Без права на детство (джен)

Рождественское утро выдалось морозным и солнечным. Дорогу от школы до Хогсмида накануне замело, но еще до рассвета ее расчистили лесник Хагрид, жители деревни и другие преподаватели, поэтому к часу, когда учеников по старой традиции повели в церковь, она расстилалась до самого горизонта ровной белой лентой. Уилл утренней прогулке был рад — в Хогсмиде ему бывать не доводилось, Рудольф во время побега увел их совсем в другую сторону, — но большинство мальчишек предпочло бы поспать часок-другой, а не тащиться на утреннюю службу, и впервые с начала года громко заявляло о своем недовольстве.

— Почему мы вообще должны тащиться в церковь? — ныл Фабиан, пока их выстраивали по парам у школьных ворот. — Мы с Гидеоном и дома-то с родителями не ходим, а Лестрейндж — вообще католик, что ему делать в англиканской церкви?

— Потому, что директор так сказал, — осадил его Джозайя Смит, новый староста. — А Лестрейндж — католик, говоришь? Замечательно, будет с кем вспомнить Credo по дороге.

Рудольф, наматывавший на Уилла еще один шарф, втихомолку показал Фабиану кулак: из молитв он, по собственному признанию, помнил только Pater Noster и то до половины.

— Не мог промолчать, кой драккл его за язык тянул, — пробормотал он. — Смит от меня теперь не отцепится, богомол... Уилл, не отставай — сядем рядом, может, поменьше мозги трепать будет.

Но Уилл приотстал — не из вредности или собственной медлительности, а потому, что хотел кое-кого навестить.

Хогсмидское кладбище располагалось сразу за церковью; улучив момент, Уилл отошел в сторону от одноклассником и пошел к рядам покосившихся крестов и могильных плит. Могилу Тимоти он нашел почти сразу — плита на ней была новенькой, к тому же кто-то недавно обмел с нее снег, так что она выделялась на заснеженном кладбище темным пятном, — и замер, разглядывая выбитые в камне имя и дату жизни.

Странно было думать о том, что Тимоти мог бы сегодня идти на службу вместе с ними; так же болтать по дороге, смеяться и перебрасываться снежками, пока старшие не видят. С другой стороны, если бы он был жив, кто знает, каким было бы это Рождество — Монтегю, Флинта и остальных никто бы не осадил, и они продолжали бы злобствовать. Вполне возможно, что для Уилла это был бы еще один день, полный боли и унижений, и даже больше, чем обычно: профессор Слагхорн наверняка захотел бы отдохнуть и предоставил Монтегю полную власть распоряжаться.

Выходит, сегодня праздник был только потому, что погиб Тимоти? Уилла отчего-то разозлила эта мысль: почему должен был погибнуть первокурсник, чтобы хоть кто-то зашевелился?

— Это несправедливо, — пробормотал он про себя. — Прости, Тим, думаю всякие глупости. Надо было тебе цветы принести, наверное, но...

— Но негде взять, а у тебя швах с трансфигурацией, — закончил Рудольф, неслышно подходя сзади. — Антонин говорил, у него на родине мертвым на могилы еще джин с хлебом ставят. Хлеб-то мы найдем, а вот с джином проблема.

— У меня шоколадная лягушка есть, — Скитер, принаряженная в честь праздника и похода в Хогсмид, подошла следом. — Дед с бабушкой вчера прислали посылку, успела утащить, пока кузены не раздергали. Лягушка ему больше бы понравилась, наверное, чем хлеб и выпивка.

Она вынула из кармана лягушку, развернула, и Рудольф успел припечатать ту Петрификусом; Уилл перчаткой смел с плиты Тимоти остатки снега и осторожно положил сладость на холодный камень. Все трое неловко замолчали.

— Он был славным, — первой нарушила молчание Скитер. — Вроде бы. Ему лучше было бы на Хафллпаффе, чем у нас...

— Ему было бы лучше в любом другом месте, кроме нашего гадючьего гнезда, — буркнул Рудольф.

Это напомнило Уиллу кое о чем.

— Ты когда в Дурмштранг уезжаешь?

— Никогда.

— Но... — растерялся Уилл. — А как же твои...

— Я их переубедил, — Рудольф растрепал емук челку. — Говорю же — я за тебя в ответе, так что никуда я от тебя не денусь. Да и от этой с Пруэттом тоже.

Скитер на "эту" только глаза закатила.

— Пойдем. Смит сейчас решит, что мы в деревню сбежали, и всех на уши поставит.

— Я вперед, — вызвался Рудольф. — Там местами снег глубокий, начерпаете.

И, не оглядываясь, они пошли за ним к церкви.

Вечером перед началом праздничного ужина место директора пустовало все еще пустова; спустя несколько минут в зал вошел профессор Дамблдор, почему-то в трауре, и встал перед директорским креслом. По залу пролетели шепотки: уже давно говорили, что директор Диппет отстранен от должности в связи с произошедшим, что исполняющим обязанности стал профессор Дамблдор, но пока это были только слухи.

— Я предпочел бы не портить вам праздник, — звучным, сильным голосом заговорил профессор Дамблдор, и шепот стих. — Но я должен сделать то, что следовало сделать еще месяц назад, а именно — попросить прощения у всех вас. Ведь именно в то время, когда я был заместителем директора и преподавателем, в этой школе произошло небывалое злодеяние — двойное убийство.

На этот раз по залу прокатился встревоженный гул: во-первых, впервые у учеников просили прощения. А во-вторых, впервые говорили об убийстве.

— Да, именно убийство, — продолжал профессор Дамблдор. — Вам говорили и не раз еще скажут, что Тимоти Шафик и Джейсон Пьюрлинг месяц назад погибли в результате несчастного случая, но это не так. Тимоти и Джейсон были убиты — жестокостью сверстников и невниманием старших. Моим в том числе.

Профессор Слагхорн за столом преподавателей неловко заерзал; за слизеринским столом мальчики принялись оборачиваться в сторону бывших старост. Уилл тоже обернулся: Монтегю, Флинт, Блетчтли и прочие сидели чернее тучи, не смея поднять глаза на тех, кого еще недавно не считали за людей, и Уилл ощутил укол мстительной радости.

Так вам и надо, сволочи. Еще мало получили.

Профессор Дамблдор обвел зал внимательным взглядом, надолго задержав его на столе Слизерина.

— Нам нет прощения — ни мне, ни другим взрослым, которые это допустили и не видели, что происходит прямо у них на глазах. Но я прошу подумать вас вот о чем: насилие порождает насилие. Тех, кто мучал вас, в свое время мучали так же, и мучали тех, кто мучал их; все они, когда настало время выбора, предпочли стать палачами. Вы сейчас в состоянии прервать, обрубить эту дурную цепь. Не бойтесь сопротивляться, не бойтесь говорить об издевательствах; конечная цель палача — не только муки жертвы, но и ее страх. Если вы перестанете бояться, ваши палачи не достигнут своей цели, и насилие пусть не сразу, но исчезнет, — профессор Дамблдор тяжело вздохнул. — Помните: вы не одни. У вас есть старшие товарищи, есть родители, есть мы — учителя. И пусть мы непростительно ошиблись, но мы готовы исправить свою ошибку. Мы просим второго шанса — у вас, своих учеников. Шанса на то, чтобы исправить зло, невольно причиненное нами, — и сделать Хогвартс вторым домом для вас.

— Свежо предание, — процедил Рудольф рядом с Уиллом. — Но верится с трудом. Вон сколько после смерти Шафика книззла за хвост тянули, кто сказал, что сейчас не будут тянуть?

Уилл ничего не сказал — только кивнул, соглашаясь.

Было слишком поздно исправлять ошибки и просить прощения у Тимоти, Джейсона, того парня, что удавился на трубе, даже, наверное, у них с Рудольфом. Сложившийся порядок не изменить в одночасье: да, сейчас на факультете было тихо, но кто может сказать, насколько это продлится — быть может, только до конца года, пока не прекратятся наложенные взыскания? К тому же мистер Реддл говорил, что эта история повторяется раз в двадцать лет; нет никакой гарантии, что когда у Уилла будет сын, он не попадет в похожий ад в школе.

А значит им — ему, Рудольфу, Фабиану, всем остальным — нужно брать все в свои руки и самим строить мир и школу, в которых не будет страшно жить и учиться.

Ведь, как однажды сказал Рудольф, если они сами о себе не позаботятся — не позаботится никто.