, чтобы исправить зло, невольно причиненное нами, — и сделать Хогвартс вторым домом для вас.

— Свежо предание, — процедил Рудольф рядом с Уиллом. — Но верится с трудом.

Уилл ничего не сказал — только кивнул, соглашаясь.

Было слишком поздно исправлять ошибки и просить прощения у Тимоти, Джейсона и того парня, что удавился на трубе. Сложившийся порядок не изменить в одночасье: да, сейчас на факультете было тихо, но кто может сказать, насколько это продлится? К тому же мистер Реддл говорил, что эта история повторяется раз в двадцать лет; нет никакой гарантии, что когда у Уилла будет сын, он не попадет в похожий ад в школе.

А значит им — ему, Рудольфу, Фабиану, всем остальным — нужно брать все в свои руки и самим строить мир и школу, в которых не будет страшно жить и учиться.

Ведь если они сами о себе не позаботятся — не позаботится никто.