Время и волны (джен)

Я проснулся от криков чаек. Яркий свет резанул по векам и усилил головную боль, пульсировавшую прямо за глазницами. Под руками был холодный влажный камень. Я медленно сел, но глаз не открывал до тех пор, пока не уверился, что желудок не взбунтуется. На языке оставался горький, едкий привкус — я готов был поклясться, что от хлорала. Все вокруг слегка расплывалось.

Помещение, в котором я оказался, было небольшим, по прикидкам — примерно семь на семь футов. Стены — из такого же камня, грязные и в пятнах. В одной из них было высоко расположенное маленькое окошко с ржавой решеткой, за которой не было ничего, кроме бледно-голубого неба.

Я осмотрел остальную часть камеры как можно внимательнее. Я был прикован к полу крепкими наручниками, застегнутыми на правой лодыжке, и короткой цепью, продетой через металлическое кольцо. Она позволяла встать, но до люка в потолке мне было не дотянуться. В любом случае, открыть его с этой стороны не представлялось возможным — так же, как и спуститься вниз без прыжка. Внутри не было ни ступеней, ни перекладин, вделанных в стены. Оставалось предположить, что меня сбросили сюда бессознательным, не особо заботясь о том, что я мог получить травмы. Неудивительно, что у меня все болело.

Однако кто-то же заковал меня в цепи. Как мой тюремщик выбрался? Предположительно — залез по веревке, а затем втащил ее наверх, чтобы я не сумел последовать за ним, если мне удастся освободиться.

Я подтянул ноги к груди и оперся локтями о колени. От скрежета цепи по полу у меня заныли зубы. На шее выступил холодный пот, сердце колотилось как сумасшедшее. Я замер на мгновение, пытаясь восстановить дыхание и прийти в себя, а затем принялся трясущимися руками ощупывать свое избитое тело, насколько мог. Я по-прежнему был в том же, в чем вышел из дома, за исключением шляпы, однако карманы опустошили.

Разум отказывался принимать неизбежный вывод. Чтобы паника не захлестнула меня с головой, я прибег к старой армейской привычке: перечислить лишь факты, лишь то, что известно доподлинно, не позволяя себе зацикливаться на одном и том же.

Меня похитили, при этом усыпив, и заточили сюда. Я не помню, как здесь оказался. Местонахождение моей камеры неизвестно, как и личности тех, кто ответственен за произошедшее. Мои вещи забрали. У меня нет возможности связаться с кем-либо или подать сигнал о помощи. Пока что я не понимаю, как отсюда сбежать.

Я посмотрел в крошечное окошко; солнце стояло довольно высоко. Во сколько я ушел с Бейкер-стрит? Наверное, около одиннадцати — значит, это произошло не слишком давно. А я ведь обещал быть дома к ленчу.

Но заметит ли Холмс мое отсутствие? Когда я уходил, он был до того погружен в свои изыскания, что едва отреагировал на мое прощание.

За окном снова загалдели чайки. Мне было видно, как они кружили в воздухе, время от времени пикируя на добычу. Их было несметное множество.

Пока я наблюдал за танцем птиц, кусочки головоломки внезапно сложились воедино.

Я был возле реки.

* * *

— Это касается моего мужа, мистер Холмс, — миссис Эвелин Монтегю была элегантной и уравновешенной молодой женщиной, но сильная тревога заставляла ее голос подрагивать. — Томаса. Два дня назад он ушел на работу утром, как всегда, но так и не вернулся домой. С тех пор я его не видела и ничего о нем не слышала.

— Вы не заметили ничего необычного в его поведении?

— Нет, мистер Холмс. Он казался вполне здоровым, может быть, немного обеспокоенным, но в последнее время он был ужасно занят на работе.

— И где он работает?

— В «Сити энд Сабербан Банк». Раньше он был просто клерком, и с деньгами у него всегда было туго. А примерно месяц назад его повысили, — миссис Монтегю выдавила из себя слабую улыбку.

— О? — Холмс поднял бровь. — Чем он занимается сейчас?

— Томас — заместитель управляющего своим отделением. Я, конечно, очень им горжусь, но из-за этого у него стало намного больше обязанностей. И работы, сами понимаете, — она казалась задумчивой и опечаленной.

— Безусловно. Он сам просил о повышении?

— Вообще-то, мистер Холмс, он пытался найти работу в другом месте. Мы долгое время едва сводили концы с концами и старались изо всех сил, но я знала, что его это тяготило. К счастью, его усердие наконец-то оценили по достоинству. Он стал гораздо счастливее, преобразился: покупал мне подарки и строил разные планы насчет дома. Он сказал, что хочет взять меня с собой в путешествие, чтобы мы наконец-то провели настоящий медовый месяц.

На мгновение миссис Монтегю зарделась от любви; затем она, казалось, вспомнила, почему она здесь и зачем пришла. Ее лицо омрачилось, и она сложила руки на коленях.

Холмс наклонился вперед в своем кресле и заговорил с ней самым мягким голосом, на какой только был способен:

— Расскажите мне о том утре, когда он пропал, — сказал он. — Обо всем, что вы помните, вплоть до самых незначительных деталей.

* * *

Часы на каминной полке пробили три. Я закрыл тяжелый альбом для вырезок, который держал на коленях, и выпрямился. После того, как я выныриваю из глубокого погружения в задачу, всегда наступает миг, когда все вокруг еще не совсем в фокусе и кажется податливым — и я жду, пока мой разум вспомнит, как взаимодействовать с окружающим миром. Я видел золотистые солнечные лучи, струящиеся из окон, накрытый поднос на обеденном столе и никаких признаков того, что в течение некоторого времени в этой комнате был кто-то, кроме меня.

Я был один. Уотсон вышел прогуляться, — я его не винил, ведь наблюдение за тем, как я просматриваю старые вырезки, едва ли можно было назвать увлекательным, — но я отчетливо помнил, как он сказал, что вернется к обеду. Я не придал этим словам значения, однако запомнил их в точности.

Так где же он был? Его шляпа, пальто и трость исчезли. Если он вернулся с прогулки, то, значит, пошел куда-то еще, но я не припоминал, чтобы он уходил еще раз. Это было не похоже на него — хотя бы не сообщить через всю комнату, что он уходит; а я всегда прислушивался к его голосу, даже если был чем-то занят.

Я положил альбом на пол, поднялся на ноги и начал подсчеты. Мы закончили завтракать чуть раньше девяти часов. Мы по очереди умылись и оделись, затем Уотсон устроился в кресле, чтобы почитать утренние газеты, а я собрал записи из альбома и приступил к делу. Мне казалось, что я проработал около часа, когда Уотсон решил прогуляться, а это означало, что с момента его ухода прошло четыре часа.

Четыре часа. Я расхаживал по комнате и размышлял. Не в характере Уотсона было терять счет времени. Он не стал бы так долго гулять в одиночестве, рискуя чрезмерно утомиться. Он мог зайти выпить, столкнуться со знакомым, решить пообедать в другом месте — и в любом из этих случаев послал бы телеграмму, чтобы сообщить о задержке.

Я распахнул дверь гостиной и крикнул вниз по лестнице:

— Миссис Хадсон!

— Да, мистер Холмс? — она появилась внизу, вытирая перепачканные мукой руки о фартук.

— Мы получали сегодня какие-нибудь телеграммы?

— Пока нет, но я оставила почту для вас на столе. Полагаю, доктор еще не вернулся? Наверное, ваш обед уже остыл.

— Он еще гуляет, — у меня по спине пробежал холодок. — Спасибо, миссис Хадсон, я позвоню, если вы мне понадобитесь.

Я подошел к стопке корреспонденции на обеденном столе так, словно это была свернувшаяся змея, готовая напасть. Первые три письма были вполне безобидными — мелкие вопросы, которыми можно было заняться в любой момент. Я не уделял им внимания, поскольку в них не было ответа на нынешнюю загадку.

Следующий конверт был толще и слишком тяжел, чтобы содержать только листок бумаги. На лицевой стороне не было адреса, лишь мое имя; письмо доставили лично. Я вскрыл его и высыпал содержимое на стол.

Короткая записка и что-то, завернутое в носовой платок. Красные вышитые буквы «Дж. Х. У.». Дрожащими пальцами я отогнул край и обнаружил карманные часы Уотсона. Заводная головка была выдвинута, и стрелки остановились на семи минутах второго.

Я развернул записку столь быстро, что едва не разорвал пополам. Написана от руки, без подписи. Что-то в почерке на мгновение показалось мне знакомым, но я был слишком потрясен, чтобы разбираться.

«Шесть часов, мистер Шерлок Холмс. Тик-так».

* * *

— Томаса Монтегю не повышали, — сказал Холмс в качестве приветствия. Он повесил шляпу на крючок и на каблуках крутанулся к Уотсону, сидевшему за столом. — Его наняли на должность клерка, и он оставался клерком последние три года. Его начальство интересуется, почему он в последнее время не появлялся на работе.

— Не повышали? — Уотсон отложил карандаш и закрыл записную книжку. — Тогда зачем лгать, утверждая обратное?

— Вероятно, дело в гордости? Это вполне резонный вопрос, Уотсон, но не тот, который следует задавать сейчас.

Уотсон с нежностью покачал головой:

— Конечно, не тот. А какой же следует задать?

Холмс присел на угол стола и задумчиво устремил взгляд в окно.

— Он обещал миссис Монтегю отправиться в путешествие, сделать ремонт в их скромном доме. Он покупал подарки, давая ей наглядное доказательство улучшения своего финансового положения.

— Значит, у него появилось больше денег.

— Бедный человек не тратит больше, чем может себе позволить, если в его силах этого избежать, — кивнул Холмс и похлопал его по руке. — Деньги были, поэтому возникает вопрос: откуда они взялись? Если мы найдем источник, то, подозреваю, ответим и на ваш вопрос, мой друг.

Уотсон озадаченно нахмурился:

— Может быть, он играл в азартные игры?

— Маловероятно. Риск часто не стоит вознаграждения, как вам хорошо известно, — поддел его Холмс. — Бедность тяготила его — так сказала наша почтенная клиентка. Даже если шансы были в пользу Монтегю, зачем бы он стал рисковать стабильностью, которая у них имелась?

— В таком случае речь должна была идти о чем-то… о чем-то, благодаря чему он был абсолютно уверен, что деньги останутся у него. Возможно, он поспешил с покупками и планами, но не сомневался, что все оплатит.

— Безусловно.

— Вы знаете?

— У меня есть подозрения.

— Интересно, — пробормотал Уотсон, поглаживая усы. — У нас уже были клиенты, оказавшиеся в отчаянном положении, которым неожиданно и при необычных обстоятельствах предлагали значительную сумму. Вероятно, он нашел мнимого благодетеля и не осознавал истинного положения дел, пока не стало слишком поздно.

В дверь гостиной постучали, и внутрь заглянула миссис Хадсон:

— К вам инспектор Лестрейд, господа.

* * *

Я осмотрел каждый уголок своей тюрьмы — насколько мог это сделать, будучи прикованным как собака, — и в конце концов был вынужден смириться с явным отсутствием шатких камней, потайных ходов или прочей спасительной чепухи из бульварных романов, которая дала бы мне надежду. Бежать было невозможно. Мои похитители предусмотрели все.

Задыхаясь, я стоял в центре комнаты и изо всех сил кричал вверх. Мой голос эхом отражался от стен, порождая иллюзию чужого присутствия и одновременно напоминая мне, что здесь, внизу, я был безнадежно одинок.

— Кто вы? Чего вы хотите?

Люк хранил молчание. Мне захотелось бросить в него чем-нибудь.

— Почему я здесь? Выпустите меня, черт возьми!

Ничего. Насколько я понимал, в помещении наверху не было ни души; возможно, никого не осталось и во всем здании. Они могли без зазрения совести бросить меня сюда и оставить гнить, смеясь над моей участью в следующем поезде, уезжающем из города.

Я яростно потер глаза тыльной стороной ладони. Сохранять невозмутимость удавалось лишь до определенного предела; заключение в этой крошечной камере оказывало глубоко пагубное влияние на мое джентльменское самообладание.

Начинался прилив. Теперь я стоял в нескольких дюймах грязной темзенской воды, которая заливалась через окно у меня над головой, когда река накатывала и отступала. Мои ботинки и брюки промокли насквозь. Я мог бы сесть, — это не имело бы значения, — но почему-то казалось: сделав так, я все равно что сдамся. Оставаясь на ногах и двигаясь, я хотя бы отчасти обманывал самого себя, заставляя верить, что действую.

— Я обещал Холмсу вернуться к обеду, — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Он будет ломать голову, где я.

Как же я хотел сам знать ответ на этот вопрос! Окно не позволяло выглянуть достаточно далеко, чтобы разглядеть любые ориентиры, иначе бы я понял, где именно нахожусь на многомильном берегу реки. Мой обзор был по-прежнему ограничен небом и птицами. Если я застряну здесь надолго, и их скроет поднимающаяся вода.

А что потом?

О, Боже.

О, Холмс.

* * *

— Это он, — сказал Холмс, показывая фотографию, которую ему передала их клиентка. Тело, лежавшее перед ними, не сразу опознавалось как пропавший человек, до такой степени оно раздулось и посинело. — Томас Монтегю.

— Бедняга. Его выбросило на берег сегодня утром, — инспектор Лестрейд покачал головой. — Обнаружился в одном из моргов. Нам сообщили, и, подумать только, он соответствовал приметам из заявления о пропаже, которое его жена подала нам вчера. Она упомянула, что собиралась повидаться и с вами, мистер Холмс, иначе я бы не стал вас этим беспокоить.

Доктор Уотсон обошел стол и присмотрелся к лицу мертвеца:

— Коронер уверен, что он утонул? Он был жив, когда ушел под воду?

— Судя по всему, легкие были полны воды. Это похоже на неудачное ограбление. Вероятно, он шел вдоль реки, кто-то напал на него, потом столкнул в воду, и ему так и не удалось выбраться на берег, — Лестрейд набрал воздуха в грудь и тяжело вздохнул. — Я бы сказал, что вряд ли нам удастся выяснить, кто это сделал.

Холмс поджал губы:

— В случае внезапного нападения и короткой борьбы с него не успели бы снять обручальное кольцо, — он указал на левую ладонь несчастного Монтегю. — Наряду со всеми со всеми ценностями и документами, удостоверяющими личность.

Инспектор нахмурился:

— Наверняка течение было достаточно сильным, чтобы побить его и вывернуть карманы.

— Его связали, — внезапно сказал Уотсон. Он откинул простыню, прикрывавшую тело, полностью обнажив ноги. На правой лодыжке темнело багровое кольцо содранной кожи и синяков. — Это сделали до его смерти. Могли ли к нему привязать что-то, чтобы он утонул и не всплыл?

— Это указывает на предумышленное убийство, Уотсон, а не на несчастный случай, — взгляд Холмса стал отсутствующим. — Но на нем, когда его выловили, ничего подобного не было — я прав, инспектор?

— Правы, — проговорил Лестрейд натянуто. — Но что вы хотите сказать, мистер Холмс? Что его где-то держали в заточении?

— Я хочу сказать, что мы должны установить последовательность событий, приведших к гибели этого бедняги. Пойдемте, Уотсон.

* * *

Через пятьдесят три минуты после того, как я получил этот ужасный конверт, я, размахивая им, ворвался в кабинет инспектора Лестрейда. Маленький инспектор был так поражен моим появлением, что пролил чай на грудь и выругался.

— Мистер Холмс, ради Бога! — воскликнул он, вытирая жилет. — Что, черт возьми, вы вытворяете?

Я швырнул конверт на стол перед ним:

— Уотсон… Уотсон похищен.

Глаза Лестрейда расширились. Не говоря ни слова, он достал и осмотрел записку, носовой платок, часы.

— Шесть часов? — протянул он. — Что это значит?

— Шесть часов с этого момента, — я постучал по циферблату часов. — Сейчас уже ближе к трем.

— Что произойдет в семь часов?

Он умрет.

— Я не знаю.

Он перевернул записку:

— Это все, что там написано?

— Боюсь, что да.

— Почерк кажется знакомым…

— Мне кажется, я его узнаю, но не могу…

— Сядьте, прошу вас! — он оборвал меня так резко, что я рухнул в пустое кресло напротив него прежде, чем успел осознать смысл сказанного. — Вы и без того занимаете достаточно места. Так, я знаю этот почерк, только дайте мне минуту подумать. Готов поклясться, что видел его буквально вчера вечером.

Я открыл рот, чтобы высказать предположение. Лестрейд вскинул палец, призывая к молчанию, и слова замерли у меня на губах.

— Мистер Холмс, вам не повредит посидеть здесь и перевести дух. Не хочу вас поучать, но вам нужно успокоиться, паниковать бесполезно.

Я молча кивнул. Паника приводит к ошибкам, а ошибки — к…

Я не смел об этом и думать.

И все же это было гораздо легче сказать, чем сделать. Присутствие Уотсона зачастую сдерживало меня, и его отсутствие рядом остро ощущалось. У меня было три часа, чтобы найти его, прежде чем произойдет… что-то, я не знал, что именно. Лондон — большой город, он мог находиться где угодно. Он мог даже не быть в Лондоне.

Зачем я вообще отпустил его одного? Нет, это был нелепый вопрос. Он часто уходил один и возвращался невредимым. Не было никаких причин полагать, что в этот раз будет иначе.

Но почему я не попрощался с ним?

— Ага! — торжествующе воскликнул Лестрейд и бросил на стол коричневую папку. — Я так и знал. Вот оно. Тот же почерк — и чернила, держу пари, те же.

Он развернул папку ко мне. Внутри, засунутое между официальными заявлениями, заключением коронера и собственным отчетом инспектора, лежало письмо, которое я сразу узнал. В последний раз я видел его в ящике стола Томаса Монтегю в «Сити энд Сабербан Банк», спрятанным среди каких-то безобидных внутренних меморандумов.

Перед моим мысленным взором промелькнула крайне неприятная картина трехдневной давности — раздутое тело Монтегю, лежащее на столе коронера. Именно по этой причине я так углубился в свои записи утром. Хотя его нашли, многих звеньев в цепочке все еще не хватало; поэтому я решил расследовать инциденты, похожие на его гибель — в надежде, что это натолкнет меня на некую связь.

Тогда я ничего не нашел, но теперь, увидев полученную записку рядом с письмом Монтегю, понял все.

— Лестрейд, — прохрипел я, — у вас случайно нет под рукой альманаха?

* * *

Кэб с грохотом катил по Пентонвилл-роуд. Холмс держал трость на коленях и время от времени барабанил по ней пальцами. Погрузившись в раздумья, он молчал, пока они не свернули на Госвелл-роуд.

— Боюсь, Томас Монтегю оказался замешан в чем-то скверном, — сказал он.

Уотсон глубокомысленно кивнул:

— Скромный банковский служащий, едва сводящий концы с концами, — идеальная мишень для подкупа.

— Весьма проницательно, друг мой. У меня есть предположение о том, что могло произойти, если вас не затруднит его выслушать.

— Ни в малейшей степени.

— Премного благодарен. Итак, допустим, что наш герой случайно проговаривается о своей профессии в присутствии нужных — или ненужных — людей, и допустим, что эти люди понимают: он идеально подходит на роль их агента внутри компании. Как его убедить? Мы знаем, что ему нужны деньги, чтобы обеспечить тот образ жизни, которого, по его мнению, заслуживает его дражайшая супруга — но три года усердной работы и преданного служения не принесли и половины необходимого. Он начинает испытывать обиду. Он уже ищет работу в другом месте. Не составит большого труда заставить его действовать против своих работодателей в обмен на обещание доли от будущей добычи. В течение следующего месяца он, похоже, работает дольше обычного и говорит жене, что наконец получил повышение, чтобы оправдать время, которое тратит на встречи со своими новыми друзьями-мошенниками. Он предоставляет важную информацию, которая помогает спланировать ограбление, — считая себя чрезвычайно умным и ценным, возможно, впервые в жизни, — и при этом тратит деньги, которых у него еще нет.

— Но он так и не довел дело до конца, — заметил Уотсон.

— Он струсил, — согласился Холмс. — Угрызения совести, страх перед тюремным заключением — нельзя точно сказать, почему. Конечно, к тому моменту уже было слишком поздно. Он знал слишком много. Возможно, он пытался скрыться, отдалиться от жены на случай, если она станет мишенью, и в итоге сам попался. Что меня озадачивает, мой дорогой Уотсон, так это то, куда его увезли. Если бы нам только удалось установить, как долго он пробыл в воде, — достаточно даже приблизительной оценки, — мы могли бы сузить круг поисков места, где он в нее попал. Кто знает, не станет ли это моим следующим великим экспериментом, а?

— Прорывом, столь же значительным, как анализ крови Шерлока Холмса? — Уотсон покачал головой. — Меня самого удивляют эти следы; отпечатки были оставлены чем-то вроде кандалов. Довольно старых. И почему их сняли? Зачем тогда его вообще связывали?

Холмс щелкнул пальцами:

— В этом и заключается наша следующая загадка. Человека выбросило на берег без вещей в карманах, в одной лишь одежде. Это не так уж и невероятно. Однако мы знаем, что его похитили и убили из мести. Можно было бы ожидать увидеть следы пыток, но на его теле нет ничего, кроме следа от кандалов на лодыжке. Причина смерти ясна, однако обстоятельства, связанные с ней, остаются загадкой.

— Боюсь, они должны оставаться таковыми еще некоторое время, — Уотсон указал в окно. Кэб остановился у скромного узкого дома из коричневого кирпича. — У нас есть обязательство перед нашей клиенткой.

* * *

Я не мог унять дрожь. Вода доходила мне до пояса, ледяная и мутная до полной непрозрачности. Страшно было подумать, какие болезни она несла в себе — хотя, если бы я чем-то заразился, то навряд ли дожил бы до того, чтобы этим страдать.

Я снова изо всех сил потянул за цепь, пока ногу от боли не свело судорогой, и мне не пришлось с трудом сдерживать крик. Цепь снова не поддалась. Я гадал, когда вода поднимется настолько, что мне придется прикладывать все усилия, чтобы удержать голову над поверхностью. Достигнет ли она, в конце концов, потолка? Были ли на люке следы влаги? Отсюда я ничего не мог разглядеть. Крошечное окошко уже частично ушло под воду, и я только терял все больше света, ожидая неизбежного.

— Бесполезно, — сказал я вслух. В глазах защипало. Я хотел провести рукой по лицу, но потом передумал.

Без всякого сомнения, Холмс к этому моменту уже заметил, что я не вернулся домой в обещанное время. Он будет искать меня, расспрашивать прохожих, восстанавливать мой маршрут — но даже необычайные способности моего друга не помогут ему найти и спасти меня, если не будет зацепок. Ведь ему — к его величайшему неудовольствию, — так и не удалось выследить людей, убивших Томаса Монтегю. Я сам дедуктивным путем пришел к выводу, что теперь те же самые люди заточили меня здесь; возможно, как предупреждение Холмсу, чтобы он оставил их в покое.

Полагаю, я не боялся смерти так сильно, как обычный человек. За свои тридцать с лишним лет я уже несколько раз был очень близок к ней и смирился с тем, что, скорее всего, погибну, служа Шерлоку Холмсу. На мой взгляд, это было бы вполне приемлемо.

Нет — что действительно пугало меня, так это то, что я видел, что со мной произойдет, как будет выглядеть мое тело, когда меня наконец найдут. Я видел, как исказилось лицо вдовы Монтегю, когда мы сообщили ей печальную новость, хотя она доблестно старалась сохранить самообладание.

Я боялся не за себя, а за Холмса и за то, как он переживет мою потерю. В лучшие времена он старался сдерживать сильные чувства, но даже мои похитители поняли, что я — его слабое место, которым можно воспользоваться. Я боялся той черной скорби, которая могла поглотить его, если меня не будет рядом, чтобы вытащить его из этого состояния.

Или он может загнать себя в гроб поисками виновного, не обращая внимания на свои потребности и позволяя себе чахнуть в погоне за… чем? Справедливостью? Местью? Катарсисом? Чем это закончится? Не пойдет ли он на убийство, пытаясь обрести покой? Я не считал, что только мое влияние удерживало Холмса на правильном пути, но, тем не менее, боялся его падения.

Это пугало меня больше всего: что после смерти я буду повинен в том, что мир потеряет Шерлока Холмса, а мой друг — самого себя.

— Ублюдки.

За неимением более подходящей мишени я хватил кулаком по стене.

В окно плеснула еще одна волна.

Не могу сказать, что это было — но в тот миг что-то во мне, доселе неосознанно сдерживаемое, вырвалось на свободу. Я ударил по стене снова, и снова, и снова, бил, как будто был в состоянии проломить ее одной лишь силой воли. Костяшки пальцев кровоточили. Алые струйки смешивались с водой на коже и стекали по рукам, как капли дождя по оконному стеклу. В какой-то момент я начал кричать, надрывая горло и перемежая слова, ругательства и бессвязные вопли.

Затем я услышал движение наверху — дверь открыли и закрыли. Легкие шаги приближались, пока не прозвучали прямо у меня над головой.

— Эй? — завопил я. — Кто там?

— Доктор? — голос звучал молодо и встревоженно, по-мальчишески. Я нервно рассмеялся, не веря собственным ушам.

— Доктор! — раздался глухой стук, словно кто-то бросился на пол. — Доктор, это вы? Это Уиггинс.

Да благословит Бог «нерегулярные полицейские части с Бейкер-стрит», самых невероятных ангелов-хранителей.

— Уиггинс! Как ты… Нет, постой, неважно. Можешь открыть люк?

Раздался скрежет.

— Нет, — сказал Уиггинс, — он заперт на засов, и там висит замок. Я мог бы попробовать…

— Нет времени! — вскричал я. — Ты должен пойти и привести Холмса, он знает, что делать.

— Конечно, доктор. С вами все будет в порядке?

— Я… — я посмотрел вниз. Вода дошла мне до груди. — Честно говоря, парень, я не уверен. Отправляйся на Бейкер-стрит так быстро, как только можешь, давай!

Я услышал, как он вскочил на ноги.

— Я вернусь, доктор, не волнуйтесь!

— Иди, сейчас же! Беги!

* * *

Миссис Монтегю восприняла печальную новость с поразительным спокойствием, хотя Уотсон подозревал, что как только они покинут ее скромный дом, она поддастся своему горю. Он вежливо кивнул и пробормотал последние слова соболезнования, а затем прошел за Холмсом вниз по лестнице на улицу. Им было больше нечего сказать.

По предложению Холмса обратно на Бейкер-стрит они шли пешком. Вечерний ветерок был прохладным и освежающим. Холмс по привычке взял Уотсона за локоть. Доктор украдкой взглянул на его бледное лицо: брови были нахмурены, уголки тонких губ опущены, взгляд устремлен вперед.

Уотсон поцокал языком.

— Вы не виноваты, старина. Не казните себя.

— Не пытайтесь исцелить меня, доктор. Хотя я понимаю, что это ваше естественное стремление, — Холмс сардонически фыркнул.

— Я прекрасно осознаю, что не в моей власти контролировать ваши мрачные настроения; иначе я бы с самого начала позаботился о том, чтобы вы их не испытывали. Я лишь говорю, что вы ничего не могли сделать для предотвращения этой трагедии. Самобичевание никому не принесет пользы.

— Тогда каково ваше врачебное предписание?

— Преступники все еще на свободе, — сказал Уотсон. — Найдите их. Мы знаем, что они планируют ограбить банк — или, по крайней мере, планировали, пока их подставное лицо не попыталось сбежать. Мы знаем, что они должны быть где-то возле реки… хотя это едва ли сужает круг поисков.

Он протянул руку и похлопал Холмса по предплечью.

— Это еще не конец, мой дорогой друг. Если вы чувствуете, что подвели нашу клиентку, загладьте свою вину сейчас — привлеките этих людей к суду.

Губы Холмса дрогнули. Он крепче сжал руку Уотсона.

* * *

Никогда еще я не был так благодарен тому, что штаб-квартира Скотланд-Ярда находилась в пяти минутах ходьбы от реки. Попытки Лестрейда помочь с поисками были оценены по достоинству, но в конечном итоге оказались бесполезны. Я ни на шаг не приблизился к тому, чтобы выяснить, где Уотсон. Эти негодяи, кем бы они ни были, намеревались утопить моего дорогого друга. Я должен был спасти его — но у меня не было плана, кроме как прочесывать каждую милю берегов Темзы до тех пор, пока я не наткнусь на него.

Похоже, это был мой единственный вариант.

Я почти не замечал происходящего вокруг и вместо этого смотрел на свои карманные часы. Стрелки неумолимо двигались: половина шестого, без двадцати пяти шесть, без четверти шесть. До пика прилива оставалось меньше двух часов. Сумерки быстро сменялись ночью. В темноте эффективные поиски стали бы невозможны.

Я знал, что если потерплю неудачу, если… если тело Уотсона обнаружат, как обнаружили тело Монтегю, — то никогда не перестану видеть это во снах. Я верил, что это способно меня сломить.

— Мистер Холмс! Мистер… мистер Холмс!

Я резко обернулся. Ко мне со всей скоростью, на которую были способны его тонкие ноги, мчался мой верный помощник Уиггинс. Я раскрыл объятия, чтобы подхватить его, и он с разбега врезался мне в грудь. Он так тяжело дышал, что я едва понимал, что он пытается сказать.

— Доктор… Уотсон…

— Уотсон? — я отстранил мальчика на вытянутых руках. — Что с Уотсоном?

— Он… он…

— Дыши, Уиггинс, дыши, — я подвел его к дверям ближайшей лавки, чтобы он мог присесть. — Уотсона похитили. Ты знаешь, где он?

Уиггинс закивал. Его лицо было пунцово-красным.

— Можешь сказать?

— За мостом, — прохрипел он, — примерно в миле отсюда, а потом… потом там дом. Он в подвале или вроде того.

Он стянул с головы кепку и прислонился к дверному косяку, обмахиваясь ей.

— Откуда ты знаешь?

— Я просто шел по берегу, искал подходящие камни и увидел, как эти… эти люди вышли из большой кареты. Они несли что-то тяжелое. Я подумал, что они, наверное, собираются тут поселиться. Пошел посмотреть — ведь всегда полезно знать, кто где, верно?

— Верно, парень, — я старался, чтобы мой голос не звучал слишком нетерпеливо. — Продолжай, что дальше?

— Ну, я увидел, что с ними был доктор, и он был без сознания. Они занесли его внутрь, и долго ничего не происходило. Потом они все вышли с коробками и сумками, но без доктора, погрузились в карету и уехали.

— Сколько их было?

— Четверо, — он задумчиво скривил губы. — Да, четверо.

— Ты уверен?

— Да, то есть я спрятался, чтобы они меня не заметили, но я их видел. Я немного подождал на случай, если они вернутся, и пошел к дому. Я думал, они заперли дверь, но она была открыта! Я зашел внутрь и осмотрелся, нигде не увидел доктора, но потом услышал, как он громко кричит внизу. По-моему, с ним все было в порядке. Там был люк, я не сумел его открыть, и он сказал бежать и найти вас, потому что вы знаете, как это сделать.

Я вскочил на ноги и дернул Уиггинса за собой.

— Отведи меня туда, Уиггинс, — приказал я. — Мы рассчитываем на тебя.

Если в ходе своего рассказа он выглядел обеспокоенным, то сейчас расправил плечи от гордости и решимости. Он схватил меня за руку и потянул сквозь вечернюю толпу, через мост и дальше, туда, где ждал Уотсон.

* * *

За завтраком Холмс молчал, явно обдумывая знаки и предзнаменования, таившиеся в кофейном осадке на дне его чашки. По крайней мере, он съел хоть что-то; Уотсон решил не настаивать на большем, чем один ломтик поджаренного хлеба, и сосредоточился на своей яичнице с беконом.

Молчание продолжилось и после еды. Это была не напряженная, гнетущая тишина, а скорее та, которая возникала, когда Холмс методично перебирал в уме все возможные варианты и не хотел, чтобы его беспокоили. Одевшись, он подошел к книжным полкам и сгреб в охапку несколько увесистых томов с записями. Все это он разложил вокруг себя на ковре у камина, а сам уселся в центре, скрестив ноги, в одной из своих птичьих поз. Уотсон улыбнулся и, оставив друга в покое, открыл утренний выпуск газеты.

Прошло около часа, прежде чем доктор решил размять ноги. Заголовки были совершенно скучны, а беглый просмотр колонки с объявлениями о розыске не принес почти ничего интересного. Он сложил газету, встал, потянулся, а затем заглянул через плечо Холмсу, чтобы лучше рассмотреть содержимое альбома, который тот изучал. Он увидел несколько пожелтевших газетных вырезок, и содержание одной из них тотчас же бросилось в глаза. В ней фигурировало упоминание о теле, вынесенном на берег Темзы.

Вот оно что.

— Мне хочется прогуляться, Холмс, — объявил Уотсон, прекрасно понимая, что шанс на компанию друга крайне мал, но спросить все же следует. — Не желаете ли присоединиться?

Холмс проворчал что-то нечленораздельное. По крайней мере, это походило на отказ.

Уотсон усмехнулся:

— Ладно, старина. Я ненадолго — думаю, к обеду вернусь. Не свихните шею, хорошо?

— Да, да, — рассеянно бросил Холмс, махнув рукой.

У Уотсона возникло искушение привлечь его внимание и попросить повторить сказанное, но он сдержался. Холмсу было необходимо погрузиться в расследование. Обнаружение тела Томаса Монтегю и последующий визит к его вдове привели к тому, что над 221Б сгустились тучи. В идеале Холмс должен был найти виновных в смерти бедняги и добиться их ареста, но даже простое знание того, кем они являлись, принесло бы ему облегчение. Сейчас в самом центре расследования, на месте подозреваемых, зияла пустота, игнорировать которую не представлялось возможным.

Пять минут спустя Уотсон вышел на солнечный свет и сразу же почувствовал, как из плеч уходит напряжение. Он решил направиться в Риджентс-парк. Прогулка вокруг озера пойдет ему на пользу, и он вернется домой бодрым и отдохнувшим. Возможно, он и не смог бы принести много пользы в этом деле — но, по крайней мере, точно будет готов, когда понадобится Холмсу.

Только он собрался перейти дорогу на углу, как почувствовал, что его взяли за локоть. На мгновение ему показалось, что за ним последовал Холмс, все-таки соизволивший присоединиться к прогулке. Он с улыбкой начал поворачиваться.

— Прошу прощения. Доктор Уотсон, я полагаю?

Значит, это был не Холмс. Он сдержал разочарование.

— Да, я доктор Уотсон.

Еще одна рука легла ему на другое плечо и сжала так, что стало больно. В замешательстве он попробовал вырваться.

— Что вы себе…

Ему что-то сунули в рот, чтобы заставить проглотить отвратительную на вкус жидкость, горькую и едкую. Он попытался выплюнуть ее, но не сумел.

— Идемте, доктор.

— Отпустите меня!

Они заставили его идти дальше, уводя от главной дороги на более узкую улицу, где ожидала карета. Внутри было темно из-за опущенных штор, но ему удалось разглядеть еще две фигуры. Они затащили его на сиденье, и один из них натянул ему на голову небольшой мешок.

— Убирайтесь! Нет! Помогите! Помогите мне!

Карета тронулась. Ничего не видя, Уотсон отчаянно боролся с удерживающими его руками. Он был в меньшинстве, его перехитрили, и чем дольше он пытался сопротивляться, тем слабее себя чувствовал. Голова, казалось, наполнялась ватой. Веки тяжелели.

— Вы… нет… Холмс…

Дальнейшие протесты остались невысказанными.

* * *

Уже не верилось, что мне удастся долго продержаться на плаву. Из-за цепи на лодыжке я имел возможность всплыть лишь на небольшое расстояние от пола моей тюрьмы — и по-прежнему не дотягивался до люка. Мне приходилось постоянно грести руками, чтобы голова оставалась над водой.

Где был Уиггинс? Нашел ли он Холмса? Возможно, он разыскивал меня и был не на Бейкер-стрит. Уиггинс мог и вовсе с ним разминуться.

Мне было неизвестно, сколько времени прошло, но через узкую щель в окне, которая еще не была залита водой, я видел, что снаружи темнеет. Наверняка прилив почти достиг максимальной отметки. В этой комнате можно было утонуть; я знал, что это было так. Следовательно, воде предстояло подняться еще выше, и как только это произойдет, я умру через несколько минут. Я мысленно молил, чтобы мой дорогой друг пришел скорее — не только ради меня, но и ради него самого, ведь я знал: если он опоздает хоть на мгновение, то никогда себе этого не простит.

Сердце болело. Болели легкие, болело плечо. Я задался вопросом, не перестану ли вскоре это чувствовать. Разум способен пренебречь даже ужасной болью, когда есть более насущные проблемы, — например, как не утонуть.

Раздался грохот, топот бегущих ног — и отчаянный голос, который я знал так же хорошо, как свой собственный!

Как же я воспрянул духом!

— Уотсон? Уотсон, где вы? Ответьте!

— Здесь, мистер Холмс! Сюда!

Я предпринял попытку крикнуть и получил за свои старания полный рот Темзы.

— Холмс! — невнятно пробулькал я. — Холмс! Я здесь, я… я тут, внизу!

— Уотсон! — он упал на колени у люка; я представил это как наяву. — Уиггинс, обыщи дом. Принеси одеяла, полотенца, сухую одежду, все, что сможешь ухватить. Вперед!

— Холмс? — позвал я. — Значит… значит, именно так умер Монтегю, верно?

— Боюсь, что да, мой друг, — Холмс говорил так, словно что-то держал в зубах — вероятно, одну из своих отмычек. — Но вы так не умрете, клянусь. Вы доживете до ста лет, если только мое слово что-то значит.

Я расхохотался. В смехе слышались истерические нотки.

— Только вместе с вами!

— Только вместе со мной.

Замок отвалился с глухим стуком. Люк распахнулся, заскрипев ржавыми петлями, и тогда я увидел самое чудесное зрелище: моего друга, Шерлока Холмса, перепачканного и запыхавшегося, сияющего едва ли не ярче маленького фонаря рядом. Он улыбнулся, и его глаза блеснули непролитыми слезами. Я не стал вытирать свои.

— Уотсон, — благоговейно выдохнул он, — слава Богу.

— Я не был уверен, что вы меня найдете, я…

— Боюсь, что не нашел бы, если бы не наш друг Уиггинс. Здесь есть веревка; если я брошу ее вам, вы сумеете подняться?

Я кашлянул и покачал головой.

— Цепь, Холмс, — посетовал я. — Я прикован.

— Тогда я вас освобожу, — Холмс сбросил пиджак и зажал в зубах мешочек с набором отмычек. Он закатал рукава, просунул ноги в отверстие люка, а затем медленно опустился в воду. — Черт возьми, какая холодная! — невнятно пожаловался он.

Я выдавил из себя слабый смешок:

— Правда? Кажется, я перестал замечать это еще несколько часов назад.

Дрейфуя на одном месте, он внимательно осмотрел меня, несомненно, наблюдая и каталогизируя все, что я пережил без него. Теперь разглядеть его лицо было сложнее, но я слишком хорошо мог представить, о чем он думал.

Он подплыл ближе и на мгновение коснулся своим лбом моего — руки мы оба использовали, чтобы удерживаться на плаву. Его кожа была такой теплой — или, может быть, прохладной, как и всегда, и теплым он казался только по сравнению с водой. Мне было все равно. Он был здесь.

* * *

Мне было ясно, что Уотсон измотан. Еще десять минут гребли руками могли его доконать. Я вынул отмычки изо рта и громко окликнул:

— Уиггинс! Нам нужна твоя помощь!

Парень, видимо, был где-то наверху, но вскоре он возник в поле зрения с охапкой разнообразных тканей:

— Мистер Холмс?

— Положи это и подай мне веревку — только один конец, имей в виду. Другой держи.

— Холмс, — сказал Уотсон, — я же говорил, что не в состоянии выбраться.

— Вам и не придется, — терпеливо ответил я. — Просто поднимите руку, вот так.

Я продел веревку под руками Уотсона и у него за спиной, соорудив своего рода петлю, за которую он имел возможность держаться, пока я буду должным образом заниматься его освобождением. Это, по крайней мере, дало бы его рукам передышку. Я вытянулся, насколько смог, и передал другой конец веревки Уиггинсу, поручив завязать его самым надежным из известных ему узлов.

— Что ж, — я повернулся к Уотсону. — Я ничего не увижу там, внизу, старина, так что мне, вероятно, понадобятся несколько попыток.

— Вы справитесь, — теперь, когда ему не приходилось бороться, чтобы держать голову над водой, его голос стал слабее. — Я верю в вас.

Я был не в восторге от идеи полностью погрузиться в Темзу, но что поделать. Я глубоко вдохнул, зажмурил глаза и нырнул. Наугад нашарив в темной воде туго натянутую цепь, державшую моего друга, я быстро ощупал ее по всей длине до замка у лодыжки Уотсона. Задача казалась довольно простой.

Я вынырнул рядом с Уотсоном и отбросил волосы с глаз. Он откинул голову назад настолько, насколько позволяла веревка, и слегка покачивался в потоках воды, которая все еще вливалась через зарешеченное окно и закручивалась вокруг нас водоворотами. Его глаза были закрыты, и я осторожно похлопал его по щеке, пока он снова не сосредоточился на мне.

— Уотсон.

— М-м?

— Думаю, мне удастся снять цепь. Продержитесь еще чуть-чуть, ладно?

— О, не торопитесь.

Я закатил глаза и снова нырнул, держа наготове отмычки. Обычно я способен задерживать дыхание примерно на минуту, чего в обычных условиях с лихвой хватило бы, чтобы взломать замок. Несмотря на то, что я считал себя достаточно опытным в этом деле, я не привык делать это вслепую и под водой, как артист варьете в номере с побегом.

Тем не менее, я не мог медлить. Нам с Уиггинсом потребовалось около двадцати минут, чтобы отыскать тюрьму Уотсона; хотя теперь у него имелась небольшая отсрочка, терять время было нельзя. Я работал со всей возможной скоростью, постоянно помня, что прилив продолжался. Мои пальцы быстро онемели от холода. Дважды я чуть не уронил одну из отмычек — потеря была бы невосполнимой, — и с трудом сдерживался, чтобы не выругаться и не подавиться грязной водой.

Я уже был на грани того, чтобы вдохнуть полной грудью, когда наконец почувствовал характерный щелчок под руками. Цепь соскользнула. Уотсон дернул ногами, и ужасные кандалы упали. Переполненный облегчением, я пробил поверхность воды, задыхаясь от смеха.

Вытащить оттуда Уотсона все равно было нелегко, но нам с Уиггинсом удалось поднять и поддержать его, пока он не сумел самостоятельно перелезть через край люка. Он рухнул на пол, и я в считанные секунды оказался рядом с ним. Уиггинс навалил целую кучу старых одеял, простыней, полотенец и одежды, которая была слишком велика для любого из нас. Негодяи, которые использовали этот ветхий дом как базу, явно хотели путешествовать налегке. Я как мог вытер Уотсона и посоветовал ему переодеться, пока сам делал то же самое. Уиггинс сидел рядом, широко раскрыв глаза и не шевелясь. Казалось, он следил, чтобы никто не выскочил из теней и не столкнул Уотсона обратно в подвал.

Когда мы оба были уже относительно сухи — переобуться не представлялось возможным, — и Уотсон сидел, закутанный в одеяло, я осторожно потянулся к его руке. Первая радость воссоединения схлынула, и я не знал, как он отнесется к моему прикосновению. Я не решался прямо спросить, винит ли он меня в своих злоключениях.

Он долго смотрел на мою протянутую руку.

— Уотсон, я…

Он привлек меня к себе и обнял так крепко, что я пискнул. Мгновение спустя он притянул и Уиггинса, и хотя мальчик был поражен не меньше моего, он тут же обнял нас со всей силой, на которую было способно его худощавое тело. Я обнимал их обоих, уткнувшись лицом в шею Уотсона. От него пахло морской солью и потом, — сочетание не из приятных, но я совсем не возражал. Его сердце билось прямо у моего уха, и ничто больше не имело значения.

* * *

Несмотря на героические усилия моих друзей, я не выбрался из этой переделки совершенно невредимым.

На следующее утро после того, как Холмс и Уиггинс спасли меня, я проснулся с высокой температурой. Когда я попытался приподняться и сесть, прислонившись к изголовью кровати, мне показалось, что голова весит целую тонну. При смене положения меня ужасно тошнило.

К счастью, как я вспомнил, когда распахнулась дверь, Холмс настоял, чтобы я переночевал в его постели, справедливо рассудив, что из-за изнеможения я не смогу преодолеть еще один лестничный пролет. Он появился в ночной сорочке, с торчащими во все стороны волосами, и протянул мне миску, чтобы я в нее откашлялся. Я сплюнул комок зеленовато-желтой мокроты и вытер рот предложенным платком.

— Вы нездоровы, — сказал он серьезно.

— Хотите верьте, хотите нет, но это большая удача, — прохрипел я. — Одному Богу известно, что плавает в Темзе, а?

Холмс не выглядел убежденным. Он протянул руку мне за спину, чтобы поправить подушки.

— С моей точки зрения, дело обстоит довольно скверно. Скажите, что нужно для лечения, и если у вас в сумке этого нет, я отправлю записку аптекарю.

Я улыбнулся ему:

— Полагаю, нельзя исключать, что это перерастет в пневмонию. Впрочем… не могли бы вы взглянуть на мою ногу? Вчера вечером у меня не было возможности.

Он откинул одеяла и внимательно осмотрел мою травмированную лодыжку. Там, где кандалы натерли кожу, образовалась багровая полоса, уже начавшая темнеть.

— Кожа не разорвана?

— Нет.

— Ладно. Могло быть и хуже.

Я откинулся на подушки и попытался глубоко вдохнуть. В груди угрожающе захрипело. Я заметил, как Холмс поджал губы, прежде чем встать и бесшумно выскользнуть из комнаты.

Весь день мой друг исполнял роль сиделки. Он был предельно внимателен к моим потребностям: посылал за лекарствами, обтирал мой разгоряченный лоб холодной тряпицей, поил меня мясным бульоном, приготовленным миссис Хадсон, словно это был эликсир жизни. Когда я спал, — а это случалось часто, — открыв глаза, я всегда видел его, сидевшего на табурете у туалетного столика. Он был напряжен, как сжатая пружина, и готов в любой миг предложить свою помощь.

Однако он не заговаривал со мной — ни разу, если не считать «Да, Уотсон», «Вы должны отдыхать» и «Выпейте еще укрепляющего». Я знал, что он не находит себе места. Я знал, что мое похищение ранило его куда сильнее, чем он показывал.

Когда день стал клониться к вечеру, я решил, что с меня довольно.

— Холмс?

— Уотсон? — он стоял у окна и смотрел вниз, во двор за домом.

— Это не ваша вина.

Он вскинул бровь:

— Простите, мой дорогой друг, но я искренне в этом сомневаюсь.

— Ну разумеется, — прежде, чем я успел продолжить, меня снова охватил приступ кашля. Я поднял руку, когда Холмс дернулся помочь: — Если уж на то пошло… уф… если уж на то пошло, вина — моя.

— А вот это уже чепуха.

— Скажите, — заговорил я, устремив на него свой самый суровый взгляд, — вы были здесь целый день? Пока я спал, вы не отходили ни на минуту?

— Нет.

— Вы работали, не так ли? Да, вы отправляли записки аптекарю — но, без сомнения, также и телеграммы в Скотланд-Ярд. Задействовали свои «нерегулярные полицейские части», чтобы они прочесали город. Вы искали тех, кто меня похитил.

— Конечно, искал! — взорвался он, но затем опомнился и снова устремил взгляд в окно. — Конечно же.

— И вы их нашли?

— Судя по тому, что рассказал Уиггинс, они покинули Лондон, — сказал он с горечью. — Они уже давно исчезли. Без имен и описаний их не найти, если только они сами не выдадут себя, снова попытавшись провернуть подобную аферу.

Все было именно так, как я и предполагал.

— Они использовали меня, чтобы отвлечь вас и успеть скрыться. Они видели во мне лишь инструмент, которым можно воспользоваться.

— Уотсон… — Холмс сделал шаг ко мне.

— Все в порядке. Они, должно быть, знали, что вы расследуете смерть Монтегю. Полагаю, вы должны гордиться, — я попытался улыбнуться. — Вы были таким грозным противником, что им пришлось похитить меня, чтобы отвлечь вас.

— Мой дорогой друг, вы не должны шутить таким, — после минутного колебания он склонился надо мной и взял за руку. — Обычно мне нравится ваш мрачный юмор, но не сейчас.

— Простите, — я сжал его руку. Горло запершило, но мне удалось сдержать кашель. — Я хочу сказать… ох, не знаю, что я хочу сказать. Я больше не могу думать.

С этими словами я закрыл глаза и лег обратно. Холмс несколько минут держал меня за руку, поглаживая большим пальцем мои костяшки. Потом я услышал, как скрипнула кровать — он присел рядом со мной. Я машинально подвинулся и сонно пробормотал:

— Я вас заражу.

Его спасительно холодные пальцы обхватили мое запястье.

— Тогда давайте болеть вместе. Это будет мое наказание.

— Что я говорил вам о самобичевании? Не нужно никакого наказания.

— Из-за меня вы оказались в опасности, Уотсон. Если бы они отняли вас у меня…

— Они не отняли. Ну, не окончательно отняли.

— Возможно, если бы я нашел вас раньше, вы бы не заболели.

Я зевнул:

— Вряд ли.

— Тем не менее, что-то должно быть.

— Почему?

— Потому что, — пробормотал он, — я никогда не хочу забывать, что вы для меня значите, как не забываете этого вы. Я безгранично благодарен за то, что вы дома, больной или нет. Я наказываю себя, как вы выразились, чтобы не принимать ваше присутствие как должное, ведь я был так близок к тому, чтобы лишиться его.

— И я говорю вам, что в этом нет нужды, — я обхватил его пальцы своими. — Спасибо.

— В этом тоже нет нужды.

— Поблагодарите… поблагодарите от меня Уиггинса.

— Спите, мой дорогой друг. Я здесь.