Последний вздох (гет)

Боль была невыносимой, абсолютной. Она разрывала не плоть — у шестнадцатилетнего воспоминания её не было, — она выжигала саму суть. Когда пропитанный ядом василиска клык пронзил старую кожу дневника, Тому Риддлу показалось, что мир раскололся надвое. Чернила, словно черная, густая кровь, фонтаном брызнули из страниц, заливая мокрые камни Тайной Комнаты. Его призрачный силуэт замерцал, исторгая нечеловеческий, полный первобытной ярости крик, и начал стремительно истаивать.

И именно в этот момент, когда магия крестража окончательно разорвала свою связь с уничтоженной бумажной оболочкой, мертвую тишину Тайной Комнаты разорвал резкий, судорожный вдох.

Девчонка Уизли.

Она резко села на влажных плитах, широко распахнув глаза. Жизнь, которую Том выкачивал из нее месяцами по капле, хлынула обратно, наполняя легкие кислородом. Джинни заморгала, растерянно оглядываясь: мертвая туша василиска, залитый чернилами дневник и... Гарри

— Гарри... — её голос дрожал от слабости, ужаса и непонимания, когда она увидела почерневшую мантию и хлещущую кровь. Она не помнила, как оказалась здесь. Не помнила ничего из последних часов. — Гарри, ты ранен... О, Мерлин...

Она попыталась подползти к нему, всхлипывая и дрожа всем телом, охваченная паникой.

Где-то глубоко, на самом дне чужого сознания, Том Риддл приходил в себя. Его не разорвало на куски. Он не исчез. Но реальность обрушилась на него чудовищным, сбивающим с толку шквалом. Он смотрел словно сквозь мутное стекло — через чужие глаза, прикрытые дурацкими очками. Он чувствовал чужую, невыносимую, пульсирующую боль в правой руке так ясно, словно она была его собственной.

Но он не контролировал это тело.

Мальчишка Поттер задыхался, хрипел, корчился от боли, и Том был вынужден переживать каждую секунду этой агонии вместе с ним. Яд василиска, убивший дневник, теперь убивал их новый, общий сосуд. Риддл был абсолютно ошарашен. Он — Наследник Слизерина, Темный Лорд — оказался заперт на пассажирском сиденье в разуме умирающего двенадцатилетнего мальчишки! Он затаился, инстинктивно вжимаясь в ментальные тени, не смея сейчас ни выдать себя, ни попытаться перехватить контроль. Тело угасало слишком быстро.

— Джинни... — прохрипел Поттер вслух, и Том вздрогнул от того, как чужой голос отдался вибрацией в их общих связках. Гарри попытался слабо улыбнуться плачущей девочке, несмотря на то, что его зрение уже застилала предсмертная пелена. — С тобой... всё хорошо... Дневник...

Сверху раздался мягкий шелест крыльев. Огромная красно-золотая птица тяжело опустилась на камни прямо рядом с израненным Поттером. Фоукс склонил голову к предплечью мальчика, и из его умных, древних глаз на чернеющую рану упали тяжелые, перламутровые слезы.

Раскаленная агония в венах, которую Том и Гарри сейчас делили на двоих, начала стремительно сменяться спасительной, прохладной пульсацией.

* * *

Мягкий свет заходящего солнца пробивался сквозь высокие стрельчатые окна. Больничное крыло встретило их запахом крахмальных простыней, костероста и успокаивающих зелий.

Где-то на самом дне чужого, еще не до конца окрепшего после яда сознания, Том Риддл затаился. Он сжался в ментальный комок, словно змея, прячущаяся под холодным камнем. Сквозь полуприкрытые веки Поттера он видел суетящуюся мадам Помфри, слышал сбивчивый шепот Джинни Уизли, которую уводили на соседнюю койку за ширму, и — что заставляло его призрачное существо цепенеть — чувствовал тяжелую, подавляющую ауру Альбуса Дамблдора, стоявшего неподалеку.

«Только не сканируй его, старик. Только не легилименция…» — мысленно шипел Том, ювелирно выстраивая вокруг своего присутствия тончайшие ментальные щиты, маскируя их под естественные барьеры спящего, травмированного ребенка. Но он понимал, что такие барьеры практически бесполезны против старика. Если Дамблдор решит заглянуть в голову своему Золотому Мальчику прямо сейчас, он увидит там не только Поттера.

И пока тело мальчишки погружалось в исцеляющий сон под действием зелий, внутри его разума Том Риддл сделал немыслимое открытие, заставившее его нематериальную сущность содрогнуться: Гарри Поттер был крестражем.

Оказавшись в ментальном ландшафте мальчишки, Том не мог не заметить пульсирующий в районе лба, за знаменитым шрамом, сгусток чужеродной магии. Он приблизился к нему в темноте подсознания и брезгливо замер.

Это был он сам. Вернее, то, во что он превратится спустя десятилетия. Жалкий, искореженный, безумный огрызок души Волдеморта. В нем почти не осталось разума — лишь слепая ярость, боль и первобытный страх смерти.

Два осколка одной души не могли существовать в одном сосуде на равных. Сама природа магии требовала цельности. Началась битва за право быть — безмолвное, яростное столкновение двух сущностей в лабиринтах спящего разума Гарри Поттера. Один должен был поглотить другого.

И Тому казалось, что он избивает младенца.

Крестраж из дневника был ровно половиной изначальной души. Огромным, тяжеловесным, интеллектуальным и абсолютно цельным куском шестнадцатилетнего гения. А паразит в шраме — лишь крошечной, истощенной дробью, микроскопическим остатком после множества дальнейших расколов безумного Темного Лорда.

Шестнадцатилетний Том просто навалился на этот жалкий огрызок всем своим существом. Он сокрушил его сопротивление за доли секунды, сомкнул вокруг него свои ментальные челюсти и безжалостно поглотил. Ассимилировал. Чужой, фрагментарный опыт, крохи воспоминаний о падении в Годриковой Впадине и животный ужас перед смертью растворились в чистом разуме Риддла, делая его лишь чуть сильнее и безгранично злее на собственную будущую глупость.

Битва была окончена. И только теперь, когда в теле ничего не подозревающего Гарри Поттера остался только один полноправный подселенец, у Тома начался лихорадочный, шокирующий процесс осознания.

Том был в ужасе. И одновременно — в абсолютном, парализующем восторге исследователя. Вся теория магии Души, которую он с таким трудом собирал по крупицам в Запретной секции, трещала по швам. Он всегда считал, что якорь можно уничтожить, и вместе с оболочкой сгорит и сама суть. Но дневник пронзен клыком василиска, бумага мертва, а он... жив.

«Как это работает? — билась в чужом сознании напряженная мысль. — Яд василиска — абсолютный разрушитель. Он уничтожил защиту дневника. Но почему сам осколок не канул в небытие? Он сработал как магнит? Рванулся к ближайшему безопасному сосуду? А если бы другого якоря рядом не оказалось? Меня бы просто разорвало на части? Уничтожило без следа? Или я бы стал бесплотным духом, как это бывает при потере основного тела?» Это открытие рушило всю его выверенную картину мира. Выходило, что, уничтожая оболочку крестража, враг не убивает создателя, а... собирает его душу обратно? Разве не в этом тогда заключалась величайшая слабость плана его "будущего Я", решившего расколоть себя дальше?

⁽¹⁾

* * *

После спасения в Тайной Комнате Том Риддл оставался лишь безмолвным, затаившимся пассажиром. Он изучал этот новый, изменившийся мир глазами гриффиндорца, медленно возвращая себе контроль над собственными силами и терпеливо выжидая. Он злился на безрассудную тягу мальчишки к приключениям и аккуратно, ювелирно воздействуя на его подсознание, подкидывал ему нужные идеи или интуитивные вспышки, чтобы уберечь их общий хрупкий сосуд от гибели.

Он ни разу не выдал своего присутствия. До того самого дня в Хогвартс-экспрессе на третьем курсе.

Стекла купе стремительно покрывались морозным узором. Воздух стал таким ледяным, что обжигал легкие, а свет ламп безвольно потух. Когда дверь отъехала в сторону, явив высокую фигуру в гниющем черном капюшоне, Том с холодным презрением наблюдал за реакцией Поттера.

Мальчишку охватил первобытный ужас. Гарри начал задыхаться, проваливаясь в собственные, выжженные на подкорке воспоминания: крик матери, пронзительный смех и ослепительная зеленая вспышка.

Том собирался просто переждать это жалкое зрелище на дне сознания. Он был абсолютно уверен в своей безопасности. Он — лишь затаившийся паразит, пассажир без тела, скрытый за выверенными окклюментными щитами. Тварь пришла за хозяином тела, она питается поверхностными эмоциями мальчишки, а значит, до него самого ей не добраться.

Но он фатально недооценил природу дементоров. Тварь тянула не просто поверхностные страхи — она тянула саму душу, высасывая тьму. А чья душа в этом теле была во много раз больше, тяжелее и чернее?

Внезапно защита Тома треснула под чудовищным, жадным напором. Детские воспоминания Поттера исчезли, сметенные куда более старой, укоренившейся в самой сути Риддла агонией. Реальность разорвалась.

Вместо холодного купе поезда Тома оглушил мерзкий, пронзительный вой сирен. Он снова был там. Окно приюта Вула мелко и противно дребезжало в раме. Стекло, покрытое сеткой старых царапин и грязи, едва сдерживало плотную, бьющую по ушам вибрацию воздуха. Небо над Лондоном больше не принадлежало людям — оно было вспорото лучами зенитных прожекторов и залито кроваво-красным маревом пожаров.

Гул. Этот страшный, сводящий с ума гул железных птиц, сбрасывающих смерть на город.

Том в панике дернулся, инстинктивно пытаясь потянуться к палочке, желая защитить себя, окружить комнату щитами. Но его сковал парализующий, животный страх: казенные строки из министерского письма вспыхнули в памяти ярче рвущихся за окном бомб. «Согласно Указу о разумном ограничении волшебства...» Одно заклинание — и его исключат из Хогвартса. Вышвырнут обратно в этот маггловский ад навсегда.

Запах гари, серы и раскаленной кирпичной пыли заполнил легкие. Где-то внизу, в гулком коридоре приюта, раздался истеричный, срывающийся крик. Это было абсолютное, ледяное, унизительное бессилие, которое Том ненавидел больше всего в своей жизни.

«Нет!» — яростно взревел разум Риддла.

Чтобы не дать этой отвратительной агонии разорвать его на куски, Том нанес безжалостный, концентрированный ментальный удар по слабому сознанию владельца тела. Он буквально вырубил Поттера, грубо смяв его волю и перерезав нити его восприятия, погружая их общий сосуд в спасительную, глухую темноту обморока, куда дементор уже не мог дотянуться.

Мальчишка мешком рухнул на пол купе, так и не поняв, что потерял сознание не от собственного страха перед зеленой вспышкой, а потому что могущественный подселенец внутри него впал в панику и принудительно погрузил его во тьму.

Когда Поттер пришел в себя от того, что кто-то хлопал его по щекам, Том уже успел загнать свои воспоминания глубоко на дно и восстановить безупречные барьеры, тяжело дыша в ментальной тени и испытывая к дементорам лютую, жгучую ненависть.

* * *

Хуже дементоров для Тома были только уроки Зельеварения. Быть запертым в голове подростка, который от одного присутствия Северуса Снейпа начинал путать златоглазки с рогатыми жабами, оказалось изощренной пыткой. Интеллект Риддла бунтовал против этой вопиющей бездарности.

Когда на одном из занятий Поттер, дрожа под издевательским, давящим взглядом зельевара, занес руку, чтобы влить сок пиявки прямо в кипящую основу Уменьшающего зелья — грубейшая, фатальная ошибка, — Том не выдержал.

Горячая нестабильная смесь неминуемо взорвалась бы, окатив лицо и руки Поттера едкой кислотой. И главная проблема заключалась в том, что Том чувствовал всё то же самое. Он был намертво подключен к нервной системе этого хрупкого тела и совершенно не собирался терпеть жгучую, выворачивающую наизнанку физическую агонию от химических ожогов только потому, что этот гриффиндорский кретин не способен правильно прочитать рецепт на доске.

Том послал короткий, властный импульс прямо в моторные центры Поттера. Пальцы Гарри, уже сжимавшие фиал над котлом, резко замерли на полпути, словно наткнувшись на невидимую стену. А в голове гриффиндорца вспыхнула ясная, холодная, словно из ниоткуда взявшаяся мысль: «Сначала убрать с огня. Помешать против часовой стрелки. Иначе — ожоги на лице и руках».

Гарри растерянно моргнул, словно вынырнув из транса, послушно отодвинул котел с горелки, взял черпак и сделал идеальное, выверенное движение. Снейп, уже открывший рот для ядовитой тирады и явно предвкушавший катастрофу, осекся и, недовольно скривившись, молча отошел.

А Поттер до конца урока недоумевал, откуда на него снизошло такое поразительное озарение, пока Том на дне его сознания тихо кипел от раздражения, ненавидя свою вынужденную роль няньки для малолетнего идиота.

* * *

Но настоящим испытанием стали уроки с Люпином. Том с ледяным скепсисом наблюдал, как Гарри раз за разом падает в обморок перед боггартом-дементором, пытаясь выдавить из себя Патронус с помощью нелепых, поверхностных воспоминаний о полетах на метле.

«Идиот, — шипел про себя Том, глядя на жалкие струйки серебристого пара. — Твоя детская забава слишком слаба, чтобы противостоять абсолютной тьме. Нужно нечто фундаментальное. То, что определяет саму твою суть».

Когда Гарри в очередной раз стоял перед надвигающимся боггартом-дементором, чувствуя, как холод сковывает внутренности, а в ушах начинает звучать крик Лили, Том нанес точечный ментальный удар. Он ювелирно перекрыл каналы страха в разуме Поттера окклюментным щитом, заглушая предсмертные крики. А затем влил в сознание мальчишки свое собственное, самое сильное и, пожалуй, единственное по-настоящему светлое воспоминание.

Пыльная лавка Олливандера. Ощущение гладкого, идеально сбалансированного тисового дерева, впервые легшего в ладонь. Внезапная, обжигающая волна тепла, пробежавшая по венам, и сноп красных и золотых искр. И то затапливающее, пронзительное до слез чувство абсолютного счастья от осознания собственной исключительности. «Я не такой, как они. Я не грязь из приюта Вула. Я — волшебник».

Гарри вдруг перестал дрожать. Ему показалось, что это он сам нашел в себе эту невиданную, согревающую изнутри твердость. Липкий ужас исчез, уступив место звенящему чувству абсолютной правильности мира, чувству собственной силы и принадлежности к магии. И на этот монументальный каркас из чистого счастья Тома идеально, без швов, легло собственное отчаянное желание Гарри защитить.

— Экспекто Патронум! — голос Поттера прозвучал властно, уверенно и звонко.

Из палочки вырвался не пар, а ослепительный, плотный щит серебряного света, отбросивший боггарта назад в сундук. Люпин замер в потрясении, а Том удовлетворенно скрылся в подсознании ребенка. Мальчишка оказался неплохим проводником.

* * *

Том с отвращением терпел спертый, пропахший дешевым сливочным пивом воздух под мантией-невидимкой. Быть запертым в теле подростка, прячущегося под узким столом в «Трех метлах», было унизительно, но информация, которую он сейчас жадно впитывал через уши своего носителя, стоила этого дискомфорта.

Каждое слово, слетающее с губ Корнелиуса Фаджа и профессора Макгонагалл, заставляло мозг юного слизеринца работать с хирургической точностью. Пока Поттер на переднем крае сознания захлебывался от боли предательства, Том холодно анализировал факты.

Сириус Блэк. Наследник одного из самых древних, чистокровных и темных семейств Британии. Предал своих так называемых «светлых» друзей. Одним проклятием разнес улицу вместе с чертовой дюжиной магглов, а затем смеялся, глядя на дело своих рук. А главное — этот человек провел двенадцать лет в Азкабане среди дементоров, не потерял рассудок и сбежал оттуда без палочки, движимый лишь одной целью: найти и завершить дело своего Хозяина.

Где-то в глубине души Том почувствовал острый укол собственнической гордости. Выходит, его «будущее Я» — пусть и обезумевшее в итоге — всё же умело выбирать себе последователей. Какая абсолютная, монументальная преданность! Блэк представлялся Тому идеальным, совершенным орудием. Умный, безжалостный, магически одаренный аристократ, готовый ради своего Лорда перегрызть глотку кому угодно. Такой приспешник был бы невероятно полезен Риддлу прямо сейчас. Нужно было лишь дождаться его появления и аккуратно подчинить своей воле, открыв ему, кто на самом деле скрывается за зелеными глазами Поттера.

Внезапно Том почувствовал, как их общее тело пробила крупная дрожь. Сквозь нервную систему ударила обжигающая волна горячей, неконтролируемой гриффиндорской ярости. Мальчишка начал задыхаться, его пальцы до хруста сжали волшебную палочку. Поттер дернулся, с глухим стуком задев ножку стола.

Фадж наверху подозрительно замолк.

«Идиот!» — мысленно выплюнул Том.

Он не собирался позволять этому импульсивному кретину выдать их присутствие и испортить такую великолепную возможность. Риддл стремительно развернул ментальные щупальца, перехватывая контроль над моторными функциями, и обрушил на пылающее сознание Поттера тяжелую волну окклюментного льда. Он не стал замораживать чужой гнев полностью — это вызвало бы подозрения у самого Гарри. Том лишь ювелирно лишил его горячности, трансформировав бушующее пламя в холодную, затаившуюся ненависть.

«Успокойся, — властно и вкрадчиво пульсировала в подсознании Поттера чужая воля, идеально маскируясь под его внутренний голос. — Не бросайся вслепую. Пусть он сам придет к нам. Пусть приблизится. И тогда мы ударим наверняка».

Том с удовлетворением наблюдал изнутри, как дыхание мальчишки выравнивается. Поттер медленно кивнул самому себе, свято уверенный в том, что эта внезапная, расчетливая жажда холодной мести — его собственная. Он даже не подозревал, что в эту самую секунду Риддл уже расписал в уме план по вербовке предателя его родителей.

* * *

Душный, пропитанный приторным запахом хереса и старой заварки кабинет Прорицаний всегда вызывал у Тома Риддла лишь холодное, высокомерное презрение. Наблюдать за тем, как Поттер неловко врет о гиппогрифах в хрустальном шаре, было утомительно. Когда экзамен наконец завершился, и мальчишка с облегчением потянулся за сумкой, Том уже готовился вернуться в привычную ментальную спячку.

Но внезапно воздух в комнате неуловимо изменился.

Это было похоже на резкий перепад давления. Спертая жара кабинета вдруг сменилась могильным холодом, от которого у Поттера по рукам побежали мурашки. Профессор Трелони замерла. Ее глаза закатились, челюсть отвисла, и из горла вырвался грубый, хриплый голос, не имеющий ничего общего с ее обычным эфирным лепетанием:

— Темный Лорд одинок и брошен друзьями, покинут последователями. Его слуга провел двенадцать лет в темнице...

Гарри растерянно моргнул. «Опять за свое, старая летучая мышь?» — пронеслось на поверхности его сознания. Мальчишка был уверен, что это очередной нелепый спектакль.

Но на дне его разума Том Риддл мгновенно подобрался, словно кобра перед броском. Он заткнул скепсис Поттера тяжелым ментальным блоком, заставляя их общее тело замереть и вслушиваться в каждое слово. В отличие от малолетнего гриффиндорца, Том безошибочно узнал этот резонанс. Это была чистая, первобытная магия, исходящая из самого ядра мироздания. Истинное Пророчество.

— ...Сегодня вечером, до полуночи, слуга вырвется на свободу и воссоединится со своим господином. Темный Лорд восстанет вновь...

Трелони моргнула, закашлялась и извинилась за внезапную сонливость. Поттер поспешил вырваться из кабинета, списывая всё на переутомление чокнутой профессора. А вот разум юного Темного Лорда начал работать с пугающей скоростью.

Том ненавидел пророчества. Изучая обрывки памяти, которые он вырвал из того жалкого осколка в шраме Поттера, он узнал о существовании Первого. Того самого, в котором говорилось о мальчике, рожденном на исходе седьмого месяца.

Анализируя те воспоминания, шестнадцатилетний Риддл пришел к однозначному, жестокому выводу: его «будущее Я» оказалось феноменальным идиотом. Волдеморт сам вырыл себе могилу. Магия предвидения — это не нерушимый контракт, это лишь вариативность. Пророчества не имеют власти над реальностью, пока кто-то не решит в них поверить. Если бы Волдеморт просто проигнорировал те туманные строчки, Поттер вырос бы обычным полукровкой, ничем не примечательным волшебником. Но Темный Лорд испугался. Он поверил пророчеству, отправился в Годрикову Впадину и своей же собственной рукой выковал Избранного, наделив его защитой матери и статусом легенды. Абсолютная, непростительная глупость, основанная на страхе. «Предсказания — это ловушка для самонадеянных», — презрительно думал Том.

Но это пророчество... оно было другим. Оно не предрекало туманные вероятности на годы вперед. Оно было конкретным утверждением факта.

«Двенадцать лет в темнице, — рассуждал Том, пока ноги Поттера несли их по винтовой лестнице вниз. — Сириус Блэк. Сегодня вечером он вырвется на свободу. И пойдет искать своего Хозяина». Том чувствовал мрачное удовлетворение. Пророчество подтверждало его план. Идеальный слуга уже близко. Старая шарлатанка сама того не ведая дала ему точное расписание. И если Блэк действительно появится сегодня до полуночи, Том будет готов перехватить этого ценнейшего фанатика раньше, чем тот доберется до жалких албанских лесов.

* * *

Визжащая хижина провоняла гнилым деревом, пылью и застарелой псиной. Гарри тяжело дышал, сжимая палочку побелевшими пальцами, пока перед ним разворачивался этот нелепый, истеричный спектакль.

Том Риддл, затаившись на дне его сознания, наблюдал за происходящим с нарастающим, холодным разочарованием.

Вместо идеального, безжалостного аристократа-убийцы, преданного слуги, которого Том уже предвкушал подчинить своей воле, перед ним стоял Сириус Блэк. Истощенный, полубезумный оборванец с лихорадочным блеском во впалых глазах, лающий обвинения и готовый броситься на врага с голыми руками. Очередной истеричный гриффиндорец, сломанный Азкабаном.

А затем оборотень Люпин произнес заклинание, и старая, облезлая крыса Уизли с мерзким писком начала трансформироваться.

Питер Петтигрю. Маленький, лысеющий, водянистый человечек, который тут же рухнул на колени, заламывая руки, размазывая по грязному лицу сопли и слезы, умоляя пощадить его жалкую жизнь.

Том испытал жгучее, почти физическое чувство брезгливости. И это — настоящий предатель? Это — слуга его будущего «Я»? Человек, из-за которого погибли Поттеры?

Эго юного Темного Лорда получило болезненный удар. Он-то думал, что Волдеморт строил свою империю на преданности сильных, гордых волшебников, а оказалось, что он опирался на животный страх вот таких трясущихся, бесхребетных крыс. Тварь, которая спала в одной постели с мальчишкой Уизли три года, питаясь объедками. Какое невыразимое убожество.

Мозг Тома, однако, моментально перестроился, отбросив брезгливость и адаптируясь к новым вводным.

Значит, Блэк невиновен. Он не фанатичный Пожиратель Смерти, а просто одержимый крестный отец. Абсолютно бесполезен для возрождения Темного Лорда, но… невероятно полезен для выживания самого Тома прямо сейчас. Свободный, чистокровный лорд Блэк с огромным состоянием, готовый порвать глотку любому за своего крестника — это идеальный, непробиваемый щит для их с Поттером общего хрупкого тела.

На переднем крае сознания Гарри кипел от смеси шока, ненависти и растерянности. Когда Блэк и Люпин вскинули палочки, чтобы прикончить скулящего на полу Петтигрю, Поттер замер, не зная, как поступить.

Том знал. Мертвая крыса не очистит имя Блэка. Труп не притащишь в Министерство как доказательство. Петтигрю нужен им живым.

Риддл мягко, почти незаметно скользнул в эмоциональный фон гриффиндорца. Он не стал давить на него холодной логикой — Поттер бы этого не понял. Вместо этого Том ювелирно дернул за струны поттеровского комплекса героя, подсунув ему нужную мысль, обернутую в мораль светлого мага.

«Не позволяй им стать убийцами. Отец бы этого не хотел. Пусть его заберут дементоры, а Сириус будет свободен».

Гарри судорожно выдохнул и бросился вперед, заслоняя собой съежившегося предателя.

— Нет! — крикнул Поттер, поражая Блэка и Люпина своей твердостью. — Вы не убьете его. Мы отдадим его дементорам.

Мальчишка был абсолютно уверен, что поступает благородно, как истинный сын своего отца. А на дне его разума Том Риддл лишь удовлетворенно усмехнулся: его носитель снова сделал ровно то, что было стратегически выгодно им обоим. Жалкая крыса станет билетом к их безопасности.

* * *

Дверь Больничного крыла тихо закрылась за спиной уходящего директора. В палате повисла тяжелая, звенящая тишина. Гарри растерянно смотрел на то место, где только что стоял Дамблдор, совершенно не понимая его загадочных намеков про «три оборота».

А затем Гермиона торопливо, дрожащими пальцами вытащила из-под воротника мантии длинную золотую цепочку, на которой висели крошечные, сверкающие песочные часы.

На дне сознания Поттера Том Риддл замер, словно пораженный молнией.

Маховик Времени. Настоящий, функционирующий хроно-артефакт. Предмет высшего, строжайшего уровня секретности, чье производство контролировалось исключительно Невыразимцами.

Гарри вслух задал абсолютно идиотский вопрос о том, что это за штука, и девчонка начала торопливо шептать свои объяснения. О том, как профессор Макгонагалл написала целую гору писем в Министерство Магии, как поручилась за нее, как долго убеждала чиновников выдать артефакт, чтобы лучшая ученица могла посещать несколько уроков одновременно...

Том слушал этот наивный лепет, и внутри него поднималась волна холодного, циничного веселья, смешанного с презрением.

«Какая непроходимая, абсолютная чушь, — мозг юного слизеринца с безжалостной логикой препарировал услышанное. — Чтобы погрязшее в бюрократии, снобизме и паранойе Министерство Магии выдало артефакт контроля над временем… кому? Четырнадцатилетней грязнокровке? Ради того, чтобы она не пропустила дурацкие лекции по Маггловедению и Уходу за магическими существами?»

Никогда в жизни. Никакие письма Минервы Макгонагалл не заставили бы министра Фаджа или Отдел Тайн пойти на такой риск ради девчонки без имени, связей и родового хранилища. Это было слишком много чести для грязнокровки. Это было просто немыслимо.

Вывод напрашивался сам собой, пугающе ясный и отрезвляющий.

Этот Маховик не выдавало Министерство. Он не был «официальным учебным пособием». Он принадлежал самому Альбусу Дамблдору.

Том почти физически ощутил, как фигура старого директора вырастает в его глазах до угрожающих масштабов. Значит, Великий Светлый волшебник, этот добрый дедушка, раздающий лимонные дольки, держит при себе незаконный, неучтенный хроно-артефакт? И более того — он без колебаний вешает его на шею малолетней грязнокровке, чтобы она ломала законы мироздания ради лишней пятерки по рунам, а теперь — с легкостью отправляет двух травмированных подростков играть со временем, чтобы они сделали за него грязную работу по спасению Сириуса Блэка и при этом не запачкали его собственные, идеально белые перчатки?

«Великий комбинатор», — с ледяным уважением и жгучей ненавистью подумал Том, глядя, как Гермиона накидывает золотую цепь им на шеи. «Ты играешь в Бога, старик. И используешь этих детей как одноразовые пешки».

Внезапно Том осознал, что их с Поттером симбиоз — это не просто способ выжить. Это единственный шанс для последнего не быть сожранным собственным директором.

Комната перед глазами размылась, пространство сжалось, и они стремительно полетели сквозь время назад, навстречу озеру.

* * *

Том с раздражением терпел хлесткие удары веток по лицу и жгучую боль в легких — Поттер несся сквозь Запретный лес к берегу Черного озера как полоумный. Где-то далеко позади тяжело дышала отставшая грязнокровка, но мальчишку это не волновало.

Вырвавшись на обледенелый берег, их общее тело резко затормозило. Глазами своего носителя Том увидел сотни роящихся над землей дементоров. На поверхности чужого сознания вспыхнула идиотская, наивная надежда: Поттер ждал, что заклинание сейчас произнесет его отец.

«Твой отец мертв, кретин, это временная петля. Здесь никого нет», — холодно констатировал Том, но вмешиваться не стал.

Внезапно мальчишку захлестнуло ослепительное озарение. Поттер вскинул палочку. В этот раз Тому даже не пришлось вливать в него свой триумф — гриффиндорец сам вытянул из себя гигантский резерв магии.

«Экспекто Патронум!»

Колоссальный серебряный олень вырвался из палочки, сметая тварей над озером. Том на дне сознания мысленно хмыкнул — мощно, но слишком расточительно. Истощенный чудовищным выбросом Поттер опустил руку и тяжело оперся о колени, тупо пялясь на свой триумф на том берегу.

И именно в этот момент Том почувствовал, как температура прямо за их спиной упала до абсолютного нуля.

Поттер даже не успел обернуться. Одинокий, отколовшийся от стаи дементор бесшумно скользнул из подлеска. Том понял всё за долю секунды до того, как гниющие, ледяные пальцы сомкнулись на их общем горле, с силой вздергивая тело мальчишки вверх. Капюшон откинулся.

Ужас, абсолютный и парализующий, затопил разум мальчишки.

Осознав, что сейчас произойдет, Том Риддл отреагировал с инстинктом выживания, отточенным десятилетиями. Он мгновенно обрубил все эмпатические связи с бьющимся в истерике поверхностным сознанием Поттера. Воздвиг вокруг своей сути монолитные, непробиваемые окклюментные стены из черного льда и рухнул на самое дно разума, сжавшись в тугую, недосягаемую точку. Он превратился в абсолютное ничто, слившись с фоном.

А затем начался Поцелуй.

Находясь в своем бункере, Том холодно наблюдал, как хрупкая, истерзанная героизмом душа Поттера с мысленным воплем отрывается от физической оболочки. Как она истончается, безжалостно вытягиваемая в гнилую пасть твари. Свет Гарри Поттера мигнул в последний раз — и погас навсегда.

И ровно в ту секунду, когда душа хозяина тела канула в небытие, тишину ночного леса разорвал отчаянный, срывающийся девичий крик:

— Экспекто Патронум!

Из кустов вывалилась задыхающаяся Гермиона. С конца её дрожащей палочки сорвалась плотная, ослепительная волна чистого серебряного света. Это был не телесный защитник, но щит такой отчаянной, бьющей наотмашь концентрации, что дементор, издав глухой свист, брезгливо разжал пальцы и отшатнулся во тьму, спасаясь от жара чужой магии.

Пустое тело безвольно рухнуло на стылую траву.

Внутри черепной коробки повисла тишина. Оглушающая, звенящая, стерильная пустота. Больше не было чужих глупых импульсов. Не было гриффиндорской ярости, не было навязчивых мыслей о друзьях, не было крика Лили Эванс.

Том Риддл медленно, по-змеиному грациозно развернулся в освободившемся пространстве. Никто больше не сопротивлялся. Он потянулся своими ментальными окончаниями к каждому мускулу, к каждой клеточке этого молодого, сильного тела. Подключился к моторной коре, к дыхательным путям. Он влился в этот сосуд, как вода вливается в пустой кувшин, заполняя его целиком и безраздельно.

Пальцы, лежащие на обледенелой земле, слабо дрогнули.

Том распахнул глаза. Очки треснули. Зрение было мутным, тело пробивала крупная, совершенно естественная дрожь от пережитого переохлаждения. Внутри него бушевало чистое, пьянящее, божественное чувство абсолютного триумфа. Он выжил. Он переиграл смерть. Весь этот мир теперь снова принадлежал ему! Ему хотелось вскочить, расхохотаться, вскинуть палочку и подчинить себе саму эту ночь...

Но гениальный мозг юного Лорда сработал быстрее эго.

Сзади хрустнули ветки. Гермиона. Свидетельница.

Если она поймет, что перед ней не Поттер, всё будет кончено, не успев начаться. Дамблдор уничтожит его заживо. Маска. Ему срочно нужна маска. Благо, Том Риддл был непревзойденным актером.

Он мгновенно загнал свою эйфорию под толстый слой окклюментного льда. Расслабил мышцы спины, заставляя их сутулиться, как это всегда делал забитый Поттер. Нацепил на лицо выражение крайней степени истощения и дезориентации.

— Гарри! — Гермиона бросилась к нему, падая на колени прямо в ледяную грязь. Её палочка выпала из дрожащих рук. Девочка с отчаянным всхлипом вцепилась в его мантию. — О, Мерлин... Гарри! Я успела? Он... он не успел?!

Том подавил брезгливое желание отшвырнуть от себя грязнокровку. Вместо этого он судорожно, хрипло втянул воздух, словно задыхаясь, и тяжело, неловко перевернулся на спину, позволяя ей поддержать себя.

— Г-гермиона... — прохрипел он, идеально копируя срывающийся, слабый голос Поттера. Он заставил свои глаза расшириться, имитируя шок. — Я... я не знаю... Было так холодно...

— Всё хорошо, всё позади, — она залилась слезами облегчения, прижимая его к себе, не замечая, как неестественно жестко замерли мышцы под её руками. — Ты прогнал их. Ты спас Сириуса! А потом появился этот... я еле успела. Ты жив, Гарри. Ты жив!

«О да, я жив, — с ледяной усмешкой подумал Том, послушно обвисая в её руках и прикрывая глаза, скрывая торжествующий блеск. — И я только начинаю».

Но его триумф длился недолго. Острый взгляд юного Лорда метнулся за плечо причитающей девчонки, туда, где за черной гладью озера лежал Сириус Блэк и… его "будущее" поттерское тело.

Серебряного света больше не было.

Олень, созданный отчаянным усилием угасшей души, растворился без следа в ту самую секунду, когда настоящий Гарри Поттер перестал существовать. Тьма снова сомкнулась над берегом. Сотни дементоров, лишь на время отброшенные сиянием, вновь ринулись к своей добыче, накрывая бессознательные фигуры черным, гниющим саваном.

Холодная, прагматичная мысль мелькнула в голове Тома: «А что, если ничего не делать?» Позволить тварям завершить начатое прямо там, в прошлом? Тогда сосуд освободится еще до временного скачка. Никакой борьбы, никаких поцелуев здесь, в лесу.

Но гениальный мозг мгновенно просчитал последствия, и по спине Тома пробежал неприятный холодок. Петля времени. Если тот, прошлый Поттер, лишится души или умрет прямо сейчас, то как он, нынешний Том Риддл, оказался здесь, в этом самом лесу, с хроноворотом на шее?

Это парадокс. Грубое, топорное вмешательство в законы мироздания. Если он попытается разорвать эту хрупкую временную петлю, нарушив причину и следствие, реальность может просто схлопнуться. Обернуться катастрофой, которая сотрет в порошок и дементоров, и озеро, и его самого. Он не мог рисковать. Его текущее состояние стало возможным только потому, что обстоятельства сложились именно так. Ему нужно было замкнуть круг. Ему нужно было спасти эту драгоценную тушку заново.

— Патронус! Чёрт, — хрипло выплюнул он, резко вырываясь из объятий опешившей Гермионы.

Он вскочил на ноги, игнорируя дрожь переохлажденных мышц. Пальцы до побеления сжали древко палочки. Тому не нужно было копаться в чужой памяти в поисках детских радостей. Он обратился к единственному, абсолютно чистому и непоколебимому моменту счастья в своей собственной жизни.

Пыльная лавка Олливандера. Гладко отполированное тисовое дерево впервые ложится в ладонь. Взрыв красных и золотых искр под потолком, жар, стремительно бегущий по венам, и это пронзительное, возносящее до небес осознание: «Я — волшебник». Он больше не сирота из грязного приюта. Он исключительный. Он — магия во плоти.

Вложив всю силу этого эгоистичного, но бесконечно светлого для него триумфа, Том взмахнул рукой.

— Экспекто Патронум!

Из кончика палочки не вырвался серебряный туман. Пространство разрезала ослепительная, густая вспышка чистого серебра. Она закрутилась спиралью, стремительно уплотняясь, и из этого водоворота света с леденящим, громоподобным шипением выскользнул гигантский змей.

Король Змей.

Огромный серебряный василиск метнулся над озером, рассекая ледяной воздух. Он обрушился на стаю дементоров не как защитник, а как высший хищник. Змей беззвучно ревел, раскидывая тварей своим массивным сияющим телом, выжигая их ауру отчаяния своим невыносимо ярким светом. Дементоры в панике разлетались во все стороны, бросая свою добычу и растворяясь в ночном небе, не в силах противостоять магии существа, не знающего страха.

Том тяжело дышал, не опуская палочки, пока последний дементор не скрылся из виду, а серебряный змей не растаял в воздухе, выполнив свою задачу. Временная петля была замкнута.

Он скосил глаза на Гермиону. Девчонка так и осталась сидеть на мерзлой земле, приоткрыв рот от благоговейного шока. До этого момента она никогда не видела телесного Патронуса Поттера — на уроках Люпина у него получался лишь серебристый щит. У нее не было ни единой причины сомневаться в том, что он мог призвать змею. В конце концов, он же змееуст, победивший чудовище Слизерина. Никаких вопросов. Только абсолютное, слепое восхищение силой своего друга.

— Ты... ты сделал это, Гарри, — благоговейно прошептала она, глядя на него снизу вверх.

Том Риддл медленно опустил палочку и позволил себе слабую, усталую полуулыбку.

— Да, Гермиона. Мы сделали это.

1) Прим. Автора: На самом деле механика крестражей в этой АУ работает так: при уничтожении материальной оболочки сам осколок души никуда не исчезает — он всегда инстинктивно устремляется к ближайшему другому защищенному крестражу. Если бы Поттера рядом не оказалось, душа Дневника преодолела бы любое расстояние, чтобы слиться, например, с Диадемой или Чашей. Но Том этого пока не знает, строя собственные догадки в условиях недостатка информации

Вернуться к тексту