Отважное сердце (джен)

Тепло любви согревало Пиппина всю жизнь, а по-настоящему восхищаться он научился во время долгих странных блужданий в компании таких, как Гэндальф, Бродяжник и Боромир. Но лишь в тот тёмный день, когда Пиппин, стоя на высокой стене цитадели и дрожа от ужасного крика крылатых чёрных всадников, посмотрел на мужественное лицо Берегонда, в нём впервые загорелся проблеск самоотверженности. Пиппин не думал, что может испытывать такие сильные чувства, ведь, как он прекрасно знал, его сердце было глупым и бестолковым. Но, когда Пиппин увидел капитана Гондора, Фарамира, который, сгибаясь от усталости, шёл рядом с Гэндальфом к последнему ярусу, в нём и зародилось это очевидное чувство. В тот момент Пиппин сразу понял, что, если сможет отдать свою жизнь — сколь незначительна она ни была — ради защиты этого человека и его ослепительно белого города, он это сделает.

Но, когда настало время, Пиппин ничем так и не смог помочь ни капитану, ни Гондору. Удивительное потрясение, которое он испытал после прекрасного отношения Фарамира, было слишком мимолетным, и Пиппин не успел его осознать. А бремя долга оказалось слишком тяжёлым, и маленькие ручки хоббита никак с ним не справлялись. Пиппин мог лишь смотреть, как его капитана отправили на смерть, а потом, тяжело раненым, принесли назад. Его бесполезная вахта тянулась, и ей не было конца, а Денетор источал отчаяние, точно так же как и первый ярус в городе, охваченный огнём. В конце концов даже в величественной цитадели стало душно и начало по-настоящему разить отчаянием.

Пиппин был оруженосцем, и он поклялся в верности окаменевшему повелителю обречённого города, которому ничего не оставалось, как умереть. Гордые серебристо-чёрные цвета, которые носил Пиппин, опутали его с такой же жестокостью, как и путы Углука.

Дни обернулись кошмаром, который всё никак не хотел заканчиваться: он просачивался сквозь кожу, пробирался до самых костей и оседал тяжестью в груди. Это ощущение не прошло даже тогда, когда Фарамир открыл глаза, а Мерри, пошевелившись, улыбнулся, пробудившись в светлых Палатах Врачевания.

Через какое-то время великие капитаны заперлись, чтобы обсудить происходящее, а холод по-прежнему пронизывал Пиппина до костей. Осада уже давно закончилась, а дым, заволакивающий небо, исчез. Вот только холод так и остался внутри, словно сильный лиловый синяк. Такого холода Пиппин не испытывал, даже когда Денетор поддался безумию, а Рат Динен охватил пожар.

Когда стало ясно, что армия с запада отправится к Чёрным Воротам, а он поедет с ней, Пиппин понял, что сил бояться у него больше не было. И всё же бремя рока давило, и с каждым пройденным метром идти было всё тяжелее и тяжелее. Его ничуть не радовало то, что все остальные тоже шатались под этой тяжестью. Легче стало только тогда, когда Пиппин подошёл к концу этой невероятно тяжёлой дороги, хотя он знал, что в конце их ждала только смерть.

Пиппин не знал, могут ли ужас и горечь теперь уже тронуть его сердце (хотя стоило ему увидеть мифриловую кольчугу Фродо, блестящую в ужасных руках подручного Тёмного властелина, как он понял, что ещё как могут), но, если и так, ему стало легче принять тень, которая, снова появившись над головой, попыталась заставить его окоченеть. Фродо погиб в мучениях, как, наверное, и бедный верный Сэм, а сам Пиппин, всеми позабытый, умрёт здесь, далеко-далеко от милой его сердцу зелёной травы, растущей в Хоббитании.

Но тёмный коготь ночного кошмара не дал ему упасть, и в глубине души Пиппин был рад. Благодаря железной хватке он хотя бы не опозорит ни себя, ни свой народ, даже если это будет уже не важно. Всё хорошее в мире подходило к концу.

На волю вырвался прилив, грозящий захлестнуть их всех. Князь Имрахиль что-то кричал. Пиппин, запоздало вспомнив об этом, достал меч.

На мгновение он понял, что стал совсем не таким, каким был раньше. Пусть и ненадолго, но Пиппин перестал таскаться за всеми хвостом и взял инициативу в свои руки. Он позаботился, чтобы бедняге Мерри оказали помощь: в кои-то веки с последствиями выходки пришлось справляться не Пиппину. А ещё он пришёл на выручку капитану, как и обещал, клянясь в верности. Этого удивительного прилива самоотверженности в груди хватило, чтобы позвать тех, кто мог справиться с ситуацией лучше него. В конце концов сам Пиппин был всего лишь хоббитом, да ещё и несовершеннолетним. Он был не готов к такому бремени. Хватит уже и того, что он заслужил покой.

Впрочем, время ещё не пришло. Нужно было сосредоточиться перед последней бесплодной попыткой. Кричащая толпа приближалась к маленьким холмикам на западе, а Пиппину казалось, что его одежду подбили свинцом. И всё же он высоко вскинул голову, стоя под разрушенным небом, и шагнул вперёд. Рядом с ним упал Берегонд, и Пиппин высоко вскинул меч из могильника, сопротивляясь яростному гневу и жестокости.

Умирать было больно, но, как ни странно, перед тем как его окутала темнота, Пиппин снова почувствовал себя самим собой.

Высоко на стене цитадели, смотря на север, маленькая фигурка хоббита в чёрно-серебряном спокойным летним утром тихо стояла на посту. Он выпрямил плечи и спину под ливреей, неся дозор с неусыпным вниманием. Впрочем, почти ничего не менялось, разве что его овевал ветерок, колышущий знамёна во внутреннем дворе.

За спиной цвело молодое деревце. Внизу виднелись шрамы, оставшиеся после войны: они были так далеко, что их можно было легко прикрыть маленькой ручонкой.

На плитах пола раздались шаги. Пиппин не стал поворачиваться. За теми, кто приходил во внутренний двор и уходил из него, должны были следить другие охранники. Впрочем, он, заинтересовавшись, слегка повернул голову в крылатом шлеме, когда прохожий пошёл не направо, к воротам, а к нему.

— Если это ты, Гэндальф, — сказал Пиппин в пустоту, — знай, что я дежурю до четвёртого звонка и уйду отсюда, только если ты передашь мне приказ от капитана.

— Как меня только не называли, но с волшебником ещё не путали.

Пиппин ахнул и тут же повернулся.

— Го… господин Фарамир! — воскликнул он, опустившись на колено.

Князь Итилиена рассмеялся, хотя в его голосе не слышалось насмешки.

— Надеюсь, ты не расстроился, что к тебе пришёл я, а не Митрандир, — сказал он, пытаясь говорить серьёзно, однако в его глазах плясали весёлые смешинки.

Не дав Пиппину прийти в себя, Фарамир поднял его на ноги. Рука у него была сильной и тёплой.

— Нет, что вы. Конечно, нет, — запинаясь, пробормотал Пиппин, радуясь как никогда нащёчникам, которые, как он надеялся, скрывали румянец. — Гэндальф уже не так ко мне придирается, как раньше, но, кажется, он не знает, как относиться к тому, что я несу службу в рядах стражи. Гэндальфа это смущает, особенно когда он хочет дать мне какое-то поручение.

Фарамир кивнул, как будто Пиппин сказал что-то очень умное.

— Я понимаю, как это сложно — противиться воле волшебника, но цитадель благодарит тебя за добросовестную службу, мастер Перегрин.

— Это честь для меня, милорд, — поклонился Пиппин, не зная, как справиться с этой непривычной застенчивостью. — Хотя, конечно, нести службу на стене — это самое обычное дело, особенно по сравнению с…

Пиппин соображал не так быстро, как говорил, но когда он всё понял, то больно прикусил щёку изнутри, чтобы не разболтаться ещё больше.

— По сравнению с чем?

На мгновение Пиппину очень захотелось солгать. Можно было сделать вид, что он хотел упомянуть бой у Чёрных Врат, скопировав показную удаль и вызывающее поведение некоторых людей из казармы. Вот только, несмотря на то что их звонкие голоса звенели в зале, сами слова, обрываясь и покрываясь трещинами, казались ломкими, как шифер. Пиппин не выдержит, если и его голос станет таким же. Может, у него и получится отшутиться (собственно, с друзьями-хоббитами он так себя и вёл порой), но Пиппин знал, что дурачиться в разговоре с Фарамиром не может, во всяком случае когда они говорят на эту тему.

— По сравнению со спасением ваших людей, — с несчастным видом закончил Пиппин, не зная, как выкрутиться. — От… от крылатого ужаса… когда вы отступали из Осгилиата.

Фарамир в ответ как-то странно взглянул на Пиппина. Взгляд у него был пронзительным, как у Арагорна, когда у него было что-то на уме, или у Гэндальфа, который всегда так смотрел. Что же касается Фарамира, он, скорее, удивился, чем рассердился. Пиппину даже показалось, что у него печальный взгляд, но потом он посчитал, что ошибся.

— Мне сказали, — тихо и отчётливо произнёс Фарамир, — что тебе я обязан жизнью.

— Ой, — выдохнул Пиппин.

К этому разговору он не был готов. Хоть Пиппин и вспомнил то, что, должно быть, до сих пор причиняло боль его господину, но эти непрошеные воспоминания были, как ни странно, не слишком отчётливыми. Он помнил огонь и охвативший его ужас, но так, как будто это случилось давным-давно: то ли он услышал эту историю в таверне, то ли сам представил её, что-то прочитав.

Несмотря на глухой рев, нарастающий внутри, Пиппин старался не нервничать. Воспоминания о пережитом кошмаре угрожающе нависли над ним, но через несколько жутких долгих мгновений неохотно отступили, так и не исчезнув полностью.

Фарамир как будто почувствовал, что тревожит его собеседника, и сам уловил отголосок воспоминания. Повернувшись, он взглянул на полосу Андуина, видневшуюся вдалеке и сверкающую под ярким июньским солнцем.

В тишине, повисшей между ними, доносились звуки с нижних ярусов. Город исцелялся: слышались пение птиц, детский смех, женские голоса и порой обрывки песен.

«Как странно, — отстранённо подумал Пиппин, — что ничего этого не было в городе, когда я полюбил его».

Впрочем, нельзя сказать, что он отдал сердце именно Минас-Тириту. Скорее, дело было в мимолетной искорке, хранившей частицу города, которую он увидел во взгляде Фарамира; в ослепительной мечте, которую не могла омрачить ни тьма, ни невероятная усталость, ни боль.

Прошла минута, а может, и целый час, и только потом Фарамир вздохнул и отвернулся от Пиппина. Казалось, что в глазах у него застыла печаль, но можно было прочесть и какие-то другие чувства: например, доброту и любовь. Точно так же на них с Мерри смотрел Боромир на дороге в Эрегионе.

Пиппин, которого и так переполняли эмоции, почувствовал, что ещё немного, и он расплачется.

— Мастер Перегрин, мне неизвестно, что происходило, пока меня мучила лихорадка, а я блуждал во власти тёмного кошмара, но после возвращения армии с Кормаллена мне удалось наконец поговорить с Митрандиром. Я знаю о той храбрости, которую ты проявил, несмотря на безумие, охватившее моего отца.

Он говорил с такой добротой, как будто это Пиппина надо было утешать, а не самого Фарамира, пережившего такую беду.

— Пиппин.

Фарамир точно не этих слов от него ждал.

— Прошу прощения?

Пиппин несколько раз сглотнул, пытаясь справиться с подступающими слезами, потом снял шлем и засунул его под мышку. Он и так уже испортил всё что мог, так пусть ему хотя бы будет удобно.

— Так меня зовут, — хрипло пояснил он, приглаживая волосы свободной рукой. И так сойдёт. — Мастером Перегрином меня зовут в Тукборо, когда по-настоящему злятся. Я не князь, в отличие от вас, уж простите великодушно. Я не нёс кольцо, не убивал призраков и не совершал великих дел. Это Берегонд вас спас. Берегонд и Гэндальф. Я никак не могу сказать, что поступил храбро. Я был всего лишь мальчиком на побегушках. Точно так же мог поступить Бергиль или кто-то другой из ребят. Может, они бы даже порасторопнее оказались.

— Значит, Пиппин.

Странно было слышать, как в голосе человека, произнёсшего его имя, смешались одновременно весёлые и печальные нотки. Бродяжник, когда они путешествовали вместе, порой так же грустил, а Боромир радовался. У Фарамира же хватало и того, и другого. Пиппин не мог заставить себя отвернуться, хотя искорка смеха в глазах Фарамира исчезла, а взгляд стал пристальным и серьёзным.

— Признание чужих заслуг, которые помогли прийти к цели, — это знак благородного сердца, но не стоит отвергать и свои достижения. Когда отчаяние охватило моего отца, рядом с ним были и другие люди, и всё же никому из них не хватило мужества, чтобы остаться и следить за происходящим, как это сделал ты. Слуги слепо повиновались ему, ты же… — На мгновение Фарамир прервался, а когда он продолжил, его речь была очень тихой. — Мы встретились всего за несколько дней до случившегося и, наверное, лишь парой слов обменялись в тот ужасный вечер. И всё же ты рискнул всем ради того, чтобы спасти меня. Хотелось бы мне знать почему.

Честно говоря, поверить в это было сложно. Пиппин был не из тех, кто чересчур много размышляет о своих поступках или тратит времени на чистосердечные признания. Сначала ему показалось, что это невероятно глупый вопрос. Не в том дело, что он действовал, не раздумывая над последствиями, хотя, вообще-то, так и было: Пиппин редко размышлял над своими действиями во время похода и в целом за всю свою короткую жизнь. Дело в том, что в этом вопросе не было смысла. Его расспрашивали о том, что он сделал, но на этот раз, в отличие от практически всех своих поступков, Пиппин совершенно не сомневался в своём выборе, и ему не хотелось отвечать. Вот только его спрашивал Фарамир. Несмотря на то что они вели самый обычный разговор, кажется, Пиппин всё равно был не в силах отказать капитану в просьбе.

— Я и сам не знаю причины, господин, — сказал он, и в голосе его слышалась беспомощность. — Я почти не помню, что тогда происходило. Было невероятно темно, но я понимал, что не могу просто стоять в стороне и ничего не делать. Приближался конец света, а вы очень храбро сражались на поле боя. Даже если уже было нечего терять, я не понимал, зачем кому-то выполнять работу врага вместо него.

Фарамир выслушал Пиппина, смотря на него задумчиво и серьёзно.

— Значит, ты поэтому отправился в поход с войском?

— В конце концов, — едко отозвался Пиппин, не на шутку сердясь из-за того, что его упорно пытаются поставить в непривычные ему условия, — я принёс присягу и стал стражем цитадели.

На губах Фарамира мелькнула улыбка, хотя Пиппин был слишком дерзок и не заслужил этого.

— Король призвал тебя, и ты повиновался, — понимающе сказал Фарамир.

Пиппин вдруг отчётливо вспомнил Бродяжника в Палатах Врачевания. Он и в самом деле звал тогда, и Фарамир откликнулся, хоть и находился на краю гибели. Легко можно было сравнить ситуацию Пиппина с тем, что произошло в Палатах, и остановиться на этом. В конце концов, здесь даже была частичка правды. Но раз уж они начали разговор, ему стоило всё сказать так, чтобы этот удивительный человек его понял. Пиппину вдруг показалось, что это очень важно.

Поэтому он резко мотнул головой, сердясь, что не умеет объяснять. Фродо бы наверняка нашёл что сказать, Мерри — тоже. И, может быть, даже Сэм привёл бы какие-нибудь присказки, подобающие садовнику. Вот только никого из них здесь не было, и говорить Пиппин мог только своими словами.

— Нет. То есть я, конечно, не мог отказать Бродяжнику, ведь он был таким могущественным, но… несмотря на то что опять светило солнце, всё равно было очень темно, и казалось, что скоро обязательно настанет конец. И я подумал, что, если мне суждено умереть, то лучше хоть что-то изменить под конец.

— Вот оно что. — Последние искорки смеха пропали. Теперь Фарамир смотрел серьёзно, и Пиппин, по-прежнему пригвождённый его взглядом, переступил с ноги на ногу. Уж очень ему было неуютно. — Мне знакомо это чувство, возможно, даже лучше, чем тебе кажется.

— Но вы же капитан Гондора!

— Это правда, Пиппин. — Фарамир, который был довольно высоким, опустился на колени, но почему-то это походило на оказание уважения, а не на уступку. Теперь их глаза были вровень, и Пиппин машинально выпрямился. — Даже самые отважные капитаны, к которым я себя никогда не относил, командуя самыми дерзкими вылазками, в которых я не принимал участия, в глубине души знали: за все эти долгие годы, пока длилась война, они не нанесли ни одного серьёзного удара несчитанным силам врага. Тень нависала всё выше и выше, а у нас был только один выбор: всё бросить и сдаться на её милость или же попытаться изменить хоть что-то, пусть и незначительно, в те времена, которые нам выпали.

Теперь уже просто так нельзя было отвернуться.

— А вы, господин? — вместо этого почти тут же спросил Пиппин.

— Пожалуйста, зови меня Фарамиром.

Пиппин моргнул и почувствовал, как улыбка растягивает его губы.

— Значит, Фарамир, — сказал он, изо всех сил пытаясь скопировать тон гондорца.

В ответ Фарамир громко весело рассмеялся, а когда замолчал, то был уже не так серьёзен. Ободрённый этим, Пиппин снова попытался задать свой вопрос, на этот раз не с таким пафосом. Всё равно подобный тон ему не подходил.

— А вы, Фарамир… эти незначительные перемены… учитывая всё происходящее, они хоть как-то влияли?

— Влияли, — тут же ответил Фарамир тихо, но с такой уверенностью, что Пиппин снова моргнул. — Имеет значение то, как мы встречаем свой конец, и не важно, что мы живём дальше. Мы отказались сдаться на милость тьме, и это знание всегда будет в наших сердцах. Теперь мы смотрим на тех, кого защищали, и знаем, что отдали им должное. Разве ты не чувствуешь этого?

С тех пор как он открыл глаза, что само по себе было чудом, и, увидев вокруг светлое укрытие из деревьев, почувствовал приятный запах весны в Итилиене, Пиппин изо всех сил старался не смотреть туда, где его сердце омрачила тень с первого же часа осады. Теперь же, услышав вопрос Фарамира, он заглянул в своё сердце, желая снова увидеть её и только потом вспомнив свой страх. Пиппин понял, что сумел преодолеть его, и вместо кошмара, который охватывал его, утаскивая на дно, теперь там оказался… не то чтобы это был свет — скорее, некоторая лёгкость.

Пиппин никогда не забудет ужас, сжимающий его своими когтями, но теперь у него были и другие воспоминания. Он помнил, как проснулся рядом с Мерри, держа его за руку. Помнил Бергиля, который, плача, бросился в объятия отца у больших ворот Минас-Тирита, выстроенных на скорую руку. Помнил выздоровевшего и окрепшего Фарамира. Он отдал Бродяжнику скипетр наместника, а на лице у него были написаны любовь и восхищение.

Два хоббита вместе с кольцом прошли к самому центру Роковой горы, ещё один ранил Короля-чародея, благодаря чему его смогли прикончить. Пиппин же ничего такого уж значительного не совершил, но кое-что он всё-таки сделал, и это было не напрасно.

Тут что-то привлекло его внимание, и Пиппин, не успев ничего сказать, обернулся и окинул внимательным взглядом обширные земли за пределы Минас-Тирита. Они едва были заметны за плечом Фарамира, по-прежнему стоящего на коленях.

Пиппин так увлёкся, что, обойдя его, подошёл к стене и наклонился. Раздражённо выдохнув, он бросил шлем и, встав на маленькую встроенную скамеечку, прижал руки к верху каменной стены, отшлифованной временем. Перегнувшись через неё и не думая об опасности, Пиппин, ещё немного понаблюдав, указал рукой вперёд.

— Смотрите: что это там, на северной дороге? Они ещё далеко, но это явно путники. Интересно, не их ли ждёт Бродяжник. Может, это посланцы из Рохана? Сколько пыли поднялось. Недаром они так хорошо видны и как будто сверкают.

Фарамир поднялся и проследил за взглядом Пиппина.

— Отлично подмечено, — сказал он, а потом длинной рукой заслонил глаза от разгорающегося утреннего света. — Хотя на пыль не похоже. Смотри, как она приятна для глаза, да и ветер её совсем не колышет. Беги же к королю! Пусть он знает, что твои старания принесли плоды.

Пиппин спрыгнул со скамейки и нагнулся за шлемом. Он догадывался, что это за отряд, и очень обрадовался их появлению. И всё же Пиппин ушёл не сразу. Ветер взъерошил ему волосы, как будто кто-то любяще провёл по ним рукой.

— Фарамир?

Князь Итилиена наклонил голову. Пиппин смотрел на его тёмные волосы, светлые глаза и такое печальное, но при этом доброе лицо.

— Да, Пиппин?

— Я мало что здесь знаю и не могу сказать, кто из капитанов самый отважный, хотя, возможно, в этом вы уступаете Боромиру. И уж точно я не знаю ничего ни о каких вылазках. Но я всё равно думаю, что вы лучше всех, даже князя Имрахиля со всеми его рыцарями в сверкающих доспехах. — Поняв, что он говорит, Пиппин тут же закрыл рот и снова натянул шлем на голову. И всё же он не сдержал улыбку при следующих словах: — Даже если мнение нахального хоббита ничего не стоит.

И он ушёл, радуясь тому, что Фарамир удивлённо рассмеялся в ответ. Даже если Пиппин снова стал мальчиком на побегушках, это уже было неважно. Всё-таки он, друг короля, принесёт ему важную новость, и это хоть что-то да изменит.