Глава 14. Решение Цыпиных проблем радикальным способом


Утром первым делом катим в Цыпину шарагу. Притом Цыпа так дергается, что снова хочется ей налить, чтоб успокоилась. Повторно.
Останавливает меня только то, что негоже являться поддатым на работу. Я так считаю.
Цыпа сидит на заднем сидении, кусает в кровь губы, нервно ломает пальцы. Эту картину я наблюдаю в зеркало заднего вида, но помалкиваю.
А Робин Гуд, который за рулем, так и вовсе ничего этакого не замечает.
— Это Цыпа? — спрашивает он с восторгом, кивая головой на девушку. — Та самая?
— Ну да, — нехотя отвечаю я. — Ты давай, на дорогу смотри. Нечего на девок пялиться.
— Да я просто, — радостно продолжает Робин, не замечая моего ревнивого тона. — Я ж с уважением! Такая девушка, эх! Как из-за нее все перебодались!
Это замечание отвлекает Цыпу от важного дела — от нервного колупания и кусания ногтей.
— Перебодались? — поднимает она голову. — Что это значит?
— О-о-о, — тянет с улыбкой словоохотливый Робин Гуд. — Вчера такой замес был! Я думал — все, крышка мне. Если б не Михаил Александрович…
— Робин, — говорю я ласково, выразительно глядя на мальчишку. — Ну, ты б поменьше языком-то мел!
— Что вчера было? — выкрикивает Цыпа. Взгляд ее испуганно мечется с него на меня, словно выискивает незамеченные ранее повреждения. Синяки, ссадины, героически полученные раны.
Робин, понимая свою оплошность, сконфуженно замолкает. Ну, молокосос, что с него взять. Еще не понимает по молодости, по неопытности, что такими подвигами перед девками негоже хвастаться.
— Марат Азатыч и Марек поссорились, — говорю сдержанно. — И совсем не из-за тебя. Давно это зрело. Просто нервишки сыграли, наговорили друг другу гадостей… Ну, и всем приближенным досталось, конечно. Как и бывает — начальник свирепствует, подчинённые отдуваются.
Про трупы молчу и Робину отчаянно сигналю всей физиономией, чтоб помалкивал.
Цыпа, вроде, расслабляется. Выдыхает — хоть тут не ее косяк.
— Ты вот что, — воркую я, отвлекая ее мысли от стычки Азатыча и Марека. — Скажи мне лучше, друг мой Цыпа, до скольки плясать сегодня будешь?
— До пяти, — мямлит Цыпа.
— Значит, к пяти подкатим, — твердо заверяю ее я. — До того времени на улице одна не болтайся. Если Марек вдруг объявится — к нему ни ногой… если, конечно, не передумала и не простила ему все грехи.
— Я не простила, — тихо отвечает Цыпа. — Поняла. К нему не выйду.
— Мало не выйти! — назидательно говорю я. — Спрятаться надо так, чтоб он не нашел. Эх, Кобыла ж там еще… Похоже, мне придется все-таки туда зайти, перетереть кое с кем из твоей шараги. Кобыле скажу, чтоб тебя не сдавала Мареку. Ну, и у Змеюги твоей попрошу, чтоб сильно тебя не доставала. Или как там ее.
— Змеюга Карловна не прогнется, — задумчиво протянула Цыпа. — Когда ее просят, она словно нарочно звереет. И наоборот делает. Назло. Так что лучше не надо.
— Я аккуратно, — мягко, но настойчиво произнес я. — Все ж таки интеллигентный, образованный человек. И убедительным быть умею. Ты сама сказала. Включу все свое обаяние. Поулыбаюсь. Повинюсь, что тебя задержал. Объясню ситуацию. Попрошу слезно, на колени встану. Я знаешь какой дипломат?! Авось, помягчеет. Не зверь же она в самом-то деле.
— Вы ее просто не знаете, — спокойно ответила мне Цыпа, кажется, уже смирившись с неизбежным наказанием. — Как бы вам еще не досталось от нее. Она любит…
— Что любит? — я прищурился, чтоб Цыпа не заметила недоброго огонька в моих глазах и злобной усмешки. — Издеваться? Гадости говорить?
«Ну, это она зря любит. Я этого не люблю».
Цыпа не ответила. К окну отвернулась.
А я лишь упрямо кивнул.
— Если настаиваешь, — сказал, — не буду с ней говорить. Может, правда переживется легче.
***
На ступенях, ведущих в храм искусства, толпятся малолетние балеринки. Некоторых я хорошо знаю не столько по высокому искусству, сколько по поцарапанному канифолью столу.
Они смотрят, как я важно и чинно выгружаю Цыпу в ее новом пальто и фирмовых сапожках и морщат губы в презрительных усмешках.
Но Цыпа молодец.
Он гордо задрала голову и прошествовала мимо однокурсниц, как королева. Ее рука, лежащая на сгибе моей руки, даже не дрогнула.
— Привет, Молоток! — орет мне откуда-то справа Кобыла. — Марек тебя приставил свою шлюшку стеречь? Везде за ней таскаться будешь? Да не бойтесь, мы ее не съедим!
Взрыв смеха вспархивает за спиной Цыпы, но она по-прежнему хранит королевское гордое молчание.
— Робин, — я оборачиваюсь к мальчишке, еле поспевающем за нами. — Проводи Ольгу. Я тут задержусь.
Тот кивает, бежит вперед, услужливо распахивает перед Цыпой двери. А она все так же чинно, важно и гордо переступает порог и исчезает в здании. С подчеркнуто ровной спиной. Ай, молодца!
Я же неторопливо разворачиваюсь и иду к Кобыле, которая гаденько улыбается мне, чуть склонив голову набок.
Прихватываю ее за шею, за незащищенное горло так внезапно, что она широко разевает свой губастый слюнявый рот, так, что можно пересчитать все ее мелкие зубешки.
Несколько секунд смотрю внимательно в ее глаза — сама поймет, как себя надо вести, или все же придется разложить по пунктам?
— С ума сошел, Молоток?! — хрипит она. — За Марекову подстилку?..
Я встряхиваю ее так, что она трескается затылком о стену. Снова смотрю ей в глаза выразительно.
— Меня зовут не Молоток, а Михаил Александрович, — почти по слогам произношу я. — Запомнишь? Или вытатуировать на твоем лбу?
Она испуганно молчит, хлопает глазами, да рот разевает, как рыба, вытащенная на сушу. Только слюни из красногубого, трясущегося от страха рта мне на руку текут.
— Ольга — моя девушка, — отчетливо говорю я, глядя в кобыльи перепуганные глаза. — Не Марека. Моя. Еще раз дунешь в ее сторону — я тебе пи*дy зашью черными нитками. И нечем будет трясти на столе и денежков зарабатывать. Поняла?
Я брезгливо оттолкнул ее, напуганную, и так же брезгливо встряхнул руку. Воспоминания о столе внезапно очень резко ударили по нервам. Как будто кто-то окунул меня мордой в помойную яму. Вот настолько это стало мне отвратительно.
— Ты это, — протянул я, отступая от нее и оглядывая с ног до головы. — Давай ка, профессией лучше займись. Стол-то скоро тю-тю. Негде будет свой главный талант показывать…
Я вдруг с остервенением понял, что если вклинюсь в ряды Толстосумов, то сделаю все, чтобы в Клубе подобные развлечения прекратились раз и навсегда.
Девок пусть сами себе снимают.
Но не там, где приличные люди собираются.
А значит, Марека-сутенера сраного, придется из Клуба исключить…
***
Цыпу я нашел почти у самых дверей в ее класс. И то потому, что перепуганный Робин выскочил, как ошпаренный, из какого-то полутемного грязноватого закутка.
Да-а, в неприглядных условиях куется наше великое искусство…
Вот туда, вместо Робина, сунулся я.
И застал Цыпу с опущенной головой, с ярко горящей алым отпечатком руки на щеке.
Ага, к началу воспитательного процесса я чуток опоздал…
Напротив Цыпы стояла тетка неопределенного возраста. Ей могло быть как сорок, так и сто лет.
Это была гладко оструганная сушеная палка, наряженная в туфельки и синий костюм. На голове — гладенько зализанные в крохотный черный узелок на макушке волосы. Уши прозрачные, огромные торчат как у мыша. И мордочка такая же мелкая, сухая, нервная, как у мыша.
Только жутко злая.
— Малолетняя идиотка! — шипела змеиным низким голосом эта мышь.
Ну, тут не попрешь, согласно киваю. Цыпа такая. Это она заслужила.
— О чем ты думала?! Два дня прогулов из-за того, что ты с мужиками решила съездить развлечься?! Да я отчислю тебя к чертовой матери! Пойдешь пирогами торговать на вокзал! Улицы мести! Бестолочь, говно собачье… Ни на что не годная идиотка!
Не, а тут уже кобылий поклеп.
Цыпа, дурочка, на заработки поехала. Не на развлечения. Мысленно возмущаюсь несправедливости.
— И ты еще претендуешь на такую роль! — сушеная кобра задирает тощее рыльце к потолку. Экзальтированно топорщит тонкие, как карандаши, пальцы, потрясая ручонками. — Да я теперь тебя могу уничтожить одним словом! Твоя жизнь вот она, у меня в руке! — мотает костлявым кулаком у Цыпы перед носом. Цыпа молча отстраняет лицо от тычущегося в ее нос кулачка. — Понимаешь ты это?! Ты — никто, и звать тебя никак! И твоего вялого барахтания на сцене мало, чтобы ты что-то из себя представляла! Я — Бог для тебя!
— Господи Боже, — говорю я сдержанно. — Ну, хорош девчонку стращать. Неприлично вообще так выражаться.
— Быстро в класс! — шипит сушеная мумия, сжимая губы так, что кажется — еще одно небольшое усилие, и у нее рот срастется. На меня она не смотрит принципиально. Будто я пустое место. Труба, издающая звуки, когда в ней ветер играет. — Сегодня будешь работать вдвое больше! Проститутка малолетняя…
Цыпа с видимым облегчением ныряет в светлый прямоугольник дверей, а тетка яростно сопит и одергивает на себе одежду, словно только что дралась.
Последние поганые слова в адрес Цыпы она реально злобно шипит, как змея.
Нечленораздельно, но достаточно понятно.
Немка она, что ли?
Что-то такое исступленное, «истинно-арийское» чудится мне в ее ледяном злобном голосе.
«Их швайзе!» — слышится у меня где-то в подсознании, когда я смотр в ее желчное нервное лицо, и у меня на генетическом уровне возникает огромная личная неприязнь к этой тетке.
Не люблю таких.
Деликатно кашлянув, снова пытаюсь привлечь к себе ее внимание.
Она оборачивается круто, резко. Словно и меня хочет наградить нелестным эпитетом.
На тонких губах — садистская усмешка. Прищур недобрый. Ну, ясен пень — Цыпу она сегодня планирует сожрать без соли и без перца. Да и сожрет, если ей не попортить аппетит…
— Чего вам? — резко выпалила она. — Если вы просить за эту… потаскуху, то зря стараетесь! Я не приемлю ничьих просьб, особенно от маргиналов с дегенеративной внешностью, которые думают, что все им принесут на блюдечке!
А вот за внешность мне обидно было.
Всегда считал себя прилично выглядящим человеком. Беспробудно я не бухаю, ни на чем не торчу. Не стар, мыт, причесан и гладко брит.
Какой я тебе дегенерат, кобра беззубая?!
— Зачем вы так, — укоризненно говорю я. — Ну, пропустила девчонка, ее косяк. Но оскорблять-то зачем? Юная, чистая девочка, а вы ее кроете, как будто реально проститутка с большой дороги.
— Потаскуны! Сутенеры! Развратники! — не слыша меня, упиваясь своей ненавистью, выплевывает эта cyкa. Ее голова дергается, как у нападающей кобры. — На самих пробы ставить негде, и девчонку истаскали! Ясно же, чем вы с ней занимались! — она смеется издевательски и истерично, словно ей завидно, что «ясно чем» занимались не с ней. — А мне тут шлюxи не нужны! У меня тут не публичный дом!
Не, ну этот цирк какой-то неинтересный. Быстро надоедает.
Я чуть киваю Робин Гуду:
— На стреме постой.
Хотя кого может занести сюда, в этот темный закуток, в короткую кишку узкого коридора до балетного класса?
Робин послушно отходит и встает поодаль от нас, закрывая и без того темное пространство своими плечами от посторонних нечаянных взглядов.
Я быстро шагаю к Змеюге, толкаю ее к стене, бесцеремонно ухватываю ее за острый сухой подбородок и дергаю его вниз, принуждая ее открыть рот.
В разверстое отверстие аккуратно вставляю дуло пистолета и доброжелательно смотрю во внимательно вытаращенные Змеюговные глаза.
Они у нее бледно-бледно-серого цвета.
Такие большие и потрясенные.
— Еще раз скажешь подобное в адрес Олюшки, — ласково говорю я, — и я те язык отстрелю. Вместе с башкой. Если узнаю, что руки распустила — переломаю каждую косточку. Поняла, Бл*дюгa Карловна? Да и вообще, завязывай выражаться. Все ж культуру движешь в массы, а выражаешься как пьяный фельдфебель на плацу. Твоя задача какая? Ногами девок научить махать. Вот и учи. Насчет облико морале их не заморачивайся. О своем беспокойся. Поняла?
Змеюга мычит что-то. Мотает головой. Поняла, молодец.
Я вынимаю пистолет, обтираю слюни с его дула о синенькое плечо Змеюги. С толком, с расстановкой.
Она стоит, прямая, как сушеная доска, и рот не закрывает.
— Чавку подбери, — командую я. — Или ты надеешься, что я туда еще какой предмет воткну, поприятнее? Не воткну, не жди. И вот еще что, — припоминаю я. — Олюшка какого-то там лебедя должна танцевать. Если ты, бл*дь старая, ее этой рольки лишишь, сама мне ее станцуешь. На углях. Поняла?
Бледные глаза Змеюги наливаются ядовитыми слезами.
— Мне учить детей, — срывающимся драматичным голосом выдыхает она. — А вы в меня тычете оружием! Где мне взять сил, спокойствия, и…
— А детям плясать до вечера! — рычу я. — А ты оплеух им вешаешь! Чот себя вона как жалеешь! За свое спокойствие переживаешь. Вот еще: зайдешь и извинишься перед Ольгой, чтоб она не маялась ожиданием подлянок с твоей стороны. Вежливо, доброжелательно. Ну, поняла? Ты ж учишь деток быть артистами, роли играть? Вот, считай, сегодня твой бенефис. Сыграешь хорошую тетеньку. Скажешь — погорячилась, переволновалась. И попробуй только провалить сегодняшнюю роль. Поняла?! Ну, говори! Или снова дулом твой язык поганый пошевелить?
Змеюга молчит, гневно сжав рот.
Она смотрит на меня со странной смесью страха и презрения, как на сильного, но тупого дегенерата.
И я не без удовольствия повторяю свой приказ на приличном немецком языке, отчего она нервно вздрагивает.
— О, ну вот. Понимаешь. Угадал же, — удовлетворенно отмечаю я. — Ты давай, гестапо, руки больше не распускай. И рот открывай только по делу.
Я ее отстранил, сунул привычно пистолет за пояс.
— Давай, не кисни. Увидимся еще.
#длиннопост #самопиар
#ориджинал 😈
https://litnet.com/ru/reader/umirayushchii-lebed-dlya-mishi-b595397?c=7951931