Известие (джен)

В двери отцовского кабинета постучали, и в следующее мгновенье в комнате оказался главный камердинер Стефана Мартин — сухонький лысеющий невысокий старичок, северянин и простолюдин, когда-то служивший маленькому принцу Стефану дядькой.

Когда-то Мартин был расторопен, смешлив и мог работать без устали долгие-долгие часы. В последние годы же он становился всё более неловким, забывчивым и уставал всё сильнее, и год назад Стефан, подумав, что будет жестоко лишать нянчившего его старика почётной службы, составлявшей всю его жизнь, поставил его во главе полдюжины более молодых камердинеров, выполнявших основную часть работы.

Мартин застыл у самых дверей кабинета, видимо, не решаясь ненароком испортить лежащие повсюду на полу стопки бумаг, и только когда сидевший посреди всего этого хаоса Стефан, кивнул на небольшую дорожку, оставшуюся между рядами писем и прочих бумаг, послушно засеменил.

— Фрейлина её высочества принцессы Марии, герцогиня Лехолейнская, — наконец прошептал Мартин, наклонившись к самому уху Стефана. — Сказать ей, чтобы обождала, ваше высочество? Простите. Ваше величество. Или пустить?

Стефан несколько помедлил с ответом.

Видеть ему сейчас никого особенно не хотелось. Тем более — фрейлину присланную Марией. Стефан и саму Марию видеть отныне не больно-то желал. Не то чтобы Стефан особенно жаловал её прежде... Просто теперь, когда император Максимиан лежал в гробу, необходимость непрестанно притворяться отпала как-то сама собой.

А фрейлина Марии, Катрина, молодая и пылкая жена далеко не столь молодого и ещё менее пылкого герцога Лехолейнского, и вовсе казалась особой не то чтобы приятной. Конечно, отказать ей в женской притягательности едва ли было возможно, и это признавал и Стефан: улыбчивая и при том острая на язык, чувствительная, не всегда умеющая держать себя в руках что в проявлениях страсти, что в гневе, что в горе, она обладала огромными тёмно-карими глазами, изящной фигурой с до того тонкой талией, что та, должно быть, являлась предметом зависти прочих столичных красавиц, алебастровой кожей и густыми каштановыми волосами, которые она мелко завивала, и этими кудряшками вполне удачно обрамляла своё лицо, не награждённое излишней правильностью черт. Катрину вполне можно было бы счесть одной из прелестнейших дам двора. С Марией они, кажется, сошлись на общей любви к музыке. Катрина, кажется, весьма недурно играла на скрипке. Впрочем, последнее обстоятельство не прибавляло к ней любви у Стефана.

К тому же к привлекательным, достойным или вполне простительным чертам молодой герцогини примешивались изрядная доля беспечности, не всегда разумная жадность и страстная любовь к сплетням и сводничеству, на которую не однажды жаловались Стефану обманутые мужья некоторых фрейлин.

Не то чтобы Стефан часто общался с Катриной прежде. Не слишком хотелось общаться ему и сейчас, когда предстояло разобрать ещё столько отцовских бумаг и в кратчайшие сроки отобрать из них наиболее важные... Не прятать же их, в конце-концов, теперь обратно по ящикам стола и секретеров, даже не разделив их на те, что могут когда-нибудь понадобиться и те, что можно будет пустить на растопку камина? А ведь немедленного внимания Стефана ждали не только отцовские бумаги!..

Позволить Катрине увидеть всё это бумажное великолепие во всей красе? Разложенные по всему полу на неравные стопки письма, депеши, завещания, бюджеты, прожекты... Стефан не был уверен, что может позволить себе подобную беспечность. Он и предположительно верным слугам-то запретил заходить сейчас в кабинет — исключением выбрал лишь Мартина. Что говорить о сплетнице Катрине?

— Я скоро сам выйду к ней, — решил Стефан, беря из стопки неразобранных бумаг очередное письмо. — Скажи обождать пять минут, и я к ней выйду.

Мартин поклонился и попятился обратно. Наступил на одну из стопок и испуганно замер. Стефан поднял глаза и успокоился — Мартин стоял на той стопке, которую Стефан всё равно планировал сжечь, как только разберётся со всеми бумагами. Можно было вернуться к письму.

— Иди как обычно, — приказал Стефан, вчитываясь в витиеватый красивый почерк своей матери. — Можешь повернуться ко мне задом. Я разрешаю.

На бумаге теми же чернилами, что писалось нежное послание, была нарисована скрипка. Любимый музыкальный инструмент императора Максимиана.

Мартин вновь поклонился и продолжил свой путь, на этот раз, развернувшись. На этот раз — без происшествий.

Когда дверь за Мартином затворилась, Стефан без всякой жалости сжёг только что прочитанное письмо матери.

Рука сама потянулась за следующей бумагой.

Выходя из отцовского кабинета и увидев ожидающую в аудиенц-зале Катрину, Стефан запоздало вспомнил о своём обещании выйти к Катрине через пять минут. Времени, должно быть, прошло сильно больше, чем он предполагал — за окном уже совсем стемнело, хотя когда в кабинет покойного императора заходил Мартин, небо только-только окрасилось золотом.

Катрина сидела на краешке стула, задумчиво теребя в руках подаренный когда-то Стефаном Марии веер, и выглядела весьма уставшей. Стефан почувствовал в груди слабый укол вины из-за своей забывчивости.

Увидев Стефана, Катрина вскочила со стула так проворно, что, зацепившись за что-то платьем, едва не уронила стул. Она присела в глубоком, но будто бы поспешном и почти неловком реверансе и торопливо сложила веер.

— Чего желает от меня её величество? — прохладно поинтересовался Стефан и шагнул навстречу словно сжавшейся от его слов Катрине. — Прошу прощения за эту задержку, но мне некогда сейчас вести с ней беседы.

— Её величество... Её величество только что скончалась, — сообщила Катрина, и Стефан замер, а Катрина подняла на него заплаканные тёмные глаза и, неловко прижав ладонь к губам, поправилась. — То есть,не только что. Около двух часов назад.

Стефану показалось, что его чем-то оглушили. Что воздух разом вышибли из его лёгких.

Он ведь разговаривал с Марией совсем недавно. Не прошло, должно быть, и десяти часов с той минуты, как разговор их завершился, как Стефан покинул её спальню с твёрдым намерением сделать их дальнейшее общение настолько кратким и редким, как это только было возможно в их не самых простых обстоятельствах. И вот — она мертва.

Это не было и на сотую часть так же больно, как то, что он почувствовал, только узнав о гибели Елизаветы (нет — Лиззи, конечно же Лиззи, навсегда его милой чудесной Лиззи) и их маленьких детей, но известие это всё равно словно оглушило его. Ударило. Или укололо — не зазубренным кинжалом, скорее уж тонкой иглой, от которой едва ли почувствуешь настоящую боль. Стефану показалось на секунду, что у него кружится голова. И первой мыслью его было, что это всё — какая-то дурная шутка вполне в духе Августа.

Только вот Катрину Август не стал бы присылать. Пришёл бы сам, скорее всего, ибо наиболее забавным Август полагал видеть реакцию жертвы своего чувства юмора. Или послал бы кого из своих слуг — не эту девчонку с заплаканными глазами, которая и сказать сейчас толком ничего не могла, не запнувшись. Кого-то другого.

А в следующее мгновенье Стефан с непонятно откуда взявшимся раздражением подумал, что смерть Марии случилась настолько невовремя, насколько только могла. Что ей стоило прожить ещё хотя бы пару лет, чтобы Сесилия достигла хотя бы отрочества?.. Что ей стоило прожить хотя бы год, чтобы третья смерть подряд в их семье не вызывала столько кривотолков?.. Уже через миг за эту мысль стало несколько совестно. Мария, должно быть, не выбирала умереть так скоро.

— Дети уже знают? — глухо спросил Стефан, и Катрина на мгновенье замялась.

Знают, понял Стефан и без её слов. Иначе лицо Катрины вряд ли приняло выражение столь виноватое и столь трагичное одновременно. И Стефан вновь почувствовал, как растёт ком глухого раздражения в его груди.

— Его высочество принц Максимиан знает, — признала Катрина словно нехотя и вдруг громко всхлипнула, торопиво прижала к глазам носовой платок и всхлипнула вновь. — Он вошёл к матери... Вошёл к её величеству, когда... Когда у неё уже начались судороги. Тут же позвали лекаря, но он... принц видел, как она умирала.

Стефан с трудом не скривился.

Это было хуже, чем он ожидал. Признаться, Стефан изначально надеялся, что сумеет прежде прислать к детям Эмилию, сестру Бартоломью. Она всегда ладила с Максимианом. Всегда спешила его приласкать, занять беседой или просто пройтись вместе по парку, когда Мария то позволяла.

Стефан помолчал немного. Вновь кинул взгляд за окно.

— Вы можете идти, сударыня, — Катрина, ещё не дожидаясь окончания его слов, присела в глубоком реверансе, а потом, продолжая громко всхлипывать, выбежала прочь.

Стефан остался стоять. Некоторое время он ещё слышал цокот каблучков модных туфель герцогини Лехолейнской. Затем и этот звук стих. И тут, в роскошном аудиенц-зале, убранном по пышной традиции позапрошлого столетия, Стефан оставался в полном одиночестве. Не считая гвардейца и задремавшего на стуле Мартина.

Было в этой ситуации всё же что-то роковое, подумал Стефан. Что-то извращённо забавное — в духе Августа или покойного императора.

Когда-то в этом же аудиенц-зале он выслушал новость о гибели Лиззи и детей. И тут же — о том, что всего через месяц состоится его брак с Марией. Император тогда не дал ему даже опомниться от чудовищной вести. Не дал ни попрощаться, ни отгоревать. Тогда Стефану показалось, что он умрёт прямо там — в то же мгновенье. Что, должно быть, от пушечного ядра, влетевшего в грудь, было бы куда менее больно, чем от одного-единственного известия. Тогда Стефану показалось, что хватит всего лишь капли этой боли, чтобы рассудок его окончательно помутился, а сердце остановилось от разрывающего грудь горя.

Но капель после оказалось немало. Запрет носить траур (и тогда на руке Стефана появились перстень с треснувшим камнем и три тонких кольца), поспешная женитьба на Марии, к которой Стефан и привыкнуть-то не сумел, не то что полюбить, запрет часто бывать на севере... И всё же сердце Стефана почему-то ещё билось, а рассудок, кажется, ещё не отказывал.

А спустя всего лишь год умер от лихорадки Карлос, и император позволил Бартоломью три года носить по сыну траур. А после — не говорил ни слова о том полутрауре, из которого Бартоломью так и не вышел.

И была какая-то чудовищная несправедливость в том, что Стефана когда-нибудь положат в одном склепе с отцом, с Оноре, с Марией, тогда как Лиззи и их трое чудесных маленьких мальчиков навек останутся от Стефана так далеко, что невозможно будет дотянуться. Стефан шагнул к окну, взглянул на тёмно-синее небо, и пальцы сами перевернули перстень с голубым потрескавшимся камнем.

Надо доверить Максимиана Эмилии, подумал Стефан отстранённо. Тем более, что мальчик как раз вошёл в возраст, когда стоит подобрать ему наставника. То есть, формально — конечно же, наставником станет Бартоломью. И плевать, какой шум могут поднять обиженные этим решением Карлос и Август.

Максимиану будет лучше в доме Бартоломью и Эмилии, подумал Стефан. Там всегда будут люди, готовы выслушать его, вытереть слёзы, обнять — в любое время, а не только за те редкие минуты, когда Стефан приходил поцеловать сына на ночь. Там будет Эмилия, которая, быть может, сможет хоть немного смягчить боль от потери матери. Стать второй матерью даже.

Из самого Стефана едва ли мог получиться хороший отец и в более благоприятных обстоятельствах, но сейчас... Сейчас у Стефана всё равно не было на то ни времени, ни душевных сил. Тем более, когда Мария была мертва и больше не могла исполнять единственное, за что Стефан был ей благодарен — заботиться об их детях.

Стефан и сам не знал, почему ноги принесли его к покоям Августа.

Конечно, он знал, что Август в такое время ещё не спешит отходить ко сну, предпочитая за карточной игрой, если в округе находился кто-то, рисковавший сесть с ним за карточный стол. Или под юбкой очередной дамы. Или на верховой прогулке, которую Август со свойственным ему безрассудством мог совершить и посреди ночи.

Август ожидаемо обнаружился не спящим. Он удивлённо посмотрел на Стефана, ухмыльнулся и, перелистнув страницу книги, не выдержал и отложил — почти отбросил — книгу в сторону. Стефан едва не вздрогнул от подобного обращения. Впрочем, чего ещё можно ожидать от строптивого герцога?

— Нельзя же бесцеремонно так врываться в комнаты к пожилому человеку, мальчик! Ещё и без стука! — насмешливо произнёс Август, вальяжно закидывая ногу на ногу и протягивая руку к стоящему на столе бокалу с вином. — Что, если бы я оказался, не знаю, не вполне одет и с дамой?

Будь Стефан не так взвинчен, будь он не на взводе, не будь у него на руках крови покойного императора, непременно закатил бы глаза и отшутился бы, что крайне сложно было бы найти место, где ни при каких обстоятельствах нельзя было бы обнаружить Августа не вполне одетым и с дамой.

— Ты как-то причастен? — вместо этого спросил Стефан сразу, как затворил дверь. — Скажи мне — ты как-то причастен?

Август поднял на Стефана взгляд, но вставать из кресла не поспешил.

Стефан быстро прошёл вглубь комнаты, торопливо, нервно, коснулся, не успев даже осознать этого жеста, безвкусно огромного рубина на одном из своих перстней.

— Мальчик мой, если я тебе скажу, что — да, ты дашь мне спокойно допить моё вино? — Август приподнял бровь и усмехнулся. — Только прежде поясни, будь так добр, к чему именно я должен быть причастен.

Стефан медленно повернул голову, но отвечать не спешил.

Он и сам не знал, зачем спрашивал это. Что толку было знать — умерла ли Мария своей смертью или же ей помогли? Осознание того, что помочь мог Август, пришло даже позже, чем Стефан понял, что за слова сорвались с его уст. Что Стефану было от этого осознания? Признаться, он даже полагал, что Август, должно быть, имел на это право после того злополучного доноса, что едва не лишил его жизни.

Август повертел в руках бокал вина и неторопливо сделал глоток.

— Мария. Моя жена, — наконец, сказал Стефан и присел в кресло напротив Августа. — Мне не нужно, чтобы ты говорил то, что ты думаешь, я хочу услышать. Мне нужна правда. Ты сделал ей что-то?

— Мой, вполне честный, заметь, ответ — нет, мальчик, — пожал плечами Август и сделал ещё один глоток. — Хотя я не стану отрицать, что случайное происшествие с твоим братцем Оноре не было таким уж случайным, твою жену я не трогал. Надо ещё руки марать об эту дуру. Велика честь её трогать!.. Может быть, хочешь спросить, не я ли убил своего брата, твоего отца?

Август вроде как смеялся, хотя смешного сейчас было мало.

— О, я и без тебя прекрасно знаю, что не ты! — нервно фыркнул Стефан и сам потянулся к стоявшему на столе графину.

Во взгляде Августа за одно мгновение промелькнуло множество эмоций. Но бокал он нетерпеливо отставил в сторону.

— Вот как!.. Не продолжай... — Август как-то хищно улыбнулся и подался вперёд. — Итак, мы пришли к тому, никто из нас двоих не убивал твою жену. Ты вообще уверен, что кто-то приложил руку к её смерти? С чего ты вообще беспокоишься из-за её кончины? Ты никогда не питал к ней даже тени привязанности!

— Нет, я не уверен, что смерть... не была естественной, — признался Стефан, неопределённо дёрнув плечом. — Только, Август, три смерти подряд в одной семье? Неделя даже ещё не закончилась. Думаешь, это не вызовет пересудов? Не станет причиной для слухов?

Слухи... Кто-то из придворных смел говорить одиннадцать лет назад, что сам Стефан, наигравшись в непослушание отцу, решил избавиться от Лиззи. Чтобы вернуть себе права на трон. Чтобы жениться на дочери короля. От этих слухов Стефану хотелось убивать. А он — только улыбался. Холодно, быть может. Ядовито, должно быть.

Стефан, кажется, сказал ещё что-то о возможных пересудах. О том, что две смерти в одной семье, быть может, сумели бы объяснить совпадением. Но три? Конечно, императору Максимиану было уже больше восьмидесяти, Оноре нередко забирался пьяным в седло, а многие женщины умирали в родах — но три смерти подряд у любого вызвали бы вопросы.

А потом... Потом Стефан как-то и сам не понял, как рассказал Августу о своих мыслях — о Лиззи, о Ричарде, Генри и Джорджи, о том, что ему, Стефану, никогда не быть рядом с ними. Даже посмертно. О том, какой несправедливостью ему это казалось... О малыше Максимиане, на которого и смотреть-то порой было больно.

Стефан и сам не знал, что с ним произошло. Словно прорвало плотину, словно вся боль, что десятилетиями копилась в его душе, хлынула наружу, излилась в этом словесном потоке, больше похожем на слова обиженного ребёнка, где лейтмотивом проходила одна-единственная мысль — несправедливо. И больно.

Август отчего-то даже слушал. Не перебивал вопреки обыкновению. И даже не заговорил сразу, когда Стефан замолчал и обессиленно опёрся на спинку кресла.

Некоторое время они так и сидели в зазвеневшей тишине.

— Стефан, коль уж слухов не избежать в любом случае, — наконец, задумчиво проронил Август, — может быть, стоит всё же похоронить Лиззи и мальчиков в соборе? Кажется, теперь ты — император.