В пять тридцать по четвергам (гет)

— Севе…

— Молчи, только молчи, — он положил ладонь на её губы, заглушая любые звуки, выгнулся, чувствуя дрожь приближающегося оргазма, и закрыл глаза.

— Северус… — всё же прошептала она, стоило ему откатиться в сторону и лечь на спину. Он тяжело дышал, слушая, как пульсирует его кровь, разнося по телу удовольствие.

— Я же просил, молчи, — он прижал её к себе теснее, зарылся рукой в шелковистые рыжие волосы, вдыхая аромат духов, которые он создал специально для неё, затем повернулся на бок и медленно провёл рукой по влажной коже лежавшей рядом женщины. Шторы были задёрнуты, и в этом благословенном полумраке всё выглядело не совсем так, как было в реальности.

— Мне пора… — Снейп встал, оделся, вытащил из кармана сюртука фиал, поставил его на прикроватную тумбочку и не говоря больше ни слова и не оборачиваясь, ушёл.

Шагая по Восточному Лондону, он ёжился от ледяного мартовского ветра. Какого драккла он решил пройтись, словно на улице лето или словно он действительно любит гулять? Ответ был настолько очевиден — ему не хотелось возвращаться домой — что Северус поморщился, гоня мысли прочь. Он миновал станцию подземки, из которой нескончаемым потоком текли усталые люди, свернул с многолюдной Майл-Энд-роуд в Майл-Энд-парк и пошёл быстрее, подгоняемый ветром. Слева чернел Риджентс-канал, справа, сквозь ажурную вязь чёрных ветвей, тёплым огнём горели окна жилых домов.

На узкой тропинке, идущей вдоль канала, он чуть ли не лоб в лоб столкнулся с девушкой: свет фонаря высветил веснушчатое лицо и медные локоны, выбивающиеся из-под шапочки. Северус посторонился, позволяя девушке пройти, и зашагал дальше, едва отметив сходство с той, кого он только что оставил в номере отеля. И, скорее, не встреча, а осознание собственного равнодушия к другим женщинам, похожим на Лили, заставило его замедлить шаг.

Северус свернул в сторону Уайтчепела. Тропа, как и сам канал, стала ещё уже, и Северус остановился, глядя на чёрную воду. До арки моста, на котором он вот так же стоял в канун Дня всех святых полгода назад, оставалось несколько метров. Было так странно вспоминать, что он действительно был готов свести счёты с жизнью: выпить собственноручно приготовленное зелье и упасть в чёрную воду, чтобы пропасть навсегда.

В конце войны он здраво оценивал свои шансы выжить как очень и очень невысокие, его беспокоило только одно — успеет ли он передать Поттеру воспоминания. Северус предпочитал не думать, что будет, если он всё-таки сумеет обмануть судьбу и останется жив, потому что не хотел этого абсолютно. В его душе теплилась надежда: за гранью у него будет шанс увидеть Лили и если не остаться с ней навек, то хотя бы попросить прощения. Но, видимо, даже этого он был недостоин. Умирая на полу Визжащей хижины, он на мгновение поверил, что она рядом, пока разум безжалостно не развеял иллюзию: это был её сын, его глаза. Лили не пришла к нему…

И будто всех этих тяжёлых, лишённых какой-либо радости лет было мало — его спасли, вернули в мир живых, к которому он себя давно перестал относить. Потянулись безрадостные дни — он был жив, он мог чувствовать боль, бесконечную боль от укуса Нагайны, и не мог ничего сделать, чтобы её унять. Но всё проходит: боль сперва стала терпимой, потом почти стихла. Его выписали, объявили героем и предпочли забыть. Шеклболт самолично взял у него показания в больнице, просидев в палате весь день, и клятвенно заверил, что его воспоминания пока хранятся в надёжном месте, а как только закончатся слушания, будут уничтожены.

Северус хмыкнул, вспоминая то время, и медленно направился к мосту.

После выписки из Мунго он узнал, что ему назначена достаточно большая пенсия, чтобы позволить себе не работать. Через пару недель он осознал, что в довесок к деньгам получил уйму свободного времени и теперь не знает, куда его деть. Сентябрь выдался холодным и дождливым, и не оставалось ничего, кроме как весь день сидеть у окна в кресле и читать. Еще через неделю он едва не ополоумел, а через месяц впал в апатию. В середине октября он со всей очевидностью понял, что жить ему незачем. Его навещали только совы, принося «Ежедневный Пророк» и какие-то письма, большинство из которых он выбрасывал, не читая. Однако одно письмо он всё же открыл и тут же пожалел об этом: его просили помочь, но едва увидев, кому именно требовалась помощь, Северус выкинул письмо в камин, пробормотав: «Ни за что больше!» Он уже тогда мог предположить, что написавший письмо просто так не отстанет, но решение, вызревающее несколько недель, делало все эти размышления ненужными.

Ко Дню всех святых письма от того же отправителя совы стали приносить ежедневно, но Северус с полнейшим безразличием отправлял их обратно. Он готовился уйти и не хотел делать это в родительском доме. Он вообще не хотел, чтобы от него осталось хоть что-то, хотел сгинуть, пропасть окончательно. Если у него и были сомнения, то их подпитывало только одно — а что если, перейдя за грань, он так и не встретит Лили? Она никогда не приходила к нему во снах, даже когда, мечась по койке в Мунго, он был на грани жизни и смерти… И всё-таки он решился. Символично было шагнуть в чёрную воду в день смерти Лили. Восточный Лондон, парк, чёрный канал представлялись ему идеальным местом. Если его и найдут, то решат, что это какой-нибудь бомж или пьяница, похоронят за счёт короны и забудут.

Но, стоя над водой на этом самом месте и держа в руках фиал со смертельной отравой, он никак не мог сделать последний шаг. Лондон был наполнен шумными, весёлыми, радостными людьми, которые так упоённо праздновали жизнь! И Северус со всей ясностью осознал, что Лили бы не поняла его поступка, обозвала бы трусом, которому дали второй шанс, а он его так бездарно упустил. Он вылил отраву и отправился домой с гудящей головой и гнилостным ощущением, что любой его поступок не способен привести ни к чему хорошему.

На ступеньках дома его поджидали. Она сидела, подперев голову руками, и с грустью смотрела на одинокие снежинки, летящие над Коуквортом: днём было тепло и солнечно, но к ночи ощутимо похолодало. Как приличный человек, он должен был пригласить её войти внутрь, но он только кинул: «Убирайся!», вошёл в дом и закрыл дверь.

Она пришла через пару дней, а потом снова и снова. Она действительно думала, что если он игнорирует её письма, то не сможет игнорировать её саму?

К концу ноября она стала приходить ежедневно, он смотрел на неё из-за неплотно задёрнутой занавески, раздражался, что она сидит на ступенях у двери, но не открывал. Но однажды она всё-таки умудрилась подловить его и наставила палочку.

— Не лучший способ заставить человека выполнить твою просьбу, — усмехнулся Северус, подходя к ней ближе, пока палочка не уткнулась ему в грудь.

— Выслушай, и я уйду, — пообещала она, сводя брови. Трагизм момента портили её клацающие от холода зубы — в такую погоду даже согревающие чары помогали слабо.

— Говори, — устало выдохнул он, надеясь, что она и правда выскажется и уйдёт.

— Мне нужно зелье Анимус Редукс. Мне сказали, что сварить его может тот, кто стоял по ту сторону…

— Анимус Редукс? — он покачал головой. — Пусть Поттер варит. Он же у нас избранный и может все!

— Мы пробовали, — она убрала палочку, и её плечи поникли. — Ничего не вышло. Один зельевар сказал, что важны нюансы…

— Нюансы! — он обошёл её и отпер дверь. — Поищи кого-нибудь ещё.

Он не собирался думать ни о посетительнице, ни о её проблемах, но на следующий день достал с полки старую книгу о редких зельях и погрузился в чтение. «Анимус Редукс» был зельем возвращения к себе для тех волшебников, которые были прокляты и угасали, не желая бороться за жизнь. Зелье помогало зажечь в их душах искру света, вытянуть из тоски и печали и даже вернуть из магической комы. Как ни странно, оно не требовало ни каких-то чрезмерных усилий во время приготовления, ни редчайших ингредиентов — всё, ну, или почти всё можно было купить открыто в лавках Косой аллеи или, в крайнем случае, в Лютном. Дело было в другом. Как не все видели фестралов, так не каждый зельевар, даже очень искушённый, мог сварить это зелье, если сам не пережил смерть; но и неопытному зельевару, пусть даже заглянувшему за смертельную завесу, оно тоже было не под силу. А ещё зелье было необходимо модифицировать в зависимости от того, кому именно оно предназначалось — работа была долгой и кропотливой. Сварить зелье один раз может быть смог и Поттер, но делать это на постоянной основе — определённо нет. Становилось ясно, почему его преследовали сначала письмами, потом частыми визитами; странно, что его порог не обивал сердобольный Поттер с товарищами и весь Орден Феникса в сборе. Видимо, все остальные, кроме очень оптимистичной и очень влюблённой дурочки, решили, что даже это зелье не поможет тому, кто жить не очень-то и хочет. Северус был с ними заочно согласен и совершенно не горел желанием помогать.

Само собой, выглянув в окно ближе к вечеру, он увидел всю ту же упрямую, невыносимую нахалку. Она опять сидела на ступеньках и мёрзла — ветер был ужасный.

— Я не буду варить это зелье, — сказал он, чуть приоткрыв дверь.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста! Я больше так не могу. Он… он жив, он рядом, но не с нами, не со мной. У него совершенно пустые глаза. Представляешь, я тут подумала, что лучше бы он… умер. Нет, я этого не хочу, просто…

— Иди домой, — пробормотал он, захлопывая перед её носом дверь.

Она пришла опять. На этот раз она набралась наглости и стала стучать! В какой-то момент ему стало интересно, насколько её хватит. Но он сдался первым, когда она стала кричать осипшим на ветру голосом:

— Я знаю, знаю, что ты пережил! Я видела твои воспоминания! Ты не можешь быть мудаком до такой степени! Ты же умеешь любить! Ты понимаешь, как это страшно — терять!

Он затащил её в дом, приставил палочку к сонной артерии и навис над ней, прошипев: «Я жду объяснений!»

Она выкрала его воспоминания. Те самые, которые должны были хранились в очень надёжном месте. От одной мысли, что кто-то видел их, кроме Поттера и Шеклболта (уже от одного этого можно было бы свихнуться), к горлу подкатила тошнота.

— Я готова на всё, — всхлипнула эта чёртова нахалка, явно пытаясь вызвать жалость. Но в тот момент кроме ослепляющей злости он ничего не чувствовал.

— А мне ничего ни от кого не надо! — проревел он ей в лицо и снова выставил за дверь, пообещав проклясть, если она явится снова.

Ярость клокотала в груди и через час, и через два после того, как он её прогнал. У него тряслись руки, когда он наливал себе чай. Ему пришлось вцепиться в столешницу — старая, давно растрескавшаяся доска хрустнула, чашка с чаем упала на бок, и Северус в порыве гнева швырнул её об стенку и почувствовал, что совершенно вымотан, но при этом парадоксальным образом впервые за долгое время чувствует себя живым.

Всю следующую неделю мысли об «Анимус Редукс», как и мысли о том, что к нему больше никто не приходит и не донимает, обещали свести его с ума. Да ещё внутренний голос, пока тихо, но уже напевал, что он имеет отличную возможность для мести за то, что эта невоспитанная нахалка влезла в его воспоминания, и будет болваном, если этой возможностью не воспользуется.

И он написал письмо: парой намёков обозначил, что подумал и, возможно, возьмётся за приготовление зелья, назначил встречу и… отменил её в последнюю минуту, испытывая странное удовольствие. Он поступил так ещё несколько раз: писал, что уже готов закупить ингредиенты, а в следующем письме грубо отказывался от своих обещаний, назначал встречи, отменял их или просто не являлся. И не открывал дверь, если она приходила сама.

Он уже принял решение — он сварит это зелье, и теперь решал, что будет достойным ответом на её обещанное в запале: «Я готова на всё!». В конце концов, когда закончилась новогодняя кутерьма и минул никому не интересный день его рождения, он пригласил её к себе и, стоило ей переступить порог, тут же обездвижил и вломился в её разум, не испытывая никаких сомнений. Он не хотел найти или увидеть что-то особенное, но ему хотелось для начала сравнять счёт. О, он получил сполна! Он видел, как она страдала когда-то, как не понимала, почему её отталкивают. Он видел, как её любовь уничтожала её личность, меняла и ломала её. И потом вдруг всё волшебным образом изменилось, и она всё-таки получила свой кусочек счастья, снова расцвела и похорошела, пока последняя битва не превратила того, кого она так любила, в живого мертвеца. Теперь для неё начался новый круг ада: даже когда её любимый оживал, он превращался не в заботливого мужа и отца, а в агрессивное и злобное существо.

Северус вынырнул из её разума и посмотрел в глаза. Она злилась, конечно же, злилась. Никому и никогда не нравилось ковыряние в голове.

— Ты мне задолжала, не так ли? Хочешь напасть — только попробуй, а потом проваливай и не возвращайся, но если хочешь получить зелье — слушай, — сказал он тихо. Она опустила веки, демонстрируя покорность, и только тогда он снял заклинание недвижимости.

Впервые они говорили нормально, сидя друг напротив друга в креслах рядом с пылающим камином. Правда, чаю он гостье не предложил. Она сидела, сложив руки на коленях и сосредоточенно глядя на него, мало похожая на ту девушку, которую он знал, но выглядела спокойной и собранной, и если бы он не покопался в её голове, то и не подумал бы, что она до чёртиков устала, вымоталась и едва держится. Впрочем, какое ему было дело до её состояния?

— Зелье сварить нетрудно, проблема — скорректировать состав и пропорции, — сказал он после паузы, сочтя, что достаточно её помучил. — Я не знаю, сколько на это уйдёт времени. Мне потребуется вся информация от целителей, какая есть, и подробное описание его состояния от тебя. Проведешь нужные тесты, я научу. Соберёшь кровь. Закупишь ингредиенты и пришлёшь мне. Ничего особенного не понадобится, да и друзья помогут, так?

Она кивнула. Северус прищурился, снова выдержав томительную паузу.

— Теперь о моих условиях... Или твои слова «готова на всё» были лишь фигурой речи?

В её глазах вспыхнул страх, и Северус с трудом подавил желание усмехнуться.

— Готова, — сказала она тихо, но твёрдо. — Что тебе надо?

— Надо? — вот теперь он улыбнулся, оскалившись. — Мне не надо, но я этого хочу. Я хочу Лили, — произнёс он.

— Но ведь… — она запнулась, когда понимание пришло к ней. — Оу… Но…

— Так ты готова? Тебе действительно нужно это зелье? Если нет — где дверь, ты знаешь. И я тебя не держу, — он откинулся на спинку кресла, не сводя с неё глаз.

Минуту или две она сидела, отрешённо глядя в огонь, думая. Он уж хотел выставить её, когда она всё же отмерла.

— Хорошо, но… Где? Здесь и… как часто? То есть…

— Какое красноречие! — не удержался он, снова подаваясь вперёд. — Через две недели в четверг. В пять тридцать. Отель «Трэвелодж», недалеко от Чембер-стрит. Найдёшь — это Восточный Лондон. Номер на моё имя. Придёшь и будешь делать то, что я скажу, будешь выглядеть так, как я скажу. Никаких разговоров — я не хочу слышать твой голос. Не надейся, что я буду делать вид, будто ты что-то для меня значишь. Если решишь не приходить — зелье не получишь, если решишь опоздать — я вылью его в раковину. Если решишь со мной спорить…

— Не получу зелье, — сказала она глухо. — Я поняла. Послушай, но зачем…

— Если будешь задавать вопросы, зелья ты тоже не получишь. Срок — пока не добьёмся результата. Возможно, тебе очень повезёт и всё прекратится после одной встречи, а может, и нет. И мне плевать на твои обстоятельства. Каждый четверг в пять тридцать ты должна быть в номере этого отеля. Так что? Ты готова на всё?

Она кивнула медленно, скорбно поджав губы.

— Я хочу Лили, — сказал он с нажимом, прежде чем закрыть за ней дверь.

В отель, который он приметил ещё когда скитался по Лондону в поисках уединённого места для сведения счётов с жизнью, он прибыл чуть заранее. И улица, и сам отель выглядели чуть затрапезно, но вполне чисто. В стандартном номере, кроме большой кровати, стояли стол и пара стульев, на стене висела картина с каким-то абстрактным невнятным рисунком, в углу прилепился маленький телевизор. Северус посмотрел в окно, размышляя, не зря ли всё это затеял. Он думал, что испытает хоть что-то, отдалённо напоминающее торжество, но не чувствовал ровным счётом ничего.

В дверь постучали.

— Открыто, — выкрикнул он, с трудом сдерживая себя от немедленного бегства.

Скрипнула ручка… Будто бы время сжалось или схлопнулось. Северус с трудом удержался на ногах, глядя на вошедшую женщину: она замерла, позволяя рассмотреть себя. Лили. Его Лили. Всегда Лили. Он отчётливо помнил это платье с пышными у запястья рукавами, пёструю жилетку — в конце семидесятых это был, кажется, писк моды. Северус помнил эти веснушки на носу, блеск зелёных глаз, рыжие локоны. Только Лили никогда не смотрела ни на кого с таким страхом.

— Я не кусаюсь, — сказал он отрывисто, отчаянно пытаясь скрыть странное чувство, овладевшее им, — какую-то дикую смесь благоговения и желания причинить боль. — Войди уже наконец, — он чуть повысил голос, и Лили, кивнув, вошла. Ах да, он же просил её молчать.

Он обошёл её, не дотрагиваясь, будто боялся, что от прикосновения она исчезнет. Густые волосы медной волной падали на спину — он коснулся их с трепетом, пропустил сквозь пальцы, любуясь, как играет на завитках отблеск заходящего солнца, заглянул в зелёные глаза, мучительно выискивая в их глубине хоть какие-то признаки приязни, и, конечно же, ничего такого не увидел.

— Ты действительно боишься? — спросил он тихо. Он увидел возмущение на её лице — это было больше похоже на настоящую Лили. — Тебе противно?

Северус ожидал, что она кивнёт тут же, но она задумчиво склонила голову к плечу. Пока ещё не противно, пока ещё…

Он выставил фиал на стол.

— Через неделю в пять тридцать. И напиши, что будет после приёма зелья, я скорректирую состав по необходимости. Ты поняла?

Она кивнула, совершенно чужим жестом поправляя волосы. Северус на секунду будто потерял ощущение реальности и испугался этого: где он был, с кем разговаривал?

Он вышел, не оглядываясь.

Через два дня, получив от неё письмо с тщательным и подробным отчётом о состоянии больного после принятия «Анимус Редукс», Северус поправил рецепт и приступил к изготовлению. Последний ингредиент — чешуйки радужного питона, собранные в полнолуние, позволяли усилить связь пациента с этим миром. Рука Северуса застыла над котлом. Можно было добавить на несколько чешуек меньше и быть уверенным, что состав обязательно придётся дорабатывать ещё. Северус удивился своим мыслям и сделал всё точно по рецепту.

Встреча в следующий четверг была ещё более неловкой. Они оба нервничали, и Лили была совсем не похожа на саму себя. «Ничего не выйдет, дурацкая была затея», — с горечью подумал Северус, но свет фонаря в прорези занавесок упал на её лицо, она как-то по-особенному склонила голову к плечу, и у него оборвалось сердце. Он взял её руку и поцеловал ладонь, закрывая глаза.

— Лили. Моя Лили, — прошептал он едва слышно. — Моя… — он снова испытал тот трепет, с которым всегда относился к Лили. Ему не хотелось думать, что он может снова причинить ей боль. Северус одернул себя, напоминая, кто с ним рядом и зачем он всё это затеял, но даже тогда прикоснуться к ней как-то иначе, без благоговения он не смог.

На третью встречу он, помимо зелья, принёс духи, которые когда-то любила Лили и которые он воссоздал по памяти. Пока она наносила их, Северус задёрнул шторы. Он сделал шаг к ней, размышляя — как далеко она готова зайти, как далеко готов зайти он сам, снова напоминая себе, кто перед ним на самом деле.

Он вошёл в её сознание медленно и осторожно, без ненужной грубости, глядя ей прямо в глаза. У неё участилось дыхание, появилась стена, которой она что-то пыталась огородить, но он с лёгкостью разрушил все барьеры. В этот раз не было нужды углубляться в её память, он хотел знать, как она прожила прошедшие две недели. Его ждал сюрприз: она думала о нём, думала о его любви к Лили, перебирая в памяти эпизоды, которые увидела в омуте памяти. Ей хотелось, отчаянно хотелось, чтобы и её любили так — никогда не отталкивая, сожалея об ошибках, без условий, самоотверженно и верно. Всегда.

Северус улыбнулся, выскальзывая из её разума. Он прикоснулся кончиками пальцев к её лицу, провёл вниз по подбородку, приоткрыл её губы большим пальцем и услышал едва уловимый вздох… Им обоим не хватало любви, им обоим хотелось чуть большего, чем у них было, — обоим, не так ли?

Он никогда не был ни умелым, ни искушённым любовником, все его связи с женщинами были по большей части случайными и не приносили ни удовольствия, ни радости, но вдруг здесь, в безликом номере магловского отеля, он, на пике оргазма, почти поймал дурманящее ощущение наполненности смыслами. Ощущение было острым, но мимолётным, и, одеваясь, он уже не мог вспомнить его.

Следующие встречи, включая сегодняшнюю, после которой он отправился бродить по Майл-Энд-парку, были похожи: сперва он входил в её разум, будто искал там индульгенцию на то, что делал, а только потом — в тело.

То, что она нашла в их связи свою выгоду, одновременно и изумляло, и злило его. Она должна была страдать, платя за то, что не стала такой, как он, хотя их опыт любви был схож; за то, что получила желаемое, хотя и не надолго — любовь и полноценную семью, чего Северус всегда был и будет лишён; за то, что имела друзей; за то, что при всём этом не чувствовала себя счастливой и порой завидовала умершей Лили Эванс.

Наверное, если бы она просто терпела, не откликалась на ласки, если бы страдала от отвращения — страдала по-настоящему, — он бы счёл, что она заплатила сполна. Но это было не так!

Она воспользовалась ситуацией, чтобы чувствовать любовь, абсолютную любовь, предназначенную не ей! Как будто если она меняла внешность, то действительно переставала быть собой, а становилась Лили.

И как было отказаться от этих встреч, не приходить в магловский отель каждый четверг, если она тоже хотела этого? Ведь хотела? Мог ли он отказаться от того, чтобы видеть в её глазах если не любовь, то хотя бы проблеск желания? Да, они оба знали, что это всё иллюзия, но что это меняло? И кому от этого, чёрт возьми, было плохо? Он никому не изменял, а её мужу… по крайней мере пока что ему точно было всё равно.

Какой-то бегун громко крикнул, прося Северуса отойти в сторону с тропы, и выдернул его из воспоминаний резко и грубо. Северус поднял воротник пальто, с удивлением понимая, что основательно замёрз. И что ему вздумалось гулять в конце марта по этому тёмному, сырому, неуютному парку и в таких подробностях вспоминать всё, что случилось за последние полгода? Он огляделся, осознав, что стоит на том самом месте, где когда-то собирался броситься в воду.

Северус постарался побыстрее убраться отсюда: сейчас то решение вызвало только стыд. Он пошёл быстрее по тропинке, которая ныряла под кирпичную, покрытую граффити арку моста и терялась в темноте, шагнул в чернильный мрак и аппарировал.

Прогулка по мартовскому парку и погружение в воспоминания вполне предсказуемо ничем хорошим закончиться не могли: Северус всю ночь ужасно спал, а наутро встал с гудящей головой и першащим горлом. Он быстро намешал зелье от симптомов начинающейся простуды, размышляя, не заняться ли домом, в котором по-прежнему было сыро и холодно, сколько ни топи камин. Но его энтузиазм увял, как только зелье подействовало. Он вернулся в кровать, рухнул поверх одеяла и погрузился в забытьё.

На грани сна и бодрствования он видел женщину, её образ дрожал, распадаясь надвое. Перед ним стояли две Лили. И он никак не мог понять, какая из них была настоящей. Северус вывернулся из сна, взмокший, дрожащий и злой, принял наскоро душ — вода была еле-еле тёплой, сделал огромную чашку чая и уселся за стол, чтобы разобрать записи, относящиеся к «Анимус Редукс». Он всё-таки был отличным зельеваром: дело явно шло на лад, и если все расчёты были верны, если в отчёты о состоянии больного не вкрались ошибки, то примерно через два месяца — чуть раньше или чуть позже — вполне можно было ожидать полного выздоровления.

Он глянул на часы — до вечера было далеко, впереди был скучный день, а за ним ещё пять одинаковых, ничем не примечательных, тоскливых дней. Читать не хотелось, как и думать о своей жизни тоже. Северус почувствовал глухое раздражение — что такого произошло, что он уже второй день всё время возвращается мыслями к женщине, которую он четверг за четвергом оставлял в номере отеля «Трэвелодж»?

Осознание снизошло, когда он чистил зубы на ночь. Имя. Она назвала его по имени впервые за эти два месяца встреч. До этого она ни разу не пыталась нарушить его запрет, не произносила ни слова, и вдруг — «Северус»… Он велел ей замолчать, но не потому, что не хотел слышать её голос, а потому что ему понравилось, как она произнесла — «Се-ве-рус», на выдохе… Вот только это не имело никакого отношения к Лили, к его Лили. Он с мучительной ясностью вспомнил, что давно заметил: сквозь запах созданных им духов всегда пробивался её истинный аромат, придавая привычному сочетанию нот совсем другое звучание. Он предпочёл сделать вид, что не заметил, обманывая сам себя, а на самом деле специально проводил носом по её шее от яремной впадины выше, за ухо, где её женский, её настоящий аромат чувствовался намного сильнее, чем искусственный запах духов. Да что за проклятье! Он же совершенно не собирался привязываться!

Он заставил себя успокоиться, попытался рассуждать здраво, но о какой разумности могла идти речь в той ситуации, которую он сам и создал?

Всё то, на что он закрывал глаза, откидывал как ненужное и неважное, обрушилось на него сейчас. Он же знал, что она винит себя за то, что это не она оказалась ранена в последней битве, что думает — если бы её муж не оттолкнул её, она бы, возможно, была мертва. И при этом она была совершенно уверена, что никто бы не стал искать и варить «Анимус Редукс» для неё, случись ей попасть под действие проклятия. И она считала, что так было бы правильно, потому что она была недостойна такой всепоглощающей любви, которую когда-то испытывала сама, которую испытывал Северус. И следом за этим к ней снова приходило чувство вины: Северус сам видел в её воспоминаниях, как она мается от того, что уже не любит мужа так… всепоглощающе. Как Северус метался, не понимая, что двигало им каждый четверг, что заставляло его раз за разом переступать порог магловского отеля, так и она не знала, что руководило ей — вина за то, что не она проклята? Любовь, когда ты готов ради человека на всё? Или желание почувствовать себя хоть ненадолго, хоть под чужой личиной, но любимой?

Двое, одинаково искалеченные любовью, — куда они могли зайти, продолжая встречаться?

В своих метаниях Северус дошёл до того, что был готов отправить ей фиал с зельем совой и написать, что ему больше не нужно никаких встреч, но в четверг он привычно шагнул в номер отеля и обнаружил её уже сидящей там.

Северус вынул палочку, положил её на стол, скинул пальто и сел. Впервые он не полез в её разум, нарушая установленный им самим ритуал. Она смотрела на него так, будто знала, что он думает, будто владела легилименцией без палочки. Он посмотрел ей в глаза и криво улыбнулся. Занавески были раскрыты, солнце только-только стало клониться к западу и освещало номер неярким, рассеянным светом. Северус с усталым удивлением понял, что не так уж она идеально похожа на Лили, то ли в мимике было дело, то ли в чём-то другом. А может, — страх поднял волоски на загривке, — может, случилось так, что рядом с этой копией он стал забывать оригинал, стал забывать, какая Лили была на самом деле?

— Я сегодня не в настроении, — наконец прохрипел он, — простуда. Вот зелье, — он выставил фиал перед собой. Пальцы заскользили по гладкому стеклу, внутри зелья замерцали серебристые искорки, и Северус сконцентрировался на них. — Забирай и проваливай, — получилось совсем не грозно, и он сжал зубы, ненавидя себя за слабость.

— Спасибо, — прошептала она, вскакивая. Она осторожно взяла фиал, убрала в сумочку и, вместо того чтобы спешно сбежать, вдруг подошла к нему и неловко обняла, утыкаясь носом в щёку.

— Проваливай, — он отклонился и поморщился.

Она тут же ушла, а он сгорбился на стуле, низко опустив голову. Всё должно было быть не так, но как — он сам не знал. Возвращаться домой не хотелось, но больше ему некуда было деться, разве что остаться в этом номере. Он заставил себя встать, спуститься в лобби и отдать ключи. Портье, кажется, посмотрел на него с сочувствием. Только этого не хватало — расклеиться до такой степени, чтобы начать вызывать жалость у обслуги в дешёвом отеле! Северус выпрямил спину, нацепил на лицо то самое нечитаемое выражение, которое носил в паре с чёрным сюртуком в Хогвартсе, и, выйдя из отеля, почти сразу аппарировал.

До следующего четверга он дожил на чистом упрямстве, мечась между желанием закончить всё и сразу, вернувшись к Риджентс-каналу, в который чуть не прыгнул однажды, и желанием ничего не менять, задавив любые сомнения в правильности своих действий и её поведения.

На этот раз Северус пришёл первым и, стоило ему лечь на кровать, как он тут же провалился в сон, впервые за последние две недели спокойный и глубокий. Он проснулся оттого, что чьи-то пальцы перебирали его волосы.

— Лили… — прошептал он, разлепляя глаза и глядя на неё расфокусированным взглядом.

Она кивнула, и он снова рухнул в те самые противоречивые чувства, которые не давали ему спокойно жить последнее время.

— Ты не Лили, — сказал он, впрочем, без раздражения или желания задеть. Он сел, потёр руками лицо, приходя в себя. — И хватит молчать. Можно подумать, ты действительно такая послушная.

— У нас сделка, я выполняю то, что обещала. Я всегда держу слово.

Он мог бы залезть ей в голову снова, и она бы слова не сказала, но ему надоело бороться со своими демонами в одиночку.

— А почему ты пошла на эту сделку? Даже торговаться не стала. Ты настолько его любишь? Он стоит вот этого всего? Или дело в другом?

Образ Лили дрогнул, сквозь него проступили её собственные черты, но тут же это впечатление пропало.

— Я не простила бы себе, если бы не воспользовалась шансом помочь, — ответила она после паузы.

— А если он узнает… — Северус совершенно не боялся разоблачения, но ему было интересно посмотреть на то, как отреагирует она.

— Зато… — она нервно повела плечами, отводя глаза. — Зато он будет нормально жить, не будет больше напоминать то ожившего мертвеца, то какое-то чудовище.

— Он всегда будет чудовищем, и ты это знаешь, знала.

— С этим я уже давно свыклась. И я знаю, что делать.

— А ему все эти жертвы нужны?

Она взвилась, вскакивая с кровати.

— Какое тебе дело, Снейп? Ты сказал, что хочешь Лили, и ты получил её!

— Тише, — у него на удивление не было желания ни ругаться, ни даже язвить. Он вздохнул, ещё раз оценивая то, что собирался сказать. — Ты… не приходи больше. Просто высылай отчёты, и будь добра, следи за тем, чтобы там не было клякс, это не так уж и сложно. А я буду отправлять тебе зелья с совой. Если всё идёт так, как ты описываешь, через месяц, максимум через полтора всё станет… станет как раньше. Не обещаю, что хорошо, но, по крайней мере, как ты говоришь, с чудовищем тебе жить не привыкать. Тебе ясно?

Она кивнула и снова потянулась к нему, но он уклонился, не желая видеть её больше, не желая чувствовать её прикосновения. Ему даже смотреть на неё было больно.

Она взяла фиал, замерла, наклонив голову, будто хотела что-то сказать, но в итоге промолчала. Перед тем как закрыть дверь, она бросила на него смущённый взгляд и улыбнулась.

Лили ушла навсегда.

Северус просидел в номере, пока не стемнело окончательно. Он сам не знал, что заставило его вернуться домой: он чувствовал странную опустошённость, знал, что поступил в кое-то веки правильно, но легче ему от этого не становилось, хуже было только тогда, когда он вынужденно убил Дамблдора. Тогда всё можно было оправдать целью, но не в этот раз.

«Анимус Редукс» — напомнил он себе. Это вполне тянуло на повод продолжать жить. После удачного — а как иначе? — испытания можно было бы опубликовать статью в журнале, а затем открыть частную лабораторию. Не брать заказы на всякую ерунду, а готовить только сложные, штучные зелья. Возможно, жизнь стала бы терпимой?

Все эти мысли отчётливо отдавали самоуспокоением, но Северус настолько устал от постоянного самокопания, что был готов отвлечься на что угодно, лишь бы не думать о Лили и её копии. Помимо приготовления зелья, он занялся разбором бумаг и наконец-то стал приводить в порядок дом, начиная с кухни, которая ещё чуть-чуть, и рисковала зарасти грязью. Магия позволяла убрать грязь и беспорядок быстро, но он, помня о благотворном влиянии на юные умы мойки котлов, многое делал без магии. Только физическая усталость позволяла ему рухнуть вечером в кровать и спать без сновидений.

Первый четверг, когда вместо того чтобы направиться в магловский Лондон, Северус просто отправил сову, был невыносимо долгим. Когда стрелки старинных часов подобрались к пяти, Северус ощутил едва ли не панику. Ему казалось — хотя с чего? — что он должен быть там, что она придёт и будет его ждать, и, когда пробило шесть, он, мысленно обругав себя идиотом, всё-таки кинулся в отель. Конечно же, номер, который он ещё в самом начале всей этой истории забронировал на все четверги на полгода вперёд, был пуст.

Отчёт, который сова принесла в пятницу, был на удивление без клякс и дышал едва сдерживаемым оптимизмом. За последнюю неделю эпизоды, когда больной впадал в состояние апатии или, наоборот, агрессии повторялись от силы пару раз. Тесты подтверждали — ещё чуть-чуть, и зелье можно будет отменить. Северус проигнорировал ком, который встал в горле, и вернулся к выкидыванию из шкафов старого барахла.

И через неделю, в четверг, он даже не стал думать, зачем и куда собирается, а просто переместился в «Дырявый котёл», вышел в магловский Лондон и зашагал по весенним улицам. Только оказавшись у отеля «Трэвелодж», он замедлил шаг. Надо было поставить точку, безусловно, пройти мимо. Северус оглядел улицу и поднялся в лобби отеля.

Скрыть от себя разочарование, видя пустой номер и зная, что никто его не ждёт, было сложно, но Северус справился. Постоял у окна, провёл рукой по столу, посидел на кровати. Стоило бы задать себе вопрос: «Чего ты ждёшь, Северус? Ведь не Лили, не её?» — но он не стал.

На следующий день, получив отчёт, по всей видимости последний, он узнал, что осмотр целителей, миллион магических тестов подтвердили полное и бесспорное выздоровление пациента. Следом прилетевшая сова принесла письмо из Мунго: главный целитель в витиеватых выражениях просил Снейпа о встрече для обсуждения возможности сотрудничества. Впору было загордиться проделанной работой, но Северус испытывал только горечь. Теперь-то всё окончательно кончилось, не так ли?

Он специально договорился посетить Мунго в четверг, чтобы не было искушения отправиться в «Трэвелодж», но к пяти передумал. Выйдя из госпиталя прямо в магловский Лондон (в кармане пальто лежал контракт на изготовление зелий для Мунго), он решил, что сегодня действительно поставит точку и просто аннулирует бронь, но, переговорив с администратором, поднялся в номер. Действительно, в последний раз.

Номер был, само собой, пуст — опять. Северус разлёгся на кровати, не снимая пальто. В лучах солнца в воздухе плавали пылинки, жёлтые тени скользили по стене, в соседнем номере кто-то очень громко и экспрессивно говорил на итальянском… Время текло медленно, как капля смолы по коре дерева.

Он думал о Лили без прежней боли, но с грустью, которая будет с ним до могилы — он был виноват перед ней и ничем эту вину искупить не мог. Наверное, всем было бы проще, если бы он её не любил так сильно.

Он думал, что любовь в принципе не может принести счастья: много ли счастья было у той, что делила с ним постель раз в неделю? Жизнь словно наказывала тех, кто позволял себе любить слишком сильно, ненормально глубоко, отнимая объект страсти — так или иначе, а магия метила таких перемолотых любовью, меняя патронусы.

Услышав деликатный стук в дверь, он встал, уверенный, что пришла горничная, чтобы убрать номер, хотя зачем?

— Я не… — он распахнул дверь и застыл.

На пороге стояла она — джинсы, майка, кожаная куртка, тяжёлые мужские ботинки, волосы цвета жвачки, которые стремительно меняли цвет на рыжий.

— Не надо, — он протянул руку ей навстречу, и она шагнула к нему. — Зачем ты пришла, Тонкс?

Она узнаваемо склонила голову к плечу, и на её губах появилась робкая улыбка.

— Я пришла к тебе, — сказала она, делая ещё один шаг.