Сердце острова Ка'ара-Моа (джен)

— Какая ностальгия! Я даже готов простить тебе долгую поездку на грязной шлюпке и попытки заставить меня, утонченное создание, грести этими уродливыми веслами! — воскликнул Грелль и смахнул несуществующую слезу с накрашенных ресниц. — Корабль «Святой Себастьян»! Ах, сколько воспоминаний навевает это имя…

— Скорее, это дурное предзнаменование, что мне придется тебя спасать, — поправил его Уильям, злорадно напомнив о самой первой встрече Грелля и упоминаемого Себастьяна, правда, отнюдь не святого.

— Ох, Уилли, ты вечно сбиваешь мне рабочий настрой! — возмутился Грелль. — Сейчас еще скажешь, что это не корабль, а обычная рыбацкая шхуна, пропахшая рыбой, чтобы окончательно испортить мне настроение и напомнить еще и об ужасном транспорте, на котором мы добирались сюда три дня. Кто же знал, что нас согласится отвезти сюда лишь сумасшедший пьяница, бормочущий про зов гор?

— Нет, это всего-навсего бриг, то есть, — продолжил Уильям самым занудно-энциклопедическим тоном, на который был способен: — Двухмачтовое парусное судно длиной около двадцати пяти-тридцати пяти метров, в нашем случае тридцати двух, если меня не подводит глазомер, экипаж от пятнадцати до тридцати человек, включающий в себя капитана, штурмана, помощника капитана и, возможно, судового врача. Но точно не скажу — я не видел записи в порту приписки судна или у судовладельца. Хотя надо было бы ознакомиться на том же Борнео…

— Ой, ну хватит, — перебил его Грелль, одним прыжком преодолев расстояние от их шлюпки до ограждения палубы и картинно замер на прогнувшихся под его весом леерах.

Уильям хмыкнул, рассматривая бриг, который покачивался на зеркальной глади воды у входа в лагуну. Море казалось здесь неподвижным и мертвым, а граница между нормальной морской поверхностью — почти плоской и проходила… Да, там, где их высадил, точнее, едва ли не вытолкал в шлюпку Старый Олаф, бормотавший, что иначе он попадет в мертвый штиль....

Бриг, похоже, в него попал, в тот самый штиль, и замер. А его экипаж пропал, оставив ржавые подтеки на бортах, похожие на запекшуюся кровь, или растворился в зловещей тишине, не нарушаемой пением птиц, которые на всех соседних островах постоянно чирикали, свистели и выводили рулады, вызывая у Уильяма головную боль. Последнюю теперь вызывал только Сатклифф, звонко цокая каблуками по деревянной палубе и восторгаясь:

— Нет, Уилли, это все-таки очень таинственно! Корабль-призрак, затерянный и до сих пор не нанесенный на карты остров, пропавшая экспедиция... Не хватает только прекрасного капитана, томящегося в плену туземцев или пиратов, и готового на все ради тех, кто его спасет, даже жениться...

— Капитан Редгрейв, судя по нашему досье, — мужчина пятидесяти трёх лет с ревматизмом, судимостью за контрабанду и глухой на правое ухо, — сухо отозвался Уильям, поправляя очки. — Сомневаюсь, что он соответствует твоим стандартам «прекрасного».

— Ты всегда всё портишь, Уилл. Хотя я это уже говорил, признаю. — Грелль ничуть не обиделся и продолжил уже деловым тоном, открыв дверь первой попавшейся каюты: — Тут слишком много документов, и пыльных, мне хочется спать и чихать только от одного их вида. Посмотришь, что там? Похоже, в этой каюте поселили главу экспедиции, хотя это вроде кают-компания, может быть, ему позволили разложить все эти карты на то время, пока корабль стоит в бухте.

— Неважно, давай посмотрю, раз твои мозги не в силах осмыслить этот бедлам, — великодушно согласился Уильям. — Хотя я всегда считал, что хаос — твоя стихия.

— Ну не бумажный же! Но вообще у меня просто нет настроения копаться в записях, пойду поищу что-то интересное, например, сокровища!

Уильям спустился в кают-компанию, превращённую в типичный и почти карикатурный кабинет сумасшедшего ученого. Беспорядок мог бы вызвать у Спирса еще один приступ головной боли, но Уильям уже привык к бардаку в документации отдела, поэтому почти с ностальгией смотрел на карты, испещрённые пометками, рассыпанные на них образцы вулканических пород с бирками, несколько чашек с остатками кофе на дне, в двух из которых обнаружились еще и образцы местной фауны — две засохшие бабочки. А на краю стола под лампой с прогоревшим фитилём балансировал массивный журнал в кожаном переплете с вытисненными золотом инициалами «А.Д.А.».

— Лорд Арчибальд Дуглас Арчер, полагаю, эксцентричный богач и профессор археологии, который и организовал эту экспедицию, — машинально пробубнил Уильям, садясь за стол и открывая то, что оказалось дневником экспедиции или по крайней мере воплощало представление профессора археологии лорда Арчера о том, как подобный документ должен был выглядеть.

«12 марта. Наконец-то. Тридцать лет поисков, ошибок, неудач, и вот я окажусь там, где, я уверен, обнаружу то самое Сердце Мира. А пока мы идем к таинственному острову, не нанесенному ни на одну карту, я хочу записать то, что сподвигло меня на поиски. Однажды, когда мне было лет пять, дед рассказал мне старую легенду островных племён, которую он услышал от умирающего шамана. Я запомнил её слово в слово, потому что она снилась мне чуть ли не каждую ночь в течение года, и Сердце звало меня найти его и принести в мир чудесное открытие. Конечно, никаких Сердец я как настоящий ученый, а не шарлатан, обнаружить не рассчитываю. Оговорюсь для придирчивого читателя: предполагаю, что в источниках или в одном-единственном источнике на вершине горы содержится какое-то вещество, становящееся катализатором метаморфоз. Не будем забывать, насколько преувеличивают легенды любой эффект якобы чудодейственных артефактов».

Уильям, будто проверяя написанное, перевел взгляд на карту Молуккского моря и увидел два красных креста. Один примостился на берегу острова, название которого сейчас пряталось под камнем с ярко-красными прожилками. Другой крест вольготно раскинулся на поверхности моря, где, согласно карте, не было ни клочка суши, и расположилась надпись почерком Арчера: «0°12' южной широты, 128°45' восточной долготы. ”Ка'ара-Моа” или “Гора Дышащей Крови”».

С палубы раздался грохот, Уильям прислушался, решил, что Греллю ничего не угрожает, а физическая активность на свежем океанском воздухе никому не повредит, кроме неизвестных чудовищ, и вернулся к чтению журнала.

«Даяки, живущие в верховье реки Капуас, до сих пор хранят память об этой легенде, но отчего-то с ужасом говорят об острове Ка'ара-Моа, что значит на их языке “Гора Дышащей Крови”». Остров этот находится в море Сулавеси, в часе пути на восток от точки на побережье, отмеченной мной на карте, но на высадку на него наложено табу, потому что там якобы “бьётся сердце, которое нельзя будить”. Глупые суеверия дикарей или их нежелание делиться чудесной панацеей с чужаками? Не знаю ответа на этот вопрос, но уверен, что так или иначе их дикие предрассудки мешают прогрессу».

Уильям перевернул страницу, на которой неровный и угловатый почерк профессора археологии внезапно превратился в почти каллиграфическую вязь с округлыми буквами, как будто Арчер старательно и с любовью переписывал все собранные им легенды.

Журнал лорда Арчибальда Дугласа Арчера

Легенда об Алом Сердце

(записана лордом Ричардом Мэвериком Арчером со слов умирающего шамана, верховья реки Капуас, Борнео, ок. 1840-50 гг.)

В начале времён, когда боги ходили по земле и сходились друг с другом в честном бою, один из них был ранен в грудь копьём. Он упал на вершину горы, и там, куда попала его кровь, вырос цветок. Но то был не простой алый цветок, в его бутоне пряталось бьющееся и горячее сердце, что растопило даже камень. И потекли от него алые ручьи.

Сердце сказало людям:

«Я исцелю ваши недуги, сделаю ваших стариков юными, а слабых — сильными. Испейте моей крови, и смерть отступит от вашего порога».

Люди поверили его обещаниям и выпили по глотку его крови. И их дети с тех пор перестали умирать от лихорадки, воины, пронзённые стрелами, вставали наутро здоровыми, старики вновь обретали зрение, и их ум прояснялся.

Шаманы били в барабаны и славили Алое Сердце. Люди построили храм у подножия горы и приводили к целебным источникам больных и увечных со всех островов.

И однажды Сердце сказало им вновь:

«Я даровало вам жизнь. Теперь и вы даруйте мне покой. Все, кто испил моей крови, стали моими детьми. Когда их земной срок истечёт, принесите их обратно ко мне. Пусть они лягут в землю там, где слышно моё биение. Ибо я не могу жить без них, как они не могли бы жить без меня. Не хороните детей моих в море — солёная вода ранит меня. Не сжигайте их на кострах — дым уносит их прочь, и я не могу их обнять. Не оставляйте их в чужих землях — я буду звать их, и они не найдут покоя. Верните их мне. Пусть их плоть станет моей плотью, а дыхание — моим биением. И тогда я буду биться вечно и вечно буду хранить ваш народ».

Дитя, которое не плакало

Записал профессор А.Д. Арчер со слов старого рыбака, остров Буру, 1887 год.

В деревне у подножия Дышащей Горы жила женщина, и родила она дочь. Но дитя вышло из утробы синим и бездыханным. Убитый горем отец взял тело и понёс его к храму Алого Сердца. Там он омыл младенца водой из источника, и дитя открыло глаза и задышало.

Девочка росла не по дням, а по часам. К семи годам она стала выше матери, а к десяти — сильнее любого мужчины и быстрее любого зверя. Она никогда не болела и никогда не спала.

Её спрашивали: «Разве ты никогда не хочешь спать?»

Она отвечала: «Я никогда не устаю, ведь Сердце всегда бьется у меня в груди и поёт».

Когда ей исполнилось тринадцать лет, она ушла на гору навестить Сердце и больше никогда не вернулась в деревню.

Моя кровь — не моя

Записал профессор А.Д. Арчер со слов даякского проводника, верховья Капуас, 1888 год.

Был великий воин по имени Аранг, что повёл своих братьев против племени с востока. В бою вражеская стрела пронзила ему грудь навылет. Кровь хлестала из раны, и дух его уже стоял на пороге иного мира.

Его Братья отнесли его к источнику Алого Сердца. Они влили ему в рот целебную воду и омыли рану, которая заросла без следа.

С тех пор он стал самым грозным воином на островах, ведь ни один меч не мог его сразить и копья отскакивали от него, не причинив вреда. Аранг говорил: «Моя кровь — не моя. Она принадлежит Горе. И пока Гора жива, я бессмертен».

Он прожил ещё сорок зим. И когда пришло его время, он сам поднялся к храму, лёг у подножия алтаря и закрыл глаза. Наутро его тело исчезло, а на том месте, где он лежал, расцвёл алый цветок, которого никто раньше не видел.

Старик, который увидел правнуков

Записал профессор А.Д. Арчер со слов пожилой женщины, остров Тернате, 1889 год.

Жил старик по имени Туан. Он был так стар, что помнил времена, когда гора ещё не дышала. Его глаза выцвели, его кости скрипели, как сухой бамбук, и он уже не мог подняться с циновки. Он сказал: «Я хочу увидеть, как вырастут и возмужают мои правнуки».

Его сыновья принесли его к источнику, и случилось чудо: седые волосы потемнели, морщины разгладились, спина выпрямилась, глаза стали темно-карими. Он встал и пошёл своими ногами домой.

Он прожил ещё шестьдесят лет, увидел правнуков и праправнуков, пережил своих сыновей, внуков и даже некоторых правнуков. Он больше не старел, только волосы его со временем стали не седыми, а алыми, как лепестки цветка, что растёт у источника. И глаза тоже стали красными, но видели они в темноте лучше, чем днём.

Он умер, когда ему было сто сорок лет, когда однажды лёг спать и не проснулся. Но те, кто обмывал его тело, говорили, что из ушей его рос мох — тонкий и кроваво-красный. А из груди, там, где было его сердце, пробивался росток. Старика похоронили у храма, и через неделю его могила заросла алыми цветами.

Уильям снова прислушался к происходящему на палубе, где до сих пор не стих шум, а теперь к топоту ног добавился еще и вой бензопилы, треск дерева и грохот, кажется, упавшей мачты.

Пора было вмешаться в этот праздник жизни, который, судя по всему, никак не хотел заканчиваться и отвлекал от занимательного чтения.

— Кажется, Сатклифф, ты все же нашел что-то интересное на свою голову, и я не про головной убор, которым ты обзавелся, — крикнул он, взлетая вверх по скрипящим ступенькам, и с хлюпаньем вонзил секатор во что-то человекообразное, пытавшееся схватить Грелля тонкими лианами, растущими из того места, где у человека были бы руки.

— Да я просто примерить хотел, нашел совсем новый, в коробке, а мне помешали, даже до зеркала не успел дойти, представляешь? — засмеялся Грелль, спрятавшись от лиан за мачтой, и метнул белый пробковый шлем в противника, чтобы тот отвлекся от Уильяма. — Пришли, начали хватать своими грязными лапами, все в земле и каком-то перегное, фи! Двоих я убил, отрубив головы. Но этот вот… кажется, это капитан, видишь, из его груди растет слуховая трубка? Ему отсутствие головы не мешает двигаться.

— Значит, помешает что-то еще, — почти прорычал Уильям, едва не задетый лианой, и выдрал секатор из чавкающей жижи.

Существо, которое было когда-то капитаном Редгрейвом, покачнулось, голова, державшаяся до этого на толстой сухой лиане, глухо ударилась об палубу. Из обрубка шеи потянулись тонкие дрожащие щупальца, похожие на усики венериной мухоловки. Они сперва слепо зашарили в воздухе, а потом поднялись, как глаза улитки, если бы у той было несколько десятков органов зрения, и как будто уставились на Грелля и Уильяма.

— Оно всё ещё двигается! — с восторгом воскликнул Грелль. — Какая удивительная мерзость! А я ведь только отряхнул от пыли свой новый пиджак! Уилл, сделай что-нибудь! Может, подстрижешь эти взлохмаченные отростки? Они слишком неэстетичны!

Уильям закатил глаза и обрезал усики тремя щелчками своего секатора.

— Я не парикмахер, Сатклифф. Эстетики не обещаю.

— Да, вижу, тебе еще работать и работать над художественным вкусом.

Грелль подскочил к Рэдклиффу и обрубил все его конечности. Существо упало на палубу, и из вросшей в плечо слуховой трубки начали расти три огромных мясистых цветка с красными лепестками в белую крапинку. Бутоны раскрылись, выпуская тлетворный запах гниющего мяса.

— Нет, ну это уже просто фу какое-то! Уилл, чем оно думает? Ну не может же быть, чтобы оно разрасталось инстинктивно?

— У меня только одно предположение, — отозвался Уильям, воткнув секатор в жерло слуховой трубки.

Куски латуни разлетелись по палубе, и Редгрейв рассыпался кучкой земли.

Грелль склонился над поверженным врагом, брезгливо разгреб обломки и куски почвы и ткнул концом пилы в красную жирную гусеницу. Та лопнула, оставив после себя красно-бурые брызги.

— Уилл, это, конечно, очень странный вопрос… Но тебе не кажется, что этот паразит и управлял им?

— В теории — возможно. В теории возможно что угодно, а на практике… На практике я ничего не понимаю.

— Что именно?

— Согласно легендам, сердце исцеляет и лишь после смерти превращает реципиента в почву для растений, а здесь слишком быстрый период… распада. Самый короткий срок был тринадцать лет. Я понимаю, что верить сказкам весьма опрометчиво, но все же…

— О-о-о, легенды о прекрасных мужественных воинах! И ты хотел скрыть их от меня?

— Ты будешь разочарован, когда узнаешь, о ком они, я пытался уберечь тебя от горького чувства разочарования… Так вот…

Он не успел договорить, прерванный оглушительным треском обшивки брига.

— О, ещё один поклонник! — Грелль отскочил в сторону и картинно прижал руку к груди. — И он уже потерял голову после первой встречи со мной! Как же это льстит моему самолюбию!

Сбоку от него из-за фальшборта мгновенно поднялась еще одна фигура, облаченная в кокон бурых и зеленых водорослей. Сперва показались длинные и неестественно бледные пальцы с почерневшими ногтями, затем кисти и плечи. Существо уцепилось за планширь, и дерево под его хваткой потемнело, покрывшись влажным багровым мхом.

Сквозь его костюм проглядывала нашивка на форменном кителе, и Уильям сверился со своим списком пропавших душ и представил новоприбывшего:

— Штурман Ричардс.

— Очень приятно, — автоматически ответил Грелль, перехватывая бензопилу. — Уилли, там еще один.

— Вижу, он даже с подарком.

Второе существо выползло из камбуза, держа в лапах-руках из лиан обычное ведро, из которого раздавалось бормотание:

— У-у-у-у... б-б-б-б-бер-е-е-е-е-г… не... не-е-е-ль… Н-н-не ходите... Зо-о-ове-е-т… У..бей-те… Ме… Го-ло-о-ова.

— Будут мне еще тут всякие неэстетичные сущности указывать, то не ходите на берег, то убейте! — разозлился Грелль, но придержал пилу, посмотрев на задумавшегося Уильяма. — Так, в чем дело? Что ты замер? Тут ужасные гомункулы, которые хотят меня не просто убить, как обычно, а распоряжаются моим свободным временем и придумывают мне занятия! Я думал, это твоя прерогатива!

Уильям разрубил секатором ведро и готов был поклясться, что голова, оказавшаяся на его секаторе, попыталась произнести «спасибо». Нелогичность и абсурдность происходящего зашкаливала, но времени на осмысление не оставалось — лишенное головы тело бросилось на Уильяма, оплетая его колени, а штурман ударил по палубе рядом с ним ростками бамбука, вылетевшими у него из груди. Острые концы пробили насквозь мореное дерево.

— О! Это тебя поймал кок! — догадался Грелль, с ювелирной точностью разрезав путы на ногах Уильяма и случайно убив паразита. — Видишь, у него белый колпак… ну, наверное, был белый!

— Неважно, давай разберемся с метателем бамбука и наконец осмыслим все происходящее.

— Осмыслять будешь ты, мне вредно думать, от этого появляются морщины и мрачные мысли, — сказал Грелль и пристально посмотрел на закутанное в водоросли существо, из груди которого с невероятной скоростью росли побеги бамбука. Не три, как в первый раз, а уже семь.

— Он выращивает побеги все быстрее, — констатировал Уильям, перекатываясь в сторону за секунду до того, как бамбуковые колья прошили палубу там, где он только что стоял.

— Уилл, твои наблюдения бесценны, как всегда! — Грелль приземлился рядом с Уильямом, заслонив его от следующего залпа, и на лету разрубил побеги. — Может, ты ещё составишь график и проанализируешь динамику роста?

— Очевидно, что любая динамика отрицательная для нас.

Бамбук ударил снова. На этот раз побеги выросли не только из груди, но и из плеч штурмана — тонкие желтовато-зелёные трубки пробивали кокон из водорослей, как иглы дикобраза. Существо сделало шаг вперёд, и палуба под его босыми ступнями пошла трещинами. Из пяток уже вылезли ростки, сверлившие дерево.

— Сатклифф, отвлеки его. Мне нужно подобраться к основанию, где бамбук выходит из грудной клетки, думаю, паразит там.

— О, ты уже и анатомию их изучил! Я восхищен твоим умом!

Грелль, конечно, не стал ждать ответа, а метнулся вправо, размахивая бензопилой. Штурман повернулся на звук, и уже двадцать бамбуковых побегов выстрелили в Грелля. Он подпрыгнул, ухватился за уцелевший конец реи и, перекувырнувшись в воздухе, приземлился прямо за спиной существа.

— Сзади! — пропел он и рассёк водорослевый кокон от плеча до поясницы.

Водоросли лопнули, выпуская облако гнилостного пара. Кожа штурмана теперь походила на кору старого дерева: бурую и растрескавшуюся, с сочащимися алым соком трещинами. Из позвоночника, пробив форменный китель, росли молодые побеги папоротника.

— Какая прелесть! — восхитился Грелль. — У него на спине целый сад! Уилл, можно я заберу один росток? Поставлю в вазу у себя в кабинете.

— Он ядовит, — отрезал Уильям, подбираясь ближе. — И, скорее всего, плотояден.

— Тем более!

Уильям скользнул вперёд и оказался вплотную к штурману. Бамбуковые побеги взметнулись вверх, готовые обрушиться на него, но в этот момент Грелль снова ударил — на этот раз по ногам. Существо покачнулось, теряя равновесие, и Уильям воспользовался заминкой. Его секатор вошёл точно в центр груди, туда, где сходились все семь побегов.

Раздался треск, и бамбуковые побеги начали рассыпаться в полете, а потом та же судьба настигла останки Ричардса — те распались на комья земли и клочки водорослей.

— Ну и что ты не понимаешь? — деловито поинтересовался Грелль, с брезгливой гримасой отряхивая водоросли с пиджака и белых манжет.

— Почти ничего, — честно ответил Уильям и поморщился, как от зубной боли. — У меня не складывается целая картина.

Грелль тряхнул головой, картинно прикрыл глаза рукой и пожаловался:

— Вот так всегда, нет бы холить меня и лелеять, а он заставляет работать и думать за себя. Но да ладно, ты обещал мне легенды о прекрасных мужественных воинах или горькое разочарование. Я готов ко всему. Покажи мне эти сказки, и если там не будет ни одного захватывающего момента, я обижусь. Очень сильно обижусь. На месяц. Или даже на неделю.

— На месяц нереально. Максимум — три дня, после чего тебе станет скучно, — привычно парировал Уильям, спускаясь в кают-компанию.

Уильям жестом указал на журнал экспедиции, лежащий на столе среди разбросанных карт и образцов породы.

— Вот там. Легенда об Алом Сердце и три сказки, собранные профессором Арчером на островах. Я прочел только их, пока меня не прервали наши гости.

— Вообще-то это мы у них в гостях, — заметил Грелль,уселся в кресло, закинул ногу на ногу, раскрыл журнал на первой странице и погрузился в чтение.

Пока Грелль читал, на его лице за каких-то десять минут сменилась не гамма, а какофония эмоций: любопытство, скука, снова любопытство, недоумение и наконец откровенное возмущение.

Грелль захлопнул журнал с такой силой, что из лежавшей на боку кружки вылетела засохшая бабочка и рассыпалась в прах, а стопка карт перед Уильямом испуганно отъехала в сторону.

— Итак, — провозгласил Грелль тоном оскорблённой добродетели, — я обязан признать, что ты сдержал свое слово! Ты обещал мне горькое разочарование, и я его получил! Где тут хотя бы трагическая любовь до гроба и после?!

— Там через все сказки проходит мотив трагической любви между человеком и паразитом.

— Это не любовная линия, это... это гастрономическая! — Грелль потряс журналом. — «Моя кровь — не моя», «Сердце всегда поёт», «Пусть их плоть станет моей плотью»! Уилл, я такое читал в бульварных романах, и там хотя бы был намёк на страсть! А здесь только беспросветный ужас! Девочка не спит и уходит в гору, воин не умирает и ложится у алтаря, старик живёт сто сорок лет и прорастает мхом...

— В последней сказке старик хотел увидеть правнуков, — заметил Уильям. — Это можно счесть проявлением родственной привязанности.

— О, да, он их увидел! А потом пережил, поседел красным и пророс цветами из ушей! Очень трагично, Уилл! Я тронут до глубины души! — Грелль театрально прижал руку ко лбу. — Знаешь, если я когда-нибудь решу завести отношения с паразитом, я предпочту, чтобы он хотя бы дарил мне цветы, а не выращивал их из моих внутренностей.

— Технически, он как раз дарит цветы. Просто не тебе, а из тебя.

— Уилл, ты невыносим.

— Я рационален и педантичен.

Грелль фыркнул и снова раскрыл журнал, на этот раз ближе к концу — туда, где заканчивались каллиграфические записи легенд и снова начинался неровный почерк профессора Арчера.

— Так, а это что за каракули? — Он поднёс страницу ближе к глазам, вглядываясь в строчки. — Тут явно писали не для красоты. И чернила какие-то... бурые.

— Это последние записи Арчера, — сказал Уильям, подходя ближе. — Я как раз собирался их изучить, когда на палубе начался твой... спектакль.

— О, так это не я виноват! Это они влезли! — Грелль ткнул пальцем в потолок, очевидно, имея в виду покойных капитана, штурмана и кока. — Но теперь, когда мы временно свободны от визитёров, давай-ка посмотрим, что тут у нас.

Уильям отобрал у него журнал и начал читать вслух:

— Проводник-туземец отказывается подниматься выше линии папоротников. Говорит, что гора «зовёт». Суеверия...

— Не такие уж и суеверия, как выяснилось, — хмыкнул Грелль.

— Вода из ручья тёплая и сладковатая на вкус. Я взял пробы. Редгрейв жалуется на шум в ушах, но это просто переутомление.

— Просто переутомление, — повторил Грелль уже без тени насмешки. — Бедняга. Он уже тогда был заражен целительной кровью Сердца?

Уильям перевернул страницу.

— Пока мы искали на восточном склоне вход в пещеру, проводник сбежал из лагеря на нашей единственной шлюпке.

— Правильно сделал, — одобрил Грелль. — Хотя бы одним противником меньше.

Уильям открыл последнюю страницу с записями. Почерк здесь превратился из неровного в лихорадочно дрожащий, буквы наползали друг на друга.

— Дед не услышал и не записал конец легенды. А зря. Мы нашли храм. Мы нашли фрески. Мы всё поняли. Слишком поздно. Мы все исцелены. Я тоже это чувствую — оно поёт в моей крови. Мне больше не больно. Мне вообще ничего не...

— Он не дописал. Оборвал на полуслове. Как будто...

— Как будто что-то его отвлекло, — закончил Уильям. — Или кто-то. Или он сам перестал быть собой в этот момент.

— «Мне больше не больно», — процитировал Грелль, глядя куда-то в стену. — Знаешь, Уилл, я слышал такое раньше. От тех, кто умирал. Когда боль уходит, это не всегда хорошо. Иногда это значит, что тело уже не твоё.

Уильям коротко кивнул и перешёл к делу.

— Итак, что мы имеем на текущий момент. Первое: Сердце — это паразитический организм, обладающий, судя по всему, зачатками коллективного разума или, как минимум, инстинктом самосохранения. Второе: оно действительно исцеляет, но взамен требует возврата носителей — их тела и, как мы можем с уверенностью утверждать, души становятся питательной средой. Третье: профессор Арчер нашёл храм и фрески, на которых, очевидно, изображена вторая половина легенды — та, которую шаман не успел рассказать деду.

— И та, из-за которой даяки наложили табу на остров, — добавил Грелль.

— Четвёртое, — продолжил Уильям, — нас пытались убить.

— Не просто убить, — поправил Грелль. — Капитан, штурман и кок на нас целенаправленно напали. Не звали, не приглашали, не пытались соблазнить вечной жизнью и прекрасными цветами из ушей. А голова в ведре, наоборот, умоляла нас не сходить на берег и убить её.

— Именно. И это — первая нестыковка. — Уильям поправил очки. — Согласно легендам и записям Арчера, Сердце зазывает жертв. Оно пело им во сне, звало, обещало исцеление. Все сказки строятся на одном: люди добровольно приходили к источнику. Почему же нас пытаются уничтожить?

Грелль на мгновение задумался, а потом медленно, словно пробуя мысль на вкус, произнёс:

— Потому что мы — не люди. Технически мы умерли, Уилл. Мы — жнецы смерти. У нас нет той... субстанции, которой питается Сердце. Мы для него — не еда, а отрава. Или, в лучшем случае, несъедобный мусор.

— Или конкуренты, — тихо добавил Уильям.

Грелль поднял бровь.

— Конкуренты?

— Подумай, Сатклифф. Сердце поглощает души. Или то, что от них остаётся после трансформации. А чем занимаемся мы?

— Мы эти души собираем. Мы приходим, обрезаем пленку жизни, и душа уходит. Какая ирония, — протянул Грелль. — Мы пришли расследовать пропажу душ, а оказались злейшими врагами зловещего сердца, которое питается людьми.

— Его стремление избавиться от конкуренции объясняет нападение, но не объясняет действия головы в ведре, — заметил Уильям. — Лишённый тела моряк сохранил остатки личности и предупредил нас об опасности.

— Может, он был слабее заражён? — предположил Грелль. — Или у него оказалась аллергия на паразита?

— Скорее, он каким-то образом сохранил сознание дольше остальных, — сказал Уильям. — Возможно, он пил меньше воды. Или у него была более сильная воля. И это подводит нас ко второй нестыковке, а именно к скорости метаморфозы. Даже если предположить, что Арчер с командой пили воду из источника сразу по прибытии — а они, судя по всему, так и сделали, — прошло не больше трёх-четырёх недель. Как они могли превратиться так быстро?

— Может, дело в дозировке? — Грелль откинулся в кресле и закинул ногу на ногу. — В легендах люди пили по глотку. Из источника. А эти? Набрали воду в бутылки, ведра и фляги. Пили несколько дней подряд. Готовили на ней еду, умывались...

— Разумно, — согласился Уильям. — Концентрация попавших в организм спор оказалась намного выше, чем у тех, кто делал единственный глоток. Это могло ускорить процесс. Но всё равно — три недели вместо тринадцати лет? Это многократное ускорение.

— Может, Сердце оголодало с тех пор, как шаманы его изолировали, наложив на остров табу. Всё это время оно не получало пищи. Не было ни одного «ребёнка», который бы вернулся к нему. А тут целая экспедиция. Двенадцать человек. Оно набросилось на них, как оголодавший зверь.

Уильям задумался.

— В этом есть рациональное зерно. Голодный паразит действует агрессивно и не ждёт, пока носитель проживёт долгую жизнь, а быстро вытягивает питательные вещества. Возможно, Сердце даже не может ждать — столетия спячки истощили его ресурсы.

— Бедное голодное разбитое сердечко, как много у меня с ним общего, — саркастически протянул Грелль. — Может, нам его пожалеть и принести ему чай с печеньем?

— Не думаю, что оно оценит. У него нет рта.

— Зато у него есть бамбуковые побеги, лианы и гусеницы.

— И еще желание нас убить, из чего следует, что нам стоит найти способ его уничтожить. Или, может, связаться с коллегами и пусть они разбираются?

— Чтобы они получили все лавры и разгадку тайны? Ну уж нет. Нам нужно отыскать фрески и храм, который нашёл Арчер, — заключил Грелль, поднимаясь из кресла.

— Согласен. Арчер упоминает вход в пещеру. Судя по карте, он находится на восточном склоне вулкана, выше линии папоротников.

— Значит, отправляемся на экскурсию, пока не стемнело. Что-то мне подсказывает, что прогулка по горам и джунглям в сумерках — плохая идея.

Едва они ступили на белый песок у кромки прибоя, Грелль перестал шутить и разыгрывать репризы — и за это Уильям был благодарен Сердцу, потому что — при всем уважении к скрытым талантам — Сатклиффа его таланты, демонстрируемые напоказ, слегка утомляли.

— Я не понимаю, Уилл, почему так тихо и нас никто не останавливает? — Грелль, прищурившись, рассматривал полуденный пейзаж, нервно постукивая пальцами по ручке закинутой на плечо бензопилы.

— Не знаю, но предлагаю воспользоваться моментом.

— Но мы же не идем в гостеприимно расставленные силки?

— Даже если так, нам все равно больше нечем заняться, — философски заметил Уильям. — Профессор отметил заброшенное поселение на полпути к восточному склону. Если верить его записям, деревня была покинута задолго до прибытия экспедиции. Она построена в то время, когда даяки ещё здесь жили.

Они двинулись вглубь острова по каменной тропе, почти исчезнувшей под натиском растительности. Перистые листья папоротников смыкались над их головами, образуя зеленый тенистый тоннель. Воздух здесь ощущался густым и влажным, пропитанным запахом гнили и ярких цветов.

Деревня оказалась именно такой, какой её описывали в этнографических отчётах о даяках Борнео, которые Уилл пролистал в кают-компании: длинные дома на сваях вытянулись рядом вдоль русла пересохшего ручья. Стены из бамбуковых циновок, крыши из пальмовых листьев, резные столбы с узорами, изображающими духов-хранителей. И на всех строениях время и климат оставили следы: циновки прогнили и свисали клочьями, крыши провалились, резные столбы покосились, а узоры на них — стилизованные лица с выпученными глазами и оскаленными ртами — выцвели и стали похожи не на защитников, а на несчастных облезлых призраков переплетённых змей, птиц-носорогов и людей.

— Это строили даяки, — сказал Уильям. — Никаких сомнений. Орнамент, конструкция, расположение относительно ручья — всё соответствует их традициям. Деревне, вероятно, несколько сотен лет.

— А вот это — не даяки, — отозвался Грелль.

Он стоял у входа в один из домов и указывал вглубь жилища. Там на земляном полу вокруг грубого каменного алтаря лежали подношения: сложенные грудой глиняные горшки, бусы из раковин, костяные иглы, высохшие связки трав. Даяки работали с деревом, иногда с костью, но каменных алтарей в их культуре практически не встречалось.

Грелль осторожно сдвинул один из горшков, и они увидели не даякские узоры, а абстрактные символы: треугольники, волнистые линии, исходящие из центра восьмигранника, и главный мотив — стилизованное сердце, из которого тянулись линии, похожие на кровеносные сосуды.

— Идём дальше, здесь больше ничего не найти, — сказал Уильям.

Тропа вела вверх от деревни, и здесь растительность снова изменилась. Папоротники стали ниже, уступая место мхам и лишайникам. Воздух посвежел, но в нём появился новый запах — металлический и солоноватый.

— Мы поднимаемся по склону вулкана, — заметил Уильям. — Где-то здесь должен быть вход в пещеру, которую нашёл Арчер. Выше линии папоротников.

— Я, кажется, его уже вижу, — сказал Грелль.

Он указывал вперёд, где в центре склона виднелись приоткрытые каменные ворота, обрамленные двумя столбами из чёрного камня, покрытые теми же символами, что и алтарь в деревне. Справа и слева от створок в толще камня были выдолблены чаши, которые раньше, вероятно, наполняла живительная «панацея».

Уильям и Грелль вошли в темный квадратный тоннель, явно пробитый в скальной породе людьми. Природа вряд ли могла создать длинный коридор в форме восьмигранника.

— Тут темновато, не находишь? — спросил Грелль и сразу же увидел разложенные в углублении у входа факелы.

— Думаю, за них мы должны быть благодарны исчезнувшей экспедиции. — Уильям зажег огонь, и блики пламени заплясали по граням тоннеля, словно вокруг них зажглись мириады звезд.

Искомый храм с фресками обнаружился через пару минут пути — сооружение из тёмного, почти чёрного камня, с восьмигранными колоннами, уходящими вверх на высоту десяти человеческих ростов.

— Это не даяки, — прошептал Грелль. — Уилл, это вообще не люди строили.

— Возможно, более древняя и развитая цивилизация, освоившая резьбу по камню и привезшая его на остров.

— Только знакомства с древней развитой цивилизацией нам не хватало.

— Думаю, это желание взаимно, они настолько не горели желанием встречаться с тобой, что предпочли стать пищей для Сердца, — цинично заметил Уильям, приподнимая факел и освещая ряд фресок, написанных слегка светящейся краской. — Вот и разгадка.

Фрески тянулись вдоль стен храма тремя ярусами, как страницы гигантской каменной книги, а белая краска, нанесённая на чёрный базальт, мерцала слабым фосфоресцирующим светом — возможно, в неё был добавлен толчёный минерал, а возможно, само Сердце питало изображения своей энергией.

На первом ярусе люди в длинных одеждах, напоминающих тоги или мантии, стояли на коленях перед источником у храмовых ворот. Над источником поднималось красное Сердце, единственный элемент фресок, выполненный в цвете. От сердца текли ручьи, над которыми склонялись фигурки людей, а кто-то из пришедших ранее уже спускался со склона.

— Обрати внимание на одежды, — сказал Уильям, водя факелом вдоль фрески. — Это не даяки. Это вообще не малайский архипелаг. Тоги, сандалии, диадемы... Средиземноморье? Или что-то ещё более древнее?

— Может, атланты? — предположил Грелль. — У них был пунктик насчёт восьмигранников. И сердца явно были в почёте.

— Атлантида — миф.

— Уилл, мы только что нашли древний храм на вулкане, которого нет на картах. Может, дадим мифам шанс?

— Это не входит в круг моих обязанностей, — пожал плечами Уильям, переводя взгляд на второй ярус.

Здесь Сердце изображалось на вершине горы, а у подножия лежали трупы, завёрнутые в белые саваны, и от каждого тянулась тонкая линия к Сердцу. Следующая сцена показывала, как трупы исчезают, врастая в гору, а на их месте вырастают диковинные цветы.

— На первый взгляд, выгодный всем симбиоз, — прокомментировал Уильям. — Люди пили воду, жили долго, умирали, их тела возвращали Сердцу, и оно питалось ими.

— Взаимовыгодный? — Грелль склонил голову набок. — Что-то я не вижу, чтобы Сердце что-то теряло. А люди теряли всё. Включая посмертие.

— Да, я же сказал — на первый взгляд, — рассеянно согласился Уильям, скользя взглядом по третьему ярусу.

Сердце на этих фресках изменилось. Оно больше не было идеально здоровым алым органом, источающим лучи. Оно стало бурым, сморщенным, покрытым трещинами. Вокруг него художник изобразил тёмные пятна, и люди, стоящие перед ним, больше не исцелялись. Они протягивали к Сердцу руки, но лучи не освещали их. Они пили из источника, но вода, изображённая бледно-серой краской, больше не помогала.

Следующая сцена была страшнее. Люди, которые пили воду, менялись. Не исцелялись, как прежде, а мутировали. Их конечности удлинялись, суставы выворачивались, из спин и плеч прорастали стебли. Художник с пугающей тщательностью изобразил каждую стадию трансформации: вот человек с бамбуковыми побегами из груди, вот человек с лианами вместо рук, вот человек, чья голова отделилась от тела и лежит на земле, а из шеи тянутся усики.

Уильям предположил:

— Сердце начало стареть, а его способность исцелять превратилась в способность... перестраивать.

— Или ему просто надоело ждать десятилетия, пока носитель умрёт естественной смертью, — откликнулся Грелль. — Привыкло к перееданию и не могло вовремя остановиться.

— Тоже вероятная версия.

Уильям отвлекся на четвертый ярус фресок и иронично дернул уголком рта:

— Да уж… что-то мне подсказывает, что этот способ победить Сердце для нас закрыт.

Грелль с гримасой комического ужаса похлопал себя по карманам:

— Да, у нас же совсем не завалялось ни одного действующего вулкана, в который оно могло бы провалиться. Какой недосмотр с нашей стороны.

— Придётся обойтись подручными средствами, — хмыкнул Уильям и кивнул в сторону проход в дальнем конце храма. — Судя по фрескам, за алтарём должен быть спуск в подземную пещеру, где теперь покоится Сердце.

— Покоится? Или беспокоится? — переспросил Грелль, следуя за ним.

— Это была даже не метафора, как обычно у тебя, а оборот речи.

— Какой милый оборот речи, который пытается нас убить.

Коридор за храмом уводил круто вниз по вырубленным в базальте ступеням, покрытым влажной испариной. С каждый шагом воздух становился всё горячее и тяжелее, пропитываясь запахом крови, серы и гниющих цветов. Гулкое эхо неритмичных ударов отражалось от стен, как будто в глубине действительно билось сердце.

— Оно знает, что мы идём, — констатировал Грелль и едва не оступился, когда ступеньки неожиданно кончились.

Уильям не глядя придержал его за плечо, уставившись в сумрак, разгоняемый неверным светом фосфоресцирующих стен огромной пещеры.

Ее своды терялись в темноте где-то высоко над головой, а свет факела выхватывал лишь ближайшие каменные выступы, пол уходил вниз, образуя гигантскую естественную чашу, и в центре этой чаши, в углублении, заполненном алой жидкостью, лежало Сердце.

Оно было именно таким, каким его изображали фрески третьего яруса: сморщенным и покрытым тёмными пятнами. От Сердца во все стороны тянулись толстые канаты сосудов, уходящие в стены пещеры.

— Оно не умирает, — озарило Уильяма, — а экономит силы для финального рывка.

Сердце содрогнулось, как будто сведенное судорогой. По бурым стенкам пробежала волна дрожи, алая жидкость на дне котлована пошла рябью, а затем из узких расселин, вмещавших сосуды, раздался звук шаркающих шагов, но из темноты показались не «исцеленные» люди.

Казалось, стены пещеры ожили, содрогнулись, и с них посыпались бесформенные фигуры, на «коже» которых пульсировали алые прожилки.

Грелль выругался, Уильям стоически стиснул зубы.

— Оно создало големов из останков или по образу всего, что когда-либо умерло рядом с ним, — констатировал Уильям.

Первый голем замахнулся каменной рукой. Уильям уклонился, и удар пришёлся в пол пещеры, выбив фонтан искр и брызг из багровых лужиц крови Сердца. Секатор Уильяма вонзился в плечо создания, каменная рука осыпалась грудой щебня, но на её месте из оплавленного среза тут же начала расти новая, принимая форму ножа.

— Они регенерируют, — с сожалением признал Уильям.

— Или эволюционируют! Только нам от этого не легче. — Грелль рассёк второго голема пополам, но половинки, упав, поползли друг к другу, соединяясь тонкими алыми жгутами.

С потолка пещеры сорвались две гигантские тени на перепончатых крыльях с острыми клювами и пульсирующими алым глазами.

— Птеродактили! — не удержался от восторженного возгласа Грелль, уклоняясь от пикирующей твари. — Уилл, у них есть даже птеродактили! Я требую надбавку за работу с доисторическими формами жизни!

Один из птеродактилей спикировал на Грелля, целясь клювом в голову. Грелль пригнулся, пропуская тварь над собой, и полоснул бензопилой по крылу. Перепонка лопнула с мерзким треском, но тварь не упала — вместо разорванного крыла выросли два новых, поменьше, и она продолжила полёт, хоть и менее уверенно.

Големы наступали. Их становилось всё больше, ведь Сердце выдёргивало из стен пещеры новые и новые глыбы, оплетало их алыми жилами и бросало в бой. Первые ряды уже подобрались к жнецам вплотную, занося каменные кулаки. Птеродактили кружили под сводами, не давая подняться в воздух — каждый раз, когда Грелль или Уильям пытались взлететь, одна из тварей пикировала, вынуждая уклоняться.

Уильям отбивался методично: удар — отступить — блок — удар. Его секатор мелькал, рассекая алые жилы големов, но на месте каждого павшего вставали двое новых. Грелль работал бензопилой, как косой — широкими размашистыми движениями, но даже его напор и азарт не мог сдержать бесконечный поток.

— Уилл! — крикнул он, перерубая очередного голема и уворачиваясь от пикирующего птеродактиля. —Это все же была ловушка!

— Я понял! — Уильям отбросил каменную глыбу, которая едва не размозжила ему плечо, и поправил очки дрогнувшей рукой.

— Оно хочет, чтобы мы остались здесь, — вслух подумал Уильям. —Мы будем биться с големами, пока не выдохнемся, а потом... просто ляжем здесь. И через сотню лет станем такими же каменными стражами.

— Какая чудесная перспектива! Уилл, я не хочу быть каменным стражем, у них совсем нет красивых нарядов, да и сами они не такие красивые, как я.

Птеродактиль спикировал снова, и на этот раз Грелль не успел уклониться. Каменный клюв ударил его в плечо, разорвав рукав пиджака и оставив глубокую царапину. Грелль вскрикнул и бензопилой отсёк твари голову.

— Оно порвало мой пиджак! — завопил он. — Уилл, оно порвало мой любимый пиджак! Тот самый, который я купил на Бонд-стрит! Который сидел на мне идеально! Который...

Он осёкся, когда капля его крови упала на каменный пол как раз в багровую лужу, и кровь Сердца зашипела так оглушительно, что големы застыли то ли в испуге, то ли от неожиданности.

— Уилл, — медленно произнёс Грелль, глядя на дымящийся камень у ног. — Ты же говорил, что мы для него — отрава?

— Говорил.

— И что оно не может нас переварить?

— К чему ты клонишь?

Грелль поднял взгляд на гигантское Сердце, пульсирующее в центре котлована, и на его лице расцвела хищная улыбка.

— Мы не могли убить всех его големов и не могли пробиться к нему через орду врагов, пока они не замерли, а сейчас… Это наш последний шанс, Уильям.

Уильям мгновенно полоснул секатором по своей ладони и взлетел, едва не ударившись о еще не до конца опомнившегося птеродактиля, которого Грелль тут же разрубил, крикнув:

— Быстрее, наши спящие красавцы сейчас опомнятся.

Уильям рванулся вперед, отрезал клюв одному птеродактилю, подкатился под двух големов, снова взлетел и наконец приземлился прямо в середину Сердца, по колено провалившись в чавкнувшую плоть. Уильям занёс окровавленную ладонь и с размаху вонзил её в ближайшую трещину на поверхности, и Сердце забилось в агонии.

Големы замерли и осыпались мелкой серой пылью. Сердце затихло навсегда.

— Мы... справились? — выдохнул Грелль. — Мы правда его... отравили?

— Похоже на то, — Уильям поморщился и с досадой посмотрел на свою ладонь. — Нам нужно обработать раны.

— И купить новый дорогой пиджак! — Грелль горестно посмотрел на своё плечо. — Интересно, нам не дадут премию?

— Нам, скорее, объявят выговор, поскольку души не были своевременно собраны и теперь навсегда утеряны для мира.

— Ну нет, они обязаны объявить нам благодарность за научное открытие, — возразил Грелль, медленно шагая вслед за ним к выходу из храма.

— Открытия не входят в перечень наших обязанностей, Сатклифф.

— Вот и посмотрим, — отмахнулся Грелль, глядя на первый ярус фресок, где люди в тогах склонялись перед алым Сердцем. — Они ведь ничего не знали, а верили, что оно — дарованное богами чудо, которое их любит.

— Оно их и любило, — ответил Уильям. — В каком-то смысле. Как пастух любит стадо. Как садовник любит сад. Просто любовь бывает разной.

Снаружи их встретили яркий закат и робкие трели птиц, словно они несмело будили остров от мертвого сна, навеянного тем, что сперва обещало долгую жизнь.