Замогильное (гет)

Дорога идёт через лес и поворачивает к городу. Когда-то, еще до войны, здесь была заправка — на окраине, ровно там, откуда, залив до предела бак, можно было добраться почти до самого Лопатинского сада. И темно-синий запылённый «кадиллак» никак не дотянул бы даже до дорожного знака «Смоленск» без этой остановки.

Но заправка пустует. Зря Ольга обходит её дважды, неверяще заглядывая за все углы. Она даже сама пытается справиться с тяжелым шлангом, но так и не выбивает из него ничего, кроме сухого воздуха и пыли.

Ольга в задумчивости останавливается у обочины. Несмотря на летние дни, прохладно: почти каждый день льют дожди. Она ёжится в своём лёгком розово-красном платье-матроске и туфельках, надетых на тонкие бордовые чулки. Ветер треплет короткие светлые волосы — когда она полгода назад, поддавшись веяниям моды, обрезала свои кудри, Жан едва не рухнул с инфарктом, а сейчас она сама жалеет об этом, раздражённо убирая от лица надоедливые пряди, которые сложно приручить даже дорожной косынкой.

Неожиданно, с очередным порывом ветра Ольга улавливает звук мотора, а затем — и едва заметный запах бензина: по дороге кто-то едет, стремительно приближаясь к заправке. Возможно, даже с тою же целью, что и она сама здесь остановилась. «Или мимо… Нет, нельзя, чтоб проехали мимо!»

Ольга торопливо запрыгивает в авто и перегоняет его, чтобы встать поперёк шоссе. Убедившись, что объехать её теперь можно только с риском потерять колеса в овраге, она выходит и становится у переднего колеса, выжидающе глядя на дорогу. Ждать приходится недолго: из-за поворота показывается черный, ещё довоенный «фиат». Он ожидаемо тормозит, и водитель с пассажиром немедля выбираются из авто. Оба — в новенькой форме, один — в военной, другой — в кожанке, отчего Ольга недовольно дёргает уголком губ: слишком вырастают шансы, что любое происшествие с ними заметят и запомнят. Впрочем, следующих путников на этой дороге скоро ждать не приходится. Ольга, вполуха слушая их причитания и глупые шутейки о «дамочке на дороге», решительно пускает в ход весь свой арсенал: рассказывает об их «красивых глазах», и — после того, как бензин из бака и пара полных канистр перекочевывают из «фиата» в её «кадиллак», — жадно присасывается к послушно подставленным яремным венам.

— Вот чёрт, — бормочет Ольга, понимая, что желательно всё же усадить несчастных обратно в авто — так точно будет меньше вопросов к внезапным провалам памяти посреди пути сразу у двоих. Но даже запихав их на сиденья, она не успокаивается. Обнаружив в машине запас спиртного, она выливает в траву содержимое двух бутылок, а сами бутылки с остатками на дне — пристраивает возле своих жертв. — Так-то, — говорит она довольно, — а нечего пьяными садиться за руль, — она смеётся и снова ёжится: ветрено, и даже на сытый желудок холодно. Подумав, она вытаскивает из авто водителя и стягивает с него кожаную куртку — ей будет великовата, но уж точно тепло.

Ольга задумчиво ещё раз оглядывает дело своих рук. Так и не найдя подходящей прощальной фразы, она садится в «кадиллак» и резко даёт по газам.

×××

Неуловимо изменился город с её последнего отъезда.

Ольга, выдав пару поощрительных новеньких купюр⁽¹⁾ хозяину старого сарая на окраине, оставляет под крышей «кадиллак» и торопится в центр. Она волнуется, что её вид — в милом, хотя и потрёпанном, столичном платьице и куртке с чужого плеча, — привлечёт много внимания, но почти тут же успокаивается: полгорода ходит в лохмотьях и старье.

По-прежнему шумны улицы, но их гул, сплетение голосов стали холоднее и жёстче, как будто пропитались злобой, разорением и неразберихой последних лет. Ольга жила в подобном хаосе в Петрограде, но так и не заметила, не осознала этого, ибо там эти изменения просочились, проросли сквозь неё саму, отчего стали незаметны, а погрязший в революции и войне город превратился в естественный фон жизни. Смоленск она помнит другим — тёплым и безмятежным, светлым и чуточку ленивым. И не идёт ему эта суета — никогда не шла, думается Ольге.

Она спешит вдоль знакомой улицы. Не хочется — боязно — увидеть то, что сталось с её старым домом. Жан, который пару лет метался между Петроградом и Смоленском, всё время успокаивал её: «Всё хорошо, да что с ним станется…». И Ольга, занятая другими проблемами, верила ему на слово.другими проблемами, верила ему на слово. А теперь на неё накатила тревога, и она намеренно двинулась дальней дорогой, отвлекаясь по пути на любую мелочь — каждого торговца, каждого нищего, каждого бродячего пса.

Впрочем, её дом цел — и не только цел, но и отмечен табличкой с длинной надписью, из которой Ольга выцепляет главные слова о комиссарах и городском совете. Тяжёлые деревянные двери то и дело хлопают, пропуская военных, служащих, граждан. Кто-то трогает Ольгу за плечо:

— Ну здравствуйте, наконец-то! — восклицает незнакомый прокуренный голос. — Идёмте скорее, вас ждут.

Ольга предпочитает проследовать за крепким военным, чем разбираться с его ошибкой на пороге. В знакомых коридорах теперь непривычно душно и многолюдно. «Когда они в последний раз убирали… А тут ваза была — украли или разбили?.. Сволочи, как можно так обои за…» — оглядываясь мимоходом, она болезненно морщится от беспорядка и светлых пятен на обоях, где висели картины и бра. Зайдя в кабинет — действительно старый кабинет, теперь полуопустошённый и без занавесок на окне, — она резко оборачивается к тому, кто её сюда завёл.

— Человек с такими честными, как у вас, глазами… — она заводит свою обычную присказку, и военный невольно смотрит ей в глаза, а его зрачки привычно покорно плывут, — конечно, подробно расскажет мне, зачем вы меня тут скорее ждали, м?

— Так комиссара из Петрограда ждём… — он бездумно смотрит и выдаёт всё как на духу, — должен был ещё вчера приехать… Вы… должны были…

Ольга вспоминает «фиат» у заправки.

— Ждите, — кивает она, — скоро будет, — подумав, добавляет: — И из дома этого съедьте: проклят он. Чтоб через неделю вас тут не было, — а про себя расстраивается: «Толку-то… Но это же я первый раз, а если походить тут немного, найти действительного начальника, то будет и толк…»

Оказавшись снова на улице, Ольга потуже затягивает поясом куртку: слишком большую, топорщащуюся на плечах и собирающуюся складками то по бокам, то спереди. Уже гораздо смелее она спешит через кварталы к другому дому — старому, деревянному, двухэтажному, где первый этаж занят — был занят — десятком лавчонок, а на втором живёт то в одиночестве, то в компании «родственников» тот, кого Ольга хотела бы видеть в последнюю очередь.

Дом сожжён.

Ольга настолько не ожидает этого, что проходит мимо него, нелепо оглядываясь в поисках своей цели. И только пройдя ещё полквартала и завернув за угол понимает, что произошло.

«Так вот почему…» — ахает она мысленно, прокручивая события последних месяцев: нервно носящегося между двумя городами Жана, бесчисленные телеграммы из Смоленска в Петроград и обратно, отъезды Жана — один и второй, а затем — очередные телеграммы и письма уже от него — к ней. И, наконец, странное молчание: они не успели даже толком поссориться, когда от Жана перестали приходить сообщения. Это был так на него непохоже, но Ольга по легкомыслию и привычке полностью доверять ему неделю или две продолжала увлечённо прожигать вечность в компании старого клана петербургских кровопийц. Очнулась она только сидя за рулём «кадиллака», задумавшись, а куда же теперь держать путь.

Половина дома стоит в руинах. На мёртвом пепелище гуляет ветер и скрипит чудом устоявший дверной проём между выжженными дотла комнатами.

Ольга осторожно обходит уцелевшее крыло. Все углы тронуты чернотой, провалена часть крыши, торчит лестница с десятком переломанных ступеней. И неожиданно Ольга упирается во входную дверь: крепкую и прочно запертую, как в былые времена.

Она с сомнением дёргает за ручку: действительно закрыто, кажется, даже на засов изнутри. «Он что, живёт тут? Сумасшедший старик», — но всё же настроение у неё улучшается. И Ольга стучит в дверь.

Ответом ей служит тишина.

— Товарищ женщина! — окликает её чей-то голос. — Товарищ женщина, вы, видимо, ошиблись, идите поищите нужный дом за углом! А тут никто не живёт!

Ольга оборачивается. Юноша не старше семнадцати, с нежными щеками и жиденькой щетиной, смущается под её взглядом и чешет неопрятный затылок.

— И что же, по-вашему, я ищу? — интересуется она холодно, ожидая окончательно смутить юнца.

Но тот, наоборот, приободряется и, засунув руки в карманы, смело смотрит на Ольгу:

— Не знаю, что, но тут точно не найдёте. Уходите, не спорьте, пожалуйста.

Ольга моргает: ей давно так никто не указывал, что делать.

— Малыш, ты на уроки-то не опоздаешь? — мягко спрашивает она, начиная злиться.

— Поздно мне на уроки, — юноша широко улыбается, — я в институт поступил!

Ольга смотрит в ясное небо: за что ей этот упрямый наглец?..

— Безусловно, я не сомневаюсь, с такими умными глазами тебе самое место на учебной скамье… — вкрадчиво говорит она, но юноша, вместо того, чтобы продемонстрировать ей «умные» глаза, опускает их долу.

— А, спасибо, но про дом я серьёзно, — говорит он и наконец вскидывает на неё взгляд.

— И расскажи мне, — веселеет Ольга, поймав его поплывшие зрачки, — что не так с этим домом? Что я тут найду?

— Здесь живёт чудовище, — осоловело докладывает ей юноша. — Огромный призрак, не надо сюда ходить. Сюда даже чекисты не суются — вам тем более не следует.

— Ни за что не пойду, — заверяет его Ольга, — а ты давай-давай, иди уже… на занятия, — она машет рукой, и юноша, развернувшись, послушно идёт в указанном направлении.

Ольга брезгливо встряхивает руками. Чудовище! «Как это на него похоже… А почему чудовище у нас только одно?.. Где второе?..» Она обходит дом — точно помнит, что задняя дверь расположена с уцелевшего торца и вечно открыта. И правда: дверь едва держится на одной петле, замок выдран с мясом, а изнутри веет духотой и пылью. Ольга осторожно ступает на пол, усыпанный мусором. По стенам расползлись чёрные следы пожарных всполохов, торчат из стены провода — кто-то успел сорвать и вынести светильник. Вдоль стен — либо пустые светлые прямоугольники, либо торчат остовы сгоревшей мебели. Ольга медленно идёт, осторожно ступая: ей вряд ли повредит осколок или гвоздь, а туфли пока у неё единственные.

— Ау! — зовёт она негромко. — Есть кто дома?..

Ей отвечает только ветер за разбитым окном.

«Не дома? Нет его вообще? Куда делся-то?» — поражается она, прекрасно зная, как сложно сдвинуть хозяина дома с насиженного места. От безответного безмолвия у неё сжимается сердце: пожар — не пожар, но должен же кто-то играть тут роль «чудовища». Но этого «кого-то» не слышно и не видно.

Скрипит дверь. Ольга оборачивается: на входе стоит давешний юноша:

— Я же вам сказал: не ходите тут, — раздражённо, тревожно, испуганно произносит он. Его голос разгоняет и беспокоит тишину. — Опасно, не надо вам…

— Ты кто вообще такой? — удивляется Ольга. — И как ты… почему… — она не понимает, что заставило его вернуться: неужели не сработало?..

Её вопросы прерывает странный протяжный звук, словно сам дом отвечает им из глубины эхом. Пока Ольга растерянно соображает, юноша хватает её за руку и с силой тащит к выходу.

Он захлопывает покосившуюся дверь и сам прижимается к ней спиной.

— Хватит тут шляться, — говорит он нарочито грубо, — сказано вам: опасно. Куда вас проводить?

Ольга одёргивает платье и куртку. «Идиот какой-то».

— Что тебе нужно? — сразу подходит она к делу. — Что нужно, чтобы ты пропал с глаз моих долой?

— Ничего уже не нужно. Я теперь тут и останусь, пока вас не выпровожу. Я видел, что было с теми, кто заходил в этот дома: чуть живые оставались. И страху натерпелись, и еле ноги унесли.

Ольга прислушивается: за дверью её слух, гораздо чутче, чем человеческий, улавливает тихое животное ворчание. «Он обратился и забыл, как перекинуться обратно?.. Вот устроил же…»

Пока она размышляет, юноша протягивает ей руку.

— Саня. Бредихин.

Ольга выдыхает и смеётся. И смотрит на него уже приветливее:

— Ах вот оно что! С этого и надо было начинать. СанСаныч? — уточняет она.

— СанСаныч, — кивает Саня.

— Ну, тогда папе передавай привет. Скажи, что графиня приехала и дальше сама с домом разбираться будет, — она снова оборачивается к двери.

— Обязательно передам, — Саня повторяет её движение, — как только окочурюсь тут следом за вам — так и передам, прямиком на тот свет.

Ольга не сразу понимает, о чём он. Ей становится неуютно и тревожно.

— И отчего твой отец скончался?

— А отчего в наше время умирают чаще, чем от бандитской пули? Тиф выкосил всех, — он пожимает плечами.

Ольга выдыхает: верным лекарством от тифа стало бы обращение больного в вампира, но точно не в случае Бредихиных. За это ей стыдно — те, кто верен их семье вот уже пару столетий, меньше других имеет шансов оказаться в числе бессмертных кровопийц. И одновременно снисходит чувство горькой гордости за принципиальность обеих семей, кою на деле Ольга считает глупостью, намешанной с высокомерием.

Обычные слова соболезнования не идут с её губ.

— Значит, — медленно говорит она, — ты теперь у нас хранитель?

— Печати или леса? — не понимает Саня. — В общем, тут правда лучше не ходить, — он оглядывает Ольгу с ног до головы: — А ещё — не трепитесь особо про «графиню», нынче тут это не в моде.

Ольга неодобрительно косится на него: «Откуда только взялся, умник? И почему никто ему не сказал?..» Её мысли прерывают громкие ритмичные вопли — дикие, страшные, подталкивающие бежать то ли прочь, то ли на помощь.

Саня медленно тянет её за рукав в сторону.

— Да отстань ты, — Ольга сбрасывает с себя его руку, но в затихший дом больше не рвётся.

— Оно тут каждую ночь так, — рассказывает Саня. — У меня два товарища рыпнулись — так их потом нашли за углом без сознания. Ничего не помнили, только бормотали что-то о призраке. И чекисты заходили с месяц назад. И тоже — кто-то сложил их горкой вон под тем деревом. С тех пор никто и не суётся — ну а кому нужна развалюха? Обещали снести, но пока что-то никак.

«Развалюха!» — Ольге становится горько и смешно.

— А остальная семья? — переводит она разговор. — Хранители… где?

— Не знаю я, где хранители. А моей семьи больше нет, — сухо отвечает он, не спеша вдаваться в подробности.

— Моей, видимо, тоже, — бормочет Ольга.

— А? — слышит её Саня. — Это был ваш дом?

— Нет, — не врёт Ольга. — Но сюда мне всё равно нужно попасть.

— Ладно. Я понял: не отстанете, — и, помявшись, добавляет: — Я знаю, где у этих можно стащить оружие.

— А ещё студент!

— Без пяти минут. Серьёзно, с голыми руками я сюда не полезу.

Ольга дёргает на себя дверь и едва успевает отскочить: та падает на землю между ней и Саней. Пока он возмущённо ругается, она снова входит в дом, на этот раз гораздо смелее. Тишина становится почти неживой, только скрипят под ногами доски. Ольга нюхает воздух: среди тревожно летающих пылинок витает нечто ещё, знакомое, но никак не желающее обрести название или хотя бы ассоциацию.

— Вам хотя бы какое имя на могиле написать, если что? — шепчет у неё за спиной Саня.

— А какая разница? Вы же всегда нам имена пишете, какие придётся…

Что-то шурхает на полу. Ольга только поворачивает голову, а Саня уже падает с коротким вскриком. Над ним, усевшись на его грудь, нехорошо рычит огромный серый комок шерсти.

— Putain de merde!⁽²⁾ — с облегчением выдыхает Ольга.

×××

1905 год

— Мерзкая лохматая скотина, — бесится Ольга каждый раз, когда видит дедова кота. Дед Слава — старик Кривич — то ли Святослав, то ли Мудрослав, то ли Всеслав, уже и сам чёрт сломит ногу в его «легендах» и очередных официальных именах с неизменным окончанием, — только посмеивается, при каждом случае подзуживая её.

Кот огромен — раза в два крупнее обычного дворового васьки. Кажется, его подарил деду кто-то из хранителей — членов единственной человеческой семьи, связанной с вампирами старым договором. Кот сер, полосат, лохмат и походит на сказочного домового, даром что привезли его из самой Америки. Он приставуч или вреден по настроению. Ольга не понимает, почему ещё вчера эта пушистая дрянь мурчала на её коленях и ходила за ней хвостом, обтирая юбки до искр, а сегодня — шипит и скалится, стоит Ольге только пошевелиться или сделать шаг. То он видит в ней любимую подушку, то самую огромную и мерзкую заразу, от коей необходимо избавить дом и мир вообще.

— Ну что ты пристала к кисоньке? — осуждает её каждый раз Кривич с обиженным видом. — Жизни не даёшь животинке.

— Я?! — ахает Ольга, ещё не привыкшая к манере Кривича осуждать всех вокруг и за всё, что он соизволит додумать в своей древней сумасбродной голове. — Да я его за версту обхожу — это он мне проходу не даёт! Ну кто, кто вот это сделал?! — она демонстрирует, бесстыдно задрав юбку до колена, порванный чулок.

Кривич, склонив голову, с интересом смотрит то ли на дыру, то ли на Ольгину ногу.

— Ну так он кот — что ты хочешь от глупой божьей твари? — удивляется он. — Сама веди себя тихо, он и не пристанет.

— Я — тихо?! — задыхается от возмущения Ольга. — Да кто из нас тут вообще домашнее животное?!

— Ну не знаю, — сомневается Кривич, подхватывает недовольно шипящего кота и спешит ретироваться, пока Ольга растерялась от негодования.

Но уже через день кот обнаруживается в её комоде, на накрахмаленном белье. Щедро и вольно разложив свою шерсть, он урчит на пол-этажа, а Ольга третий раз безуспешно переносит его в кресло: «Можно хотя бы не на простынях?! И нет-нет-нет, не на этом платье!!!» Впрочем, коту плевать на её крики: на сегодня он выбрал Ольгу и её вещи своими фаворитами. Даже Жан со смехом уступает ему место подле неё в кровати, отчего Ольга окончательно разочаровывается в муже и в жизни.

Проходят ещё сутки — и всё идёт по кругу. Кот видит в Ольге не меньше, чем ведьму, продавшую душу дьяволу, и дико, тошнотворно завывает каждый раз, оказавшись с ней в одной комнате. В такие часы она предпочитает не просто держаться подальше от дедова любимца, а попросту сбежать из дома, невзирая ни на какие запреты и предосторожности: Ольге как раз нынче меняют легенду и имя и, видимо, вскорости ей придётся уехать из города на пару лет.

— Но вы же с ним похожи, — Жан чешет кота между ушей, пока тот мурчит и многозначительно косится на Ольгу: сегодня он к ней благосклонен.

— Чем же это? — она отвечает коту подозрительным прищуром.

— Во-первых, у вас одинаковые зелёные глаза. Зетинные — говорит дедуля.

— О господи.

— Во-вторых, характер и смена настроений — один в один.

— Tu ne m'aimes plus, dis-le simplement⁽³⁾, — обижается Ольга.

— Ничуть, — Жан не поддерживает игру и продолжает говорить по-русски, — но вы и вправду похожи. Между прочим, это дедуля сказал, я только повторяю. Вот, вот! И скалишься ты сейчас так же бессильно, как он!

Ольга отворачивается и несдержанно рыкает в стену.

Этот маятник кошачьей привязанности обрывается в один момент, когда Ольга, стоя наверху металлической лестницы и заглядевшись в узкое окно, неожиданно вскрикивает: кот, до этого мирно спавший на подоконнике, вцепился в её ладонь и со злым удовольствием, утробно рыча, пытается загрызть её, словно крысу. «Putain de merde», — разносится на весь дом, и кот улетает в стену, а затем — падает, несколько раз перевернувшись по металлическим ступеням. «Дед меня убьёт», — холодеет Ольга и бежит вниз.

— Да что ты разоралась, заполошная?! — Кривич появляется как из ниоткуда. — Ну что?! Что?! О!

Они вдвоём опускаются на колени перед недвижимым котом.

— Я не хотела, — быстро, панически оправдывается Ольга, — он укусил меня, ваш зверь…

— Ай-я-я-яй! — Кривич, не обращая внимания на её причитания, ласково, с невероятной, почти неприлично трогательной нежностью поднимает кошачье тельце. — Жил-жил, никого не трогал, ходила себе животина, дом сторожила… Ай-я-я-яй! — он гладит шерстяной бок и всхлипывает. — У-у-у, упыриха! — Кривич оборачивается к Ольге и не просто скалится, а меняется в лице: чернеет глазными впадинами, сморщивается, вздыбливается седой шевелюрой. — Сама — зверь!!! Угробить невинную животинку — это ж надо! Вот что он тебе сделала, что?!

Ольга порывисто показывает ему руку, но укус уже зажил. «Бог ты мой, а правда же ничего не сделал…» — невольно виноватится она и в ужасе смотрит на ещё тёплый труп.

— Я не хотела, — повторяет она серьёзно и тихо, — я… я не знаю, как… нечаянно… я…

— А ну стихни, — коротко велит Кривич. Он осторожно гладит голову кота, а тот, вопреки всем законам мироздания, высовывает язык и, чавкая, потряхивает головой. — Ах ты мой умница, мой котеечка, мой Барсичек! — расплывается счастливо Кривич.

— У вас кот — вампир?.. — поражается Ольга.

— Сама обратила — сама и разбирайся, вампир чи вурдалак, — он любовно трепет густую шерсть.

— Я не обращала… — она аж отползает по полу и упирается в лестницу, — я не…

— Ну а кто? — Кривич смотрит на неё исподлобья.

— Не знаю я, кто. Может, это вы сейчас палец порезали втихую, — пытается найти оправдание Ольга, но вдруг замирает. — Он укусил меня. Ваш кот меня укусил до крови. У него во рту была моя кровь, когда он… упал с лестницы.

— Вот сам взял и упал! — Кривич прижимает к себе кота, который, очнувшись, явно обозревал мир с совершенно новым и удивительным для себя чувством.

— Так укусил! — она снова показывает совершенно здоровую ладонь. — Вот чёрт…

Кот возится и отталкивает Кривича всеми лапами. Неловко ступая, чуть пошатываясь он приближается к Ольге и с урчанием, достойным тигра, прижимается головой к её коленям.

— Ну что, мать, — хмыкает Кривич, — с прибавлением тебя.

Ольга упирается спиной в металлическую ступень и еле сдерживается, чтобы не выругаться — по-французски недостаточно, а по-русски — Кривич засмеёт.

×××

— Ты прости нас, Санечка, — чуть драматично произносит Ольга и прихлёбывает из единственного уцелевшего бокала густую кровь. У её ног деловито вылизывается Барсичек — он успел и глотнуть прямо из шеи Сани, и добавил ещё из блюдца, в которое Ольга щедро плеснула крови.

Бледный Саня медленно приходит в себя на плиточном полу, посреди изгвазданной копотью, полуразваленной кухни. Он косится на Ольгу — та в своём розово-красном платье и косынке сама напоминает язык пламени, заботливо прикрытый от холодного лета чёрной курткой.

— Я же говорил, — бормочет он.

Ольга задумчиво скалит клыки, чем несказанно впечатляет его.

— Ну мало ли, что ты говорил, СанСаныч. Прости нас, правда. Мы тебе к ночи тоже ужин раздобудем. Тебе разве отец не рассказывал про нас?

— Кого — вас?

Барсичек, словно понимая досаду хозяйки, издаёт тоскливый мяв, от которого Саня вздрагивает.

— Мы вампиры, — ровным голосом объясняет Ольга. — Мы живём в Смоленске дольше тысячи лет. Возможно, ты помнишь среди знакомых твоего отца некоего грузного старика с именем то ли Святослав, то ли Станислав, то ещё как-то «…слав» — это глава нашего клана. И ваша семья Бредихиных — единственные люди, которые знают всю нашу подноготную. По крайней мере, ту её часть, которую рассказывает вам дед Слава. У нас с вами заключён договор. По нему мы ведём себя прилично и не пьём людей до смерти, а вы — помогаете нам сохранить в тайне от людского мира наше бытиё.

— Что за… — Саня сглатывает и трёт висок.

— Саня, я пью кровь, — она протягивает ему бокал, чтобы он пальцем коснулся остатков на дне и попробовал их на язык, — а Барсичек — это кот-вампир. У него, как и у нас у всех — сверхспособность, он умеет исчезать. Поэтому кажется призраком. Таким крикливым, диковатым и очень опасным. Каждого, кто заходил в дом, он прикусывал, чем отбивал им память о последних минутах, а затем оттаскивал в сторону — он, как и мы все, обладает нечеловеческой силой.

— И вы умеете исчезать? Покажите? — требует Саня.

— Нет. У каждого — своя способность. Если не хочешь познакомиться с моей — просто не заглядывай мне в глаза, — Ольга задумчиво смотрит на Саню. — Кстати, а почему ты вернулся в дом днём?

— В смысле?

— Как ты оказался в доме? Ты должен был идти в институт.

— Так я шёл — перепутал дорогу — пошёл обратно, а тут смотрю — дамочка, то есть — вы в дом заходите. Ну я и… позаботился.

Ольга вспоминает, что сама указала ему направление — сама и спутала ему дорогу.

— Расскажи мне про этот дом, — просит она.

— Про до… Бр-р-р, стойте, — Саня, пошатываясь, встаёт. — Какие вампиры? Вы ещё скажите, что он, — Саня кивает на Барсичка, — оборотень.

— Нет, он тоже вампир.

— Хрень какая-то… — Саня опирается о столешницу и пачкает руку в копоти. — Так, ладно, я голоден ужасно, уже галлюцинации начинаются…

— Пойдём, — Ольга встаёт, берёт на руки Барсичка и выходит из кухни. — В городе осталась хоть какая-то харчевня, трактир… ресторан, одним словом? — спрашивает она по пути к дверям.

— На Колхозной трактир, — говорит Саня, — а ещё возле Блонье, но там дорого безумно…

— Нам неважно, — замечает Ольга. — Идём.

×××

Обычно в полночь Саня видит десятый сон. Обычно он ночует в крошечной съёмной комнатушке. Обычно на ужин он грызёт кусок хлеба, сдобренный солью и луком.

Сегодня, в час ночи, впечатлённый походом в кричаще роскошный для провинции ресторан и затаренный огромным бумажным пакетом со снедью, Саня заваливается в старый, провонявший пожарищем дом и, не доев наполовину пирожок, засыпает без сил, положив голову на покосившийся стол.

По полу цокают кошачьи когти.

— Мяв? — звучно, чуть вибрируя вопрошает Барсичек у Ольги в полной темноте.

— Ты же сыт, — недовольно ворчит она, зажигая свечу, — что ещё нужно? — Барсичек запрыгивает на столешницу и настырно лезет под её руку. Ольга рассеянно гладит его загривок. — Даже сесть некуда… — она пододвигает стул, наклоняет его так, чтобы покачиваться на двух ножках было как можно безопаснее, и усаживается вместе с котом. Чадит свечка. Саня мирно посапывает — завтра измучается болью в шее. Барсичек пару раз икает сквозь мурчание. — А я говорила тебе не пить пьяниц, — замечает Ольга.

«Какая разница, белые или красные в городе, если жрут и пьют одинаково… и одинаково таращатся своими пустыми "красивыми глазами"…»

«Если бы дед уехал, он бы забрал Барсичка. Вернее, если бы уезжал спокойно и осознанно. Если бы спокойно и осознанно уезжал Жан, я бы получила от него телеграмму. Барсичек, а что бы делал ты, если бы эти два осознанных спокойных тебя оставили в доме одного? А, котёнок?..»

Барсичек не отвечает, только греет ей колени.

«И потом, пожар. Пожар, пожар… Барсичек в пожаре…»

Ольга вздыхает и меняет позу: затекло тело.

«А хранителей просто нет… Убили б их по-человечески — дед бы защитил, я ж его знаю… Ах да, он же раньше уехал… — она цепляется за это слово, хотя прекрасно понимает, насколько оно далеко от истины. — И не обратил бы несчастных — всегда сто доводов против этого… Иезуит… Бедный Саня!.. В любом случае — бедный… Даже не знает ничего про договор…»

«Почему Барсичек застрял в доме? Барсичек, что тебе помешало уйти в лес?.. Или в городе прибиться к кому?.. Ты же тут жил впроголодь…»

«Надо было пособирать слухи… Санечка, жаль, не сплетник… Может, его товарищей расспросить?.. Да тоже молодёжь — слепыши… Барсик, Барсик, что же мне делать…»

Барсичек зевает и тянется. Ольга зависает на двух ножках стула и даже умудряется удержать равновесие, когда кот спрыгивает на пол.

— И куда ты?.. Учти, орать нельзя, охотиться тоже.

Барсичек равнодушно оглядывает её и Саню и уходит в глубину дома. Ольга слушает: кошачьи шаги, топот когтей и тяжёлые прыжки уходят куда-то вниз. «Подвал?.. Точно, в подвал — это в той стороне… У нас что, мыши?..»

Ольга со стуком выравнивает стул. Возится и бормочет во сне Саня. Из подвала доносится протяжное тоскливое завывание и обрывается на низкой ноте.

Ольга зажигает две свечи и осторожно, стараясь не шуметь, спускается в подвал.

— Ну и что ты тут застрял? — спрашивает она у кота, свернувшегося клубком на полу. — Что тут? — она морщит нос от гадкой духоты.

Что-то звякает под её ногой. Ольга наклоняет свечи, и горячий воск падает на крупные металлические звенья. Она светит вдоль цепи и находит тяжёлый замок.

— Барсичек, ты по-русски сказать не мог? — злится она. Барсичек равнодушно смотрит на неё круглыми светящимися глазами и лениво зевает. — Пшёл вон, — она отсаживает его в сторону и хватается за цепь. Ей кажется, что грохот разносится на весь дом. Впрочем, даже вампирских сил не так много, чтобы порвать цепь, как нитку.

Ольга торопится наверх. Где-то в коридоре она видела лом — им удаётся уже почти без усилий выломать вбитое в деревянные створки крепление. Она отталкивает цепи вместе с замком и тут же — отсаживает подскочившего под руку Барсичка.

— Хватит совать хвост мне в нос.

Она, не задумываясь, откидывает тяжёлую деревянную дверцу и не сразу понимает, что перед ней. Барсичек, в отличие от неё, — знает это. Он запрыгивает в темноту, проваливается куда-то лапами, неловко топчется и завывает — ровно так, как выл перед тем. Ольга трёт нос, беззвучно шевелит губами и откидывает вторую дверцу, за которой становится видна плоская каменная плита, а уже ниже — полу-истлевшие останки. У неё подрагивают руки, когда она наклоняется, чтобы проверить наличие клыков: да, это вампир. Кого же ещё похоронят так?

Ольга без сил опускается на край импровизированной могилы. За её плечом снова заводится Барсичек.

— Заткнись, и без тебя тошно.

Она закрывает руками лицо.

«Господи…»

Она не помнит, когда последний раз возносила молитву.

Её колен едва-едва касается пушистый мех.

Ольга сидит до тех пор, пока не перестают дрожать руки, а в голове разливается равнодушная усталость. Она оборачивается через плечо.

«Если он мёртв, то надо его перезахоронить по-человечески», — и она упрямо отбрасывает знание о том, что ни один вампир не заслуживает человеческого захоронения.

«А если есть шанс, то Санечкиной крови не хватит…»

— Барсичек, хорош ныть, — она решительно встаёт, — мы идём на охоту.

В самый тёмный предрассветный час очень сложно найти прохожего, но легко — заснувшего на лавке пьяницу или буйную компанию выпивох, ещё не отгулявших эту ночь.

Ольге всё кажется: мало крови, мало, не хватит, надо залить, залить там всё, весь подвал, сделать кровавый бассейн, и вот тогда, может быть…

На пороге её встречает Саня, жующий пирожок.

— Я уж думал, мне приснилось, — говорит он вместо приветствия.

— А это тебе тоже приснилось? — она отнимает у него остатки пирожка и выбрасывает их в кусты. — Найди мне тут что-нибудь вроде чайника, — командует Ольга.

— Где ж я возьму чайник?.. — бормочет Саня.

— На кухне, например, — намекает Ольга и сама лезет в верхний шкаф.

— А это что?.. — Саня открывает принесённый Ольгой потрёпанный саквояж. Он под завязку набит бутылями с кровью. — Фух, мы ждём гостей?

— Мы ждём… — Ольга задумывается, — хозяина.

— Дома?.. Так, говорят, старика, что тут жил, убили и сожгли анархисты, — сообщает Саня.

Ольга замирает с медным чайничком в руке.

— А ты почему только сейчас об этом говоришь?!

— О чём? О слухах?..

— А остальные? Остальные, кто тут жил? — она спрыгивает со стула и за доли секунды приближается к Сане так, что тот оказывается зажат в углу. — Тут жил доктор. Что с ним стало?

— Откуда мне знать? — удивляется Саня. — Я же не жил в Смоленске много лет, я после смерти отца приехал. И какого доктора, и с чего я должен знать?

Ольга скалится.

— Вспоминай, что ещё слышал!

— Да ничего… Приходили анархисты, потом белые, а потом снова анархисты… Тут кого только не было… — Саня хмурится. — А, вроде была среди них банда — ведьм ловили.

— Поймали? — холодно интересуется Ольга.

— Видимо, да, — он кивает на чайник. — Давайте помогу? Что нужно-то?..

— Так и поможешь? Ведьме? — усмехается она.

— Вы не ведьма, вы вампир — это раз, — рассуждает Саня. — И я вроде как должен вам за ужин — это два. Ну и если именно так работает договор, то меня устраивают мои хранительские обязанности.

— Не надо, — Ольга ослабляет хватку и отступает на шаг. — В другой раз поможешь. Подержи Барсичка, я не хочу, чтобы… Просто подержи его.

— Вампира. Кота, но вампира, — Саня смотрит на неё, как на дуру. — Вы когда-нибудь держали кота, который адски хочет от вас вырваться? А этот ещё и вампир!

— Вообще не держу котов — они же гуляют сами по себе.

Ольга в одиночку спускается в подвал. На двух стульях она выставляет свою добычу. Часть крови сливает в чайник. Ужасно боязно поднимать камень — вдруг это повредит останки? А что будет, если они повредятся? Ольга выдыхает и всё же наклоняется. Камень поддаётся на удивление легко, только ломает два её ногтя. «Пусть это будет моя самая большая потеря», — думает она.

Ольга, не сняв туфель, становится на боковую балку, узкую и слабую — так и кажется, что она вот-вот не выдержит её вес. Подумав, она подтягивает ближе стул с первой порцией крови.

«Что ж, скоро кто-то из вас расскажет мне, что крови я принесла мало… Что пьяная кровь — самая тошнотворная… Кто-то из вас двоих объяснит мне, что нельзя стоять так близко к изголодавшемуся вампиру… если, конечно, ты тут изголодался, а не умер», — заканчивает она шёпотом. Она прекрасно видит рост и ширину плеч останков, но всё ещё упрямо размышляет об «одном из двух». Нет у Ольги сил признать, что из двух здесь лежит вовсе не тот, кого бы она хотела увидеть в первую очередь.

Тонкая бордовая струйка течёт из носика. Кровь растекается по облезшему черепу и впитывается в землю под ним. Долго ни звук, ни движение не нарушают покоя подвала — на Ольгу всё сильнее и сильнее накатывает чувство бесполезности и отчаяния, пока, наконец, она не слышит глубокий хриплый вдох.

— Вот дьявол! — смеётся она, не переставая лить кровь, заменяя чайник на бутылки одну за другой. — Так вот что значит «встал из могилы»!

Она так и хохочет — нервно, громко, до того, что трясётся рука, пока сильные пальцы не сжимают её запястье.

— Смешно тебе? — едва слышно спрашивает поднявшийся Кривич — грязный, окровавленный, в ошметках земли и рванье.

— Я счастлива, — честно отвечает Ольга и склоняет голову, не переставая посмеиваться. По её щекам текут слёзы.

— Что, это и всё? — Кривич отнимает у неё бутыль.

— Вон, — Ольга кивает на второй стул.

— Ну молодец — запаслась, — хвалит он и присасывается к горлышку.

Пока он жадно пьёт, Ольга пытается спуститься и случайно попадает ногой в могилу — и тут же в панике выскакивает оттуда, как кошка из лужи, вписавшись с размаху в спину Кривича. Тот даже не перестает пить.

— Наверху крови нет, — сообщает ему Ольга.

— Ну и ладно, добудем, — Кривич берётся за ещё одну бутылку. С каждым глотком видно, как крепчает и здоровеет его тело.

— Там новый хранитель, — спешит рассказать Ольга.

— Это кто же?

— СанСаныч. Он один. Во всех смыслах — один. Его отца и всю семью выкосил тиф. Если спугнёте этого юношу — останетесь вовсе без хранителей.

Кривич думает, наморщив лоб.

— Чайник испортила, — печалится он, хотя чайник вполне цел. — Сколько ж лет я пролежал-то, а?.. Что не разбудили раньше? Тьфу, небось беда какая, без дедули никуда, вот и решили расторкать старика?..

— Тьфу на вас. Больше не буду откапывать, — обещает Ольга и поднимается наверх вперёд него, чтобы предупредить Саню.

×××

— Ай-я-я-я-яй! — страдает Кривич, осматриваясь в кухне. — Ох-хо-хо-хо-хо! — он проводит рукой по светлому квадрату, где раньше висела одна из его излюбленных картин. — Надо же! А на вид был приличный командир!

Ольга поднимает взгляд в почерневший потолок и теснее прижимает к себе успокаивающе мурчащего Барсичка. Расцарапанный Саня благоразумно молчит.

Кривич оборачивается и смотрит на обоих расстроенно.

— Ну вот и как после этого-то им доверять?! — восклицает он.

— Анархисты, — вздыхает Саня, — что с них взять?

— И то правда, — скорее, одобряет, чем соглашается с ним Кривич. — А сегодня в городе кто?

— Красные, большевики.

Кривич кивает.

— Вот приличные же люди! И дела нет им до того, кто чью кровь пьёт!

— Что удивительно — ведь обычно за людскую кровь конкуренция, — ехидничает Ольга. — Но теперь я хотя бы понимаю, как формируются ваши политические взгляды.

Кривич смотрит на неё с изумлённым осуждением.

— Ну вот нашла повод дедулю пристыдить. Было б за что!

— Так что у вас там с этим командиром стряслось? — она не настроена с ним спорить. — И сядьте уже наконец, сколько можно. Пропало — и пропало, что уж теперь так себя изводить. Нового наживёте.

— Ишь ты! Сама, небось, за каждую свою цацку готова порвать, а как дедуля — так наживёт!

Но всё же Кривич усаживается на стул, и тот скрипит и кренится под его весом. Ольга подталкивает ему оставшуюся бутылку, которую он тут же разливает по трём разномастным чашкам. Саня, покрутив свою, передаёт её Ольге, и та ставит чашку на пол вместе с Барсичком. Барсичек обиженно мякает, но почуяв пищу, передумывает возмущаться.

— Мы будем благодарны за подробности истории с тем «приличным командиром», — говорит Ольга. — Где Жан? Где все?

Кривич переводит на неё тяжёлый взгляд.

— Где я, там и все, — говорит он глухо.

— Нам весь подвал перерыть? — деловито интересуется Саня. — Там не один труп вампира окажется, верно?

— Нет там больше трупов, — отвечает за Кривича Ольга, — иначе бы кот показал.

— Вот ты слушайся графиню, — кивает тот, — она, конечно, та ещё егоза, но женщина умная.

В иной раз Ольга бы с радостью съязвила про редкость его комплиментов, но сейчас молчит.

— А нет больше никого, — продолжает Кривич. — Налетели же. Им какая разница, с красными ли, с белыми але с вампирами воевать? Лихие люди! Пожгли, позакопали, серебра на нас пуда два растратили — он сокрушённо вздыхает, а Ольга бледнеет и сжимает под столом кулаки.

— Как-то всё без толку, я смотрю? — Саня с интересом разглядывает Кривича, будто оценивая в голове меру его живучести.

— Ну, по сравнению с теми, что триста двадцать семь лет назад орудовали, толк есть, — рассуждает Кривич. — Сам же видишь — если б не ты да графиня, вековать бы Барсичку в подворотне, — он поднимает кота и прижимает его к себе, грубовато наглаживая пушистый бок. Очень внимательно разбирая густую шерсть, Кривич добавляет: — Нет больше никого. Пятеро нас в городе было. Не считая её, — он кивает на Ольгу, и та закусывает губу. — Вот пятерых и угробили. Четверых, — он поднимает голову, прямо глядя на посерьёзневшего Саню. — Так что можешь не бояться — семья у нас теперь небольшая, крошечная, считай — заботы тебе немного будет.

Ольга не знает, куда деть руки. «…в городе было…» — не отстаёт, стучит без конца в её голове фраза. «Я могла бы его забрать, его увезти, остановить, — рассеянно, как о чём-то постороннем размышляет она. — Была бы сама в городе…» — и Ольгины мысль и фантазия спотыкаются, не представляя масштаб катастрофы и возможности её самой, такой слабой и неумелой, в этом противостоянии, где досталось даже главе семьи.

Впрочем, пять дней назад она и сама не сумела доказать свою «человечность» тем, кто, обнаружив в Петрограде настоящую нечисть вместо фантомов суеверных страхов, решил, что борьба с ней — прямая обязанность порядочного советского гражданина. Мирному и сытому житью в столице был положен конец, а Ольге по наследству от этих «охотников» достался синий «кадиллак» и невозможность более беспечно и открыто гулять по гранитным набережным — от того и оказалась она в Смоленске так скоро и нежданно.

— А... почитать договор можно? — звучит как издалека голос Сани. — Ну так, чтоб хотя бы понимать, с чем я имею дело, а не узнавать каждый день новое. Это, конечно, интересный способ с вами познакомиться, но не самый верный, как по мне.

— А! — Кривич с готовностью выпрямляется. — Я тебе сейчас всё расскажу!

— Нет, погодите. Вот товарищ графиня, — Саня кивает на Ольгу, упрямо уставившуюся на доски стола, — уже всё мне и так рассказала, в общих чертах обрисовала. Но я хотел бы увидеть именно договор. — Саня смотрит то на Кривича, то на Ольгу. — Или вы хотите сказать, что договора на бумаге... нет?..

Кривич молчит, округлив глаза: то ли его впечатлил этот деловой подход Сани, то ли договора и вправду нет.

— Чего это сразу — нет? — наконец произносит Кривич. — Стал бы я на словах о таком сговариваться.

— Так тем более, — веселеет Саня. — Договор старый?

— С одна тысяча семьсот... сорок девятого года, — раздельно и почти с гордостью говорит Кривич.

Саня задумывается:

— Это ж какие были... годы, люди, законы... — он тянется рукой за спину, берёт из своей, человеческой, снеди яблоко и впивается в него зубами крепче, чем вампиры в чью-то шею. Кривич с интересом наблюдает за ним. — Да, я бы почитал. Может, составим дополнительные какие-то документы или перезаключим сам договор...

— Да ты совсем обалдел? — ещё беззлобно возмущается Кривич. — Ты хоть понимаешь, какие люди писали эту бумагу?!

— Понимаю, — невозмутимо отвечает Саня, — мои предки писали, я — их наследник. Весь в них.

— Нет, ну ты видела?! — Кривич настолько ошарашен, что апеллирует к погрустневшей Ольге. — Дополнительные! Перезаключим!

— Может, не сразу, — чуть сдаёт Саня. — Я выучусь, и мы решим, как этот документ улучшить и осовременить.

— Ах, ты ещё и выучишься! — звереет Кривич.

— Ну да. Вы пока договор сам найдёте — я так понимаю, он у вас... м-м-м... затерялся.

— Затерялся?! — Кривич оборачивается к Ольге. — Давай ключи.

Ольга невольно отклоняется от него.

— Какие ключи?.. Нет здесь моих ключей больше, — устало говорит она. — Сами разбирайтесь. — Ольга встаёт, — я уезжаю.

— Куда?!

— Зачем?!

— Да какая вам разница. Меня тут больше ничего не держит. Передоговаривайтесь, как хотите — меня это уже не касается.

— А ну, стой! — Кривич преграждает ей путь к двери. — Ключи отдавай — и катись на все четыре стороны!

— У меня нет ключей, — Ольга пытается его обойти, но он хватает её за руку.

— Я тебе самое ценное доверил. Ключи от склепа где?

Ольга моргает. Склеп она помнит только один — такой старый, что он утратил свою изначальную роль задолго до того, как Ольга стала вампиром. Так и стоит, наверно, по сей день посреди католического кладбища: запертый, пыльный, отталкивающий людей честных и влекущий безбожных вандалов.

«Запертый!» — вспоминает она: туманный осенний день, Кривич, отчего-то настойчиво требующий от неё соблюдения религиозного обряда поминовения предков, который никак не вписывается в их вампирское бытиё; зачем-то нагнетающий рассказами о недавно разграбленной чужой могиле — и нагло вломившийся внутрь семейного склепа вместе с Ольгой. «Подонок, безбожник», — равнодушно думает она теперь.

— Я дам вам ключи, — медленно произносит Ольга наконец. — Только отвяжитесь.

×××

Ольга стоит, обхватив себя руками. За её спиной, внутри склепа переругиваются Кривич и Саня, ища спрятанную папку. Ольге кажется, что Кривич в упор не помнит, куда он её засунул, а оттого бесится ещё больше. Слышно, как кидается по каменному полу Барсичек: поймал, видимо, глупую мышь. Холодит сильнее, чем в городе, несмотря на ясное небо. Куртка не спасает, ноги — почти ледяные, «простыла бы, будь человеком…»

Наконец внутри настаёт тишина, прерываемая деловитым говором. «Нашли». Ольга вздыхает и крутит в руках ключи — тяжёлую связку, которой еле поддались два скрипучих замка.

Слышны шаги Кривича.

— Читает, — докладывает он ей.

— Забрали б домой.

— Вот ещё, а потом назад нести?

— Нашли себе сейф!

— Так а будто плохой сейф?

Ольга вздыхает: «сейф» и правда неплох.

Кривич фыркает и уходит куда-то в темноту. «А правда, что меня держит?.. У дома — новые хозяева, у кота, вроде как моего по обращению, — тоже есть хозяин… Заботливый к нему — не то, что ко мне… Может, я им что-то должна?.. Так даже семейную могилу отдала под их загадку этого клыкастого сфинкса… Что, что мне тут нужно?.. Ни родины, ни семьи больше… Новое имя?.. Разве этот мальчик составит мне пристойную биографию?.. А паспорт выжать из новой власти я и сама смогу. Свеженький, на девичье имя. И начать вправду с начала — хотя где мне его искать, это начало… Нет его, нет его у меня… Только по кругу — вечный бег по кругу, каждый раз — в новой маске…» — она содрогается своим мыслям. Она боится даже в голове произнести главное: даже в вечности её больше не держит ничто. Никто.

— Лопату тащи.

Ольга чуть не подпрыгивает: так незаметно подошёл к ней Кривич.

— Зачем лопату?

— Копать будешь. Ну что встала?! Две принесёшь — авось, я подсоблю. Иди-иди, у сторожа должна быть.

У сторожа, который мирно спит, прикушенный ими ещё на входе, находится ровно две лопаты. Ольга несёт их к Кривичу, который с видом мудрёного проводника идёт далеко впереди неё между крестов.

— Куда мы? — спрашивает она его на ходу.

— На кудыкину гору.

Кривич выходит за ограду — туда, где беспорядочно похоронены самоубийцы, колдуны, разбойники и десяток-другой не принятых церковью покойников.

— Ты посмотри, — говорит он, опуская к земле фонарь, — совсем недавно же прикопали.

Ольга равнодушно взирает на осыпающийся под носком Кривичева ботинка холмик.

— Кто-то знакомый? — уточняет она на всякий случай.

— Кто-то, кто-то, — кивает Кривич. — Видишь? — он ждёт, когда Ольга склонится ближе, и затем показывает: — Это ежевика.⁽⁴⁾ Казалось бы: зачем тут? А вот — расторопша. Через год всё тут заполонит, — он хватает рукой несколько колючих веток и убирает их в сторону. Отряхивая ладонь от колючек, продолжает: — А это видела? Мак просыпали. Ещё и с гречей намешали, ироды, вандалы. Соли не хватает, но если копнём — спорим, что будет? На твой отъезд спорим.

Ольга туго соображает. Что-то неуловимое ускользает от её внимания.

— Не буду я с вами спорить. Я не знаю, о чём спор.

Кривич поднимается и отряхивает колени.

— Если внутри будет стекло, то ты остаёшься. А если железная стружка — езжай хоть к чёрту на кулички, — и он протягивает ей лопату. — Только не ори, когда внутрь заглянешь. С меня одной твоей истерики хватит.

Как во сне, Ольга снимает куртку и кладёт её на развилку дерева. Она впервые в жизни и вечности держит в руках лопату и тем более — копает. Ей кажется это так просто: «А ещё что-то говорят про тяжёлый физический труд…» Кривич принимается рыть с другого конца.

— Ты посмотри! — вдруг вскрикивает он и наклоняется. Отбросив лопату, подсвечивает фонарём на своей руке: среди земли побёскивает что-то, битое в мелкую крошку. — А это стекло! Ты проспорила!

— Putain de…

— А вот ещё… — он ворошит пальцем горстку земли и показывает нечто круглое, — это шляпка.

— Чья шляпка?..

— Гвоздика. И стружка, стружка, вот она! Теперь проспорил я!

Ольга раздражённо выдыхает и снова хватается за лопату.

Короткий звонкий удар заставляет её упасть на колени и руками разгрести землю, засыпавшую тяжёлый камень.

— Помогите мне! — она вскидывает голову, глядя на Кривича огромными перепуганными глазами. — Пожалуйста!

— Чё? Силёнок нет? А я говорил — есть надо толком, а ты всё, как людишка, фивуру блюдёшь!

Но, ворча, он оттесняет её в сторону и находит, как поднять тяжёлый валун. Кривич лопатой доделывает то, что не доделал камень: доламывает треснувшую крышку гроба.

— Я крови не взяла, — шепчет Ольга, прижимаясь к земляной стене спиной.

— Ну дедуля-то взял, — обнадёживает её Кривич и достаёт из глубокого кармана своей куртки небольшую бутыль. — Вот повезло же пескарику, а? Даже не подумал никто пожечь — явно какая-то поклонница нашего маркиза хоронила. Давай, чего замерла? Мне, что ли, твоего спящего царевича целовать?

Ольге кажется, что её сон обрёл свою собственную вечность и отказывается обрываться пробуждением и возвращением в реальность. Она склоняется над полуистлевшим телом и первым делом выбрасывает наверх серп, уложенный так, чтобы при малейшем движении перерезать горло своей жертве. Что-то торчит между зубов — Ольга аккуратно вытаскивает круглый камень, чтобы капнуть в рот крови.

Ничего не происходит.

— Не работает? — тревожится сверху Кривич.

— Нет, — печально и растерянно отвечает Ольга.

— Вот ты ж… На!

Ольга вертит головой и забирает у него из руку фляжку.

— Аккуратно только! По глоточку! Как лекарьства!

Она снова приноравливается и капает в безжизненный рот. И раз, и два. «По глоточку!!!»

Рот выдыхает, а Ольгу отталкивает и сбивает поднявшееся тело.

— Товарищи вампиры, вы что тут устроили? — слышен сверху голос Сани и бормотание пытающегося отвести его в сторону Кривича.

Ольга не сразу понимает, что не так: нижняя часть тела под ней будто приросла к земле, и давешний покойник безуспешно пытается вырваться, заодно — избавиться и от неё на себе. Пока трескается подсушенный гипс — им перед похоронами залили, обездвижили тело, — Ольга снова бросается вперёд и почти насильно вливает в рот несчастного кровь, теперь уже — настоящую, не из фляги.

Жан — уже Жан — жадно пьёт, приобретая человеческий вид. «Живой», — самое глупое, что может, шепчет Ольга и нервно смеётся. Жан, не обращая на неё внимания, смотрит куда-то наверх. Она не сразу опознаёт то, во что он впивается: протянутая венами вверх кисть Сани.

— Идиот! — Ольга вцепляется в плечи Жана, удерживая его. Над ними — непристойно ругаясь, оттаскивает хранителя Кривич. — Жан! Жан, стой! — Ольга оказывается прижатой к земле, ко дну гроба.

— Оля, — выдыхает он одними губами, — Оленька…

— Я проспорила твоему деду, — не к месту говорит она, — я теперь навсегда тут останусь…

— На целую вечность, — соглашается Жан и крепко прижимается губами к её губам. — А кровь ещё есть? А то я кого-нибудь сожру до смерти.

Спустя полчаса Жан сидит на приступе кривой ограды, благодушно принимая из рук Ольги свежую, только что слитую из сторожа кровь. Саня, ругаясь, под указания Кривича закапывает могилу: «Чтоб было, как будто мы не заходили!» — «Почему я-то?! Как разрывать — так сами, а зарывать — я!» — «Ну так ты новый хранитель — ты и закапывай. По договору следы за нами подчищать — твоя обязанность. Ты ж читал!» — «Барсичка заберите отсюда, а то я его тоже прикопаю!» — «Тебе животина помогает, а ты — прикопаю! Совсем сдурел!»

×××

Спустя пару недель

— Я ничем не смогу вам помочь, товарищи вампиры, — трагически сообщает Саня, войдя в по-прежнему полусгоревший дом. — Я вообще ни на что не годен — я же из бывших. Меня даже в институт не взяли.

— Как это — не взяли? — удивляется Кривич. — Графиню нашу вон аж в ЧеКа взяли — а его не взяли!

— Графиня наша, — замечает Жан, — пользуется вовсю чужой тужуркой и своими замечательными глазами. Если хорошо попросишь — она и твою проблему решит.

— Это так странно, — Саня убирает со стула Барсичка и садится сам, — хранитель — я, а помогают — мне.

— Жизнь, СанСаныч, длинная, — философски говорит Кривич, — а вечность — вовсе стремиться к бесконечности, — он значительно покачивает новеньким учебником математики, добытым непонятно откуда. — Наши семьи всегда найдут, как рассчитаться.

---

1) 1922 год — первая деноминация, появились первые адекватные советские деньги.

Вернуться к тексту

2) фр. Твою мать! / Чёрт побери! / Блядь!

Вернуться к тексту

3) фр. Разлюбил ты меня — так и скажи

Вернуться к тексту

4) Здесь и далее — описание условного захоронения вампира, в соответствии с суевериями

Вернуться к тексту