Ultima ratio (гет)

20 апреля 1999 года, Портри

Стеклянные капли холодного дождя исступлённо колотят по жестяному подоконнику уютной гостиной в Портри. За высоким оконным проёмом, вскидывая чёрные, ещё голые ветви, пляшет от холода под пронзительным ветром едва проснувшийся старый сад.

— Нынешний апрель поразительно напоминает октябрь, Мэри. Мне кажется, что и лета в этом году просто не будет. Эта влажная, промозглая, затяжная весна просто помотает нам душу да изольётся в надоедливые осенние дожди.

— Я так не думаю. Природа непременно своё возьмёт. Вот увидите.

Она медленно отводит невесомой рукой тяжёлую классическую штору, недавно, не иначе как по случаю весны, сменившую цвет с густо-синего, как летнее небо, на травянисто-зелёный. И от этого такого обыденного, плавного, скользящего жеста откуда-то из самых сокровенных глубин телесного естества во мне поднимается горячая волна невысказанной нежности.

«Каждый её жест можно пить, как драгоценное выдержанное вино. Пить и пьянеть от ощущения близости счастья…»

Говорят, мужчина любит глазами. Интересно, должна ли эта истина быть абсолютной и для меня, подавленного кинестетика с расфокусированным от рождения и к тому же сильно испортившимся после ранения зрением?

Я никогда не смотрел такими глазами на тебя, Лили. Не пытался вкусить эту тягучую, словно июньский мёд, янтарно-прозрачную нежность, сочащуюся из каждого движения — стремительного или степенного, порывистого или плавного. У нас было… другое.

Мэри, должно быть, хорошо танцует. Так, что весь рисунок танца кажется единым, непрерывным полётом. Как язык пламени над свечой, обнимаемой очень лёгким потоком воздуха.

Какой же все-таки разной бывает эта злосчастная любовь! В сущности, само это слово ничего не значит. Семантика у каждого своя, хотя какие-то общие закономерности, наверное, должны просматриваться.

Я всегда ненавидел пошлую формулировку из мужских приватных бесед: мол, такая-то дама отдалась такому-то джентльмену. Мне казались бессмысленными, непристойными и сами эти слова, и скрытые за ними действия. Разве женщина в любви отдаётся? Скорее уж, она получает от своего кавалера всё, что он согласен отдать: удовольствие, энергию, возможность материнства — если говорить о плотской стороне вопроса. Её задача — принимать, сберегать, систематизировать и хранить. Генетику, магию, родовые традиции, принятые обществом парадигмы поведения близких людей, жизненные программы их судеб. Всё, что делает семью крепкой, а общество — сильным.

Моя мать, полюбив маггла Тобиаса Снейпа, приняла в иссякающий с годами источник крови волшебников Принсов свежую струю. И тем самым, без ложной скромности, позволила умирающему роду продержаться на одно поколение дольше. Но этот донорский поток оказался столь же глубоко поражён приметами давнего и глубокого вырождения, как и семья реципиентов: вечное пренебрежение образованием, глухая нищета в качестве единственной реально рассматриваемой жизненной программы, наследственная алкоголизация.

У меня не было шансов восстановить материнский род в силу слабого с рождения здоровья и дурацких общественных традиций. Не было и шанса привнести что-то новое в маггловский мир, который в таких, как я, на самом деле, не нуждается.

Впрочем, возможно, я всего лишь оправдываю себя при помощи этих слов.

Выйди моя мать замуж в соответствии с семейными правилами чистокровных волшебников, вряд ли я родился бы на свет тем, кто я есть. Да и вообще вряд ли родился бы живым. Природа не терпит застоя, безжалостно отсекая дефектные ветви с родового древа человечества. Единственное, что во мне, к счастью, свободно от лепрозных пятен долгого вырождения — это разум.

Наверное, именно потому, что он у меня всё-таки есть и вполне здоров, я, пожалуй, до сих пор жил, опасаясь обжечь кого-либо своей любовью. Ибо знаю, что в ней заложено зерно энтропии. Вместо того, чтобы созидать, она разрушает то, чего коснётся.

«Не так ли, Лили?..»

Дождь за окном безжалостно равнодушен.

В последнее время, впервые с октября 1981 года, я не говорил с тобой в своих мыслях. Не поверял твоим изумрудным лекалом каждое принятое решение. Не спрашивал советов и не просил прощения. Потому что на третьи сутки после того, как я произнёс слово «люблю» в адрес Мэри, ночь обрушила на меня писклявый старинный вальсок на школьном Рождественском балу. И тебя, по праву старосты своего факультета открывающую танцы в паре с Поттером. Напыщенным, впервые в жизни упакованным в настоящий смокинг с лаково сияющими лацканами.

Над дохлой селёдкой серебряного галстука плавала, подпёртая жёстким крахмальным воротничком парадной сорочки, его самодовольная, победительская физиономия.

Там, во сне, я дождался, покуда закончится нелепая, надоедливая мелодия, и ты с подругами упорхнёшь к буфетным столикам освежиться виноградным и тыквенным соком с мороженым. Вывернулся из-за колонны прямо на Поттера, который от неожиданности так вытаращил глаза, что едва собственные очки с носа не сшиб. Сквозь стиснутые зубы проскрежетал:

— Пойдём, выйдем!

К чести проклятого очкарика, он быстро овладел собой. Через мгновение меж стройных белых колонн верхней галереи, увитых по случаю бала гирляндами живых и трансфигурированных цветов гибискуса, щедро и гулко рассыпалась дробь его оглушительного хохота.

— Т-ты-ы? — икая от смеха, он воззрился на меня так, как будто видел впервые. Светло-карие глаза под растрёпанным чубом сузились в щёлки, стали колючими. — С тобой, что ли, выйти, Снивеллус? Ну, это ты загнул! Кто ж тебя потом от мостовой-то отскребать будет? А мне недосуг: как раз Лили к фокстроту вернуться обещала.

— Трус!

Вместо ответа он резко выбросил вперед правую руку хлёстким, почти развязным движением записного драчуна. Кулак, твёрдый, как булыжник, с отвратительным звуком впечатался в моё левое плечо — аккурат между бицепсом и суставом. И бальная зала, оглушительно грохоча оркестром, опрокинулась во вспыхнувшую болью темноту…

Это был только сон. На самом деле я никогда не начинал драки первым. Убеждал сам себя, что ты, Лили, пусть и сделавшая неправильный выбор, несомненно, разберёшься вскоре, что собой представляет этот пустоголовый набор из железных мускулов, растрёпанных волос и пошловатых шуток. И вернёшься ко мне. Непременно вернёшься…

Я очнулся на широкой постели, среди смятых простыней, с тянущей болью, тяжело ворочающейся в затёкших, окаменевших и слабых мускулах левой руки, словно меня и в самом деле наградил хорошим хуком очкастый боксёр.

Всего лишь следствие ранения и неудобной позы во сне. Каким все-таки непостижимым образом переплетаются явь и сновидения на рассвете, накануне пробуждения!

С некоторым трудом заставив себя совершить при помощи Кодди привычные утренние процедуры и одеться, я спустился тогда к завтраку. Тусклым голосом поприветствовал Мэри, по счастью оказавшуюся не на смене в госпитале.

Она поливала цветы, слегка поникшие в своих аккуратных терракотовых кашпо. Почти неуловимые движения палочки в тонких розовых пальцах с атласно поблёскивающими, аккуратно подстриженными ногтями уверенно вели по воздуху большую медную лейку с рельефным греческим узором по выпуклому надраенному боку.

Ещё один легчайший пасс — и длинный острый носик старинного сосуда склоняется над унылой куртинкой домашних фиалок, осторожно проникает под широкие, покрытые белёсым пушком листья. Мне кажется, или тёмно-лиловые бархатные цветы с крохотными огоньками жёлтых серединок оживают на глазах, медленно покачиваясь на тонких бледных стеблях?

На это священнодействие можно смотреть без конца. Вот, казалось бы, просто вода, лейка, палочка в маленьких и сильных женских руках…

Просто вода.

Я попросил её эльфийку налить мне большой бокал холодной воды — в горле отчего-то скребло, как будто я вдохнул пару пригоршней мельчайшего речного песка. Дождь и холод из мокрого сада словно просочились сквозь крепкие рамы окна в гостиной и тяжёлым влажным комом поселились в груди.

«Природа непременно своё возьмёт»!

Возьмёт, несомненно. Вот взяла и отняла у меня тепло почти на неделю!

…Подойти к Мэри медленно и неслышно. Обнять, зарывшись лицом в пушистое облако тонко пахнущих зелёным яблоком, вербеной и розой медных волос. И стоять так целую вечность, чувствуя, как между нами рождается плотный, пульсирующий сгусток тепла.

Нет.

По крайней мере, до тех пор, пока не смогу прикоснуться к этому совершенству обеими руками.

Дождь, снова дождь.

То проливной, как тогда, на пустоши, у исхлёстанной ветром рощицы молодых черешчатых дубов, когда я, упав коленями на острые грязные камни, исступлённо обнимал высокие кожаные сапоги рослого могучего старика в отчаянной попытке вымолить спасение для тебя, Лили.

— Что дашь ты мне взамен, Северус?

— Располагайте мной, как вам будет угодно, профессор!

То мелкий, почти неощутимый, неподвижно повисший в промозглом воздухе, когда, год спустя после твоей смерти, я в полночь с 31 октября на 1 ноября впервые аппарировал из Хогсмида в Годрикову лощину к твоей могиле.

«И последний враг истребится — смерть…»

Труднее всего истребить его в себе, Лили. Переломить неудержимое стремление к саморазрушению, когда долг уже исполнен. Я до сих пор не уверен, что сумел. Несмотря на работу над «Полным практическим курсом зельеварения» для школьников.

Глухой удар за окном, от которого, кажется, содрогнулись тёплые стены уютной гостиной. Скрежет крепких черных когтей по скользкому от сырости жестяному карнизу.

Сова.

Вернее, здоровенный и пёстрый ушастый филин, промокший до лёгких своих костей в недолгом полете. К жилистой лапе, покрытой жёсткими коричневыми чешуйками, привязан крохотный герметичный тубус из красной блокованной кожи с круглым тиснёным министерским клеймом.

— Я открою? — Мэри тянется к ручке окна, привставая на цыпочки, как девчонка.

— З-зачем? Третье письмо за неделю, и все на одну и ту же тему: «Досточтимый мистер Северус Т. Снейп! Министерство Магии Британского Содружества имеет честь пригласить вас 02.05.1999 года на торжественное празднование Годовщины Победы в битве при Хогвартсе, ознаменовавшей крах известного темномагического сообщества и освобождение страны от тирании Томаса Марволло Реддла, самонареченного лорда Волдеморта. Торжественное заседание откроется в Главном конференц-зале Министерства ровно в пять часов пополудни. Будем рады Вас видеть. Искренне ваш, К. Шеклболт». Факсимиле, дата, точка. Я не поеду, Мэри! Помпезное, пафосное и насквозь фальшивое мероприятие. Нудное собрание с официозным чествованием младшего Поттера, обязательным фуршетом и интервью в финале. А мне уготована роль своеобразного украшения зала. Как же, раскаявшийся пожиратель смерти, прощёный убийца, пользующийся всеми благами милосердного общества! Кроме того, меня любые массовые мероприятия утомляют за 10 минут.

— А может быть, всё будет совершенно не так! — слова Мэри шелестят тихо-тихо, словно отголосок нескончаемого дождя за окном. — Пожалуй, я всё же впущу несчастного почтальона, Северус. Он заслужил сушёную рыбку и пару монет — для птицы его породы полет в такую погоду сродни настоящему героизму.

Круглые наглые буквы каллиграфического почерка министерского секретаря разбегаются перед глазами назойливыми насекомыми. Круглая сургучная печать на атласной красной ленточке маятником шатается под изжелта-белым свитком толстого дорогого пергамента. Круглые желтые буркалы растрёпанной министерской совы, переминающейся на подоконнике в ожидании угощения за работу, светятся недобрым, хищным светом.

— Круглый идиотизм — присылать мне подобные приглашения, не правда ли, Мэри? Очередной дешёвый бенефис министра Шеклболта, достойнейший повод для выскочки Грейнджер сменить вечные затёртые джинсы на что-то более приличествующее юной и пока ещё довольно стройной ведьмочке.

— Признаюсь, я несколько удивлена. Так же, как и вы. Я не уважаю всевозможные официальные приёмы. Приглашение говорит только о вас. Мне действительно нужно туда идти?

«Моя целительница решила оставить меня одного? Ну уж этому-то я совершенно не удивлён!»

Текст письма, извлечённого из отволгшего, пахнущего кожей и тленом тубуса, мало чем отличается от моего предположения. Вот только в финале Кингсли лично просит меня непременно присутствовать и выражает надежду, что я не пренебрегу приглашением, действительным для... двух персон!

— Тут приписка. Что-то вроде постскриптума. Рукой самого Кингсли, между прочим.

— О чём?

— Лично и от собственного имени просит меня присутствовать и выражает надежду, что я не пренебрегу пригласить и даму. А печать — не только пропуск в Атриум, но и зачарованный портал на двоих. Я напишу отказ?

— Гм… Нет! Идёмте.

— Но зачем? Никому из нас это не нужно.

— Вас пригласили не просто так. Поверьте моей интуиции, Северус!

— Но что вы собираетесь там делать, право слово?

— Делать? Наверное, вид, что я всего лишь ваш личный доктор.

Мягким движением — без тени кокетства! — она отбрасывает за плечо тяжёлую медную косу, перевязанную простой зелёной лентой. В глазах — огонёк озорства.

Мерлин всемогущий! Да ей же попросту хочется отправиться вместе со мной! А куда — не важно. Не как врачу, сопровождающему выздоравливающего пациента, а как даме при официально приглашённом кавалере!

— И что же мы с вами забыли на этом чужом пиру, кроме поттеровского похмелья?

— Наверное, возможность утереть носы некоторым недоброжелателям. И самое простецкое желание дамы, сто лет не бывавшей на торжественных собраниях: выгулять новое платье. Впрочем, я не намерена настаивать. Как вы решите, так и будет.

Я не смогу ей отказать. Большую часть года она провела со мной в четырёх стенах, так что даже выход на привычную работу в госпиталь, должно быть, показался ей праздником. Мне придётся отправиться на приём, чтобы смогла поехать она.

Мэри улыбается.

Да, мне легко представить её в дорогом, строго по фигуре роскошном платье какого-нибудь благородного цвета. Тёмно-зелёном, например. И мне почему-то кажется, что её наряд будет не только торжественным, но и дерзким. Хотя бы самую малость. Иначе почему в её сапфировых глазах заговорщицки проскочили осторожные, хитрые искорки?

А рядом — я. Тощий, как велосипед, не знающий, куда девать левую руку, которая все ещё бесполезно болтается на перевязи и способна лишь причинять неудобства. Похожий на старую ворону, которую долго держали в клетке, в темноте под покрывалом, а теперь вдруг вынесли на яркое весеннее солнце и вытряхнули на первую траву — лети!

А ворона-то уже и разучилась…

Разве такой спутник нужен Мэри?

Нахохлившийся филин пригрелся на полу у каминной решётки, с хрустом слопав не меньше полудюжины анчоусов с лёгкой лодочки её розовой ладони. Пёстрые перья почти высохли. Большие умные глаза с мутной плёнкой третьего века неподвижно смотрят, как я тереблю пальцами обрезанное опахальце простого гусиного пера над чернильницей. Надо писать ответ.

Смешно!

— И всё же давайте напишем отказ!

— Вам виднее.

25 апреля 1999 года, Абердин

Холодно…

Тусклый блеск слюдяной крошки, вкрапленной в темно-серый гранит, подобен каплям росы, навек замёрзшей на стенах тяжеловесных, мрачноватых зданий. В отличие от многих британских городов, построенных из мягкого песчаника или кирпича, Абердин в своей исторической части почти целиком возведён из гранита, который веками добывали в местных каменоломнях.

Двойной эспрессо, походя купленный в уличном маггловском киоске на площади у Меркат Кросс, торгующем круглосуточно, но исключительно навынос, остыл на промозглом ветру за считанные секунды.

Я не люблю кофе. Даже настоящий, сваренный в джезве на раскалённом красном песке из аравийских пустынь. Тем более — этот, из гранулированного сублимата. Но сэру Гавейну приспичило взбодриться, а Поттер решил угостить всех.

Я промолчал — и тоже стал обладателем зыбкого бумажного стаканчика, наполненного невразумительной, липкой, с приторным ароматом карамели жижицей, который теперь решительно не знаю, куда деть.

Час назад мы перенеслись в Абердин, всем гуртом вцепившись в единственный портключ — дешёвую сувенирную фигурку единорога, фарфоровую копию той, что высится здесь на вершине коринфской колонны над круглой гранитной беседкой диаметром в девятнадцать с половиной футов. Нашим рукам едва хватило места на гладкой покатой спине игрушечного рогатого коня. Сонная серая площадь встретила нас мокрым, пронизывающим ветром с моря, заставляющим редких прохожих поднимать воротники. Безучастными лицами давно мёртвых монархов на медальонах, украшающих арки старинного монумента, и ледяным безмолвием парных готических башен, сторожащих один из самых древних на Островах Университетов.

Этот город настолько стар, что почти не замечает весны, словно погрузившись в вековое сонное оцепенение. Ещё в 1179 году тогдашний правитель шотландских земель, Вильгельм I Лев, пожаловал Абердину статус королевского бурга, официально закрепив его торговые привилегии. А триста лет спустя епископ Уильям Эльфинстон, между прочим, выпускник Равенкло, чей портрет по сей день украшает лестницу по дороге в факультетскую гостиную, основал здесь Королевский колледж. Затем, в конце следующего века, был открыт колледж Маришаль, что сделало Абердин уникальным для позднего Средневековья городом с двумя университетами.

Дорого бы я дал, чтобы провести пару месяцев в тишине здешних обширных библиотек!

— До темноты пересидим в гостинице, — прихлёбывая остывший кофе, прощебетал сэр Гавейн. — К этому времени поступит новая информация.

— Значит, у меня будет немного свободного времени? Я рассчитывал успеть посетить местное собрание алхимиков на Бэлмонт-стрит.

— Ни в коем случае! Вас никто не должен здесь видеть, и тем более — узнать!

— Оборотное зелье ведь не под запретом, а? У меня есть с собой немного — на всякий случай. Кто бы опознал меня, скажем… в долговязом рыжем студенте, живо интересующемся составами для выведения чересчур обильных веснушек?

С этими словами я непринуждённо, но дерзко смахнул в ладонь несколько волосинок с плеча бордовой твидовой куртки Рона Уизли. Тот фыркнул и отшатнулся, смерив меня уничтожающим взглядом. Но ничего не сказал.

— До темноты сидим в гостинице, Снейп! — проскрежетал сэр Гавейн. — И помните, на каких условиях я согласился на ваше присутствие в группе! Кстати, оборотное сдайте мне. Может пригодиться. А если уж вам совсем нечего делать в номере — советую воспользоваться свободным временем для того, чтобы как следует выспаться…

И заодно не мешать вам, досточтимый магистр юстиции, решать за меня, что мне делать в городе, где я мечтал побывать ещё учеником коуквортской муниципальной начальной школы?

В этом городе стоило бы жить. Жить, а не наспех готовиться к разносу потаённого домика на окраине.

Холод и влага. Алхимическая суть Абердина.

Город заперт в пространстве меж свинцовыми рукавами двух медлительных рек и зелёной пеной мерно дышащего прибоя. Заключён, как лабораторная мышь в реторту из кварцевого стекла, неподвластного огню. Вот только мыши, предназначенные эксперименту алхимика, как правило, долго не живут. А гранитное сердце города тысячу лет пульсирует разлитой в воздухе магией.

Город-который-выжил.

Потому что очень вовремя здешние зодчие перешли с деревянного домостроительства на монументальные проекты из крупитчатого тёмно-серого гранита из местных каменоломен.

Пока город был деревянным, его безжалостно пожирала плесень. Умеренный морской климат, влажность воздуха, постоянно зашкаливающая за восемьдесят пять процентов — идеальные условия для развития так называемого «чёрного грибка», Stachybotrys chartarum. Того самого, что может уничтожить деревянную стену за 36 часов, пронизав её бурно разрастающимися нитями мицелия.

Через месяц-другой после хорошего весеннего шторма, насквозь промочившего побережье, дом попросту развалится. А споры проклятого гриба разлетятся в воздухе, оседая на слизистых носа, глаз, рта, на одежде местных жителей, попадут за шиворот и под ногти. Итог — аллергические реакции, приступы насморка и кашля. А то и микотоксикоз. Отравление продуктами жизнедеятельности гриба.

Еще в раннем Средневековье лекари быстро научились отличать отравление плесенью от простудной лихорадки и скоротечной чахотки, и остервенело сдирали гриб со стен плотницкими скребками и фуганками, протравливали древесину уксусом и хлоркой, окатывали кипятком. Но мицелий проникает во всю толщу материала, и до конца его никогда не вышпаришь и не протравишь. Большинство миотоксинов вообще феноменально устойчивы к высокой температуре и многим бытовым ядам. Тем более, что с обычной «Чёрной плесенью» в добрососедских отношениях нередко состоят грибы рода Aspergillus. А эта нечисть охотно живёт и на самом человеке.

Представим, что некий подданный шотландской короны поймал на вдохе пригоршню невесомых и невидимых спор. И живёт себе до поры, в ус не дует. В будни ходит в море за рыбой на собственной лодке, а по воскресеньям — в церковь. Чему-то учится, чего-то желает, о чём-то мечтает. Влюбляется, женится, растит детей. А внутри у него — в лёгких, в печени или, не приведи Мерлин, прямо в мозгах — медленно и неумолимо размножается этот самый плесневый гриб с красивым латинским названием. Растёт, пока не убьёт своего носителя во цвете лет...

Ни наука, ни магия столетиями не знали надёжного средства от аспергиллёза. Ныне, конечно, магглы синтезируют вориконазол. Гриб эта штука, может, и убьёт… Но есть некоторая вероятность, что и пациента в добром здравии не оставит. В числе побочных явлений — аритмия сердца, воспаления сосудистых оболочек, гибель красных кровяных телец, как при самой тяжёлой лейкопении. Добавим к этому энцефалопатические судороги, депрессию, помутнение стекловидного тела глаз, тошноту и фотосенсибилизацию кожи. Проще говоря, качество жизни — как правило, тоскливой и недолгой, — будет как у страдающего сердечной немочью и несварением желудка полуслепого вампира-эпилептика.

По другую сторону Барьера Секретности из травы маклеи сердцевидной выделяют сангвиритрин, пытаются потчевать больных декоктом из корневищ кубышки жёлтой, богатым лютенурином, получают алпизарин, подвергая ферментации молодые листья манго, пока они ещё съедобны... Побочек меньше. Эффективность — 50 на 50. Что, в принципе, нельзя считать научно доказуемым результатом полезности.

В середине одиннадцатого века, когда как-то раз выдалось необычно тёплое и вместе с тем дождливое лето, Абердин должен был попросту вымереть от плесневых микозов. Не вымер. Спас гранит — мицелий в него не проникает.

Влага и холод — базовые силы Природы, которые управляют превращениями веществ. Они соответствуют стихии Воды и задают целый класс процессов в священном искусстве алхимии.

Холодное растворение и очищение вещества — самое начало этапа Альбедо в Великом Деянии. Этап осветления, очищения и упокоения материи после чёрного неистовства Нигредо. Несогретая влага несёт мягкое, постепенное и ненасильственное растворение подвластных субстанций, диссоциация идёт в мерном покое, позволяя в деталях наблюдать и фиксировать процесс, обнажая подлинную суть и свойства сложной материи.

По Аристотелю, в Алхимии есть два пути: «сухой», где союзниками оператора становятся твёрдое вещество и огонь, и «влажный», который строится на операциях с жидкостями. Настоями, растворами, декоктами, дистиллятами. В нём большинство реакций проходит при умеренных и низких температурах.

Если бы Опус Магнум был мне теперь по силам, наверное, я мог бы двинуться по пути холода и влаги?..

Слизерину в алхимической традиции соответствует стихия воды. Универсального и самого частого в природе растворителя. Впрочем, алхимия оперирует символическими качествами, а не точными физическими параметрами. «Холод» и «влага» — это, скорее, принципы действия: мягкость, текучесть, способность диссоциировать, но сохранять природу вещества. Вот что важно, а не конкретные градусы Цельсия или проценты влажности. Но большинство из нас, рождённых в двадцатом веке, читает в трактатах эти термины всего лишь как инструкции к термостату, а не характеристики удивительного научного таинства.

…Тусклый, неподвижный свет газового рожка выхватывает из влажного сумрака золотистое светлое пятно на столе. Лаково блестят, высыхая на бледном пергаменте, свежие чернила. Зябко. Камин в моём кабинете, как всегда, не топлен — господин директор в последнее время требует держать его готовым для связи. Немного тепла дарит лишь атанор, мерно гудящий под тяжёлыми сводами старой школы.

Винсент Крэбб, здоровяк-пятиклассник, по-медвежьи переминается с ноги на ногу возле моего стола.

— А чего это если на уроке один раз ответишь — и оценка? Но если «тролля» исправлять, то не менее трех вопросов, один из которых — задача или практикум?

— Видите ли, мистер Крэбб, ваш «тролль» — это, в некоторой степени, и мой «тролль» тоже. Мне надо понять, случайно ли вы провалились, или это системная ошибка, пробел в ранее полученном знании. Я не так объяснил, вы что-то прошляпили и уже не могли усвоить материал по следующей теме. Три вопроса — это шанс для меня найти точку невозврата, после которой ученик потерял нить логики и выпал из естественного процесса постепенного и последовательного накопления знаний. Вот, по-вашему, когда ученику ставится «превосходно?»

— Ну, если все знаешь по теме, вроде...

— Не только. Закономерный финал обучения состоит из трех частей: знания, умения и навыка. Знание — это теоретическая база. Умение — это способность знание применить. Навык — умение, доведённое, с одной стороны, до автоматизма, а с другой — до глубокого осознания, порождающего творческий подход… Вот скажите мне, много ли толку будет от того, что вы ради пересдачи наизусть задолбили параграф учебника, если на практикуме до сих пор льёте воду в кислоту, а не кислоту в воду?

— Угу... Про воду я, вообще-то, запомнил. Это Забини неправильно подсказал, и я растерялся…

— Знать — это когда неправильная подсказка вызывает желание обозвать мистера Забини дураком, а не поступить по его совету. Приступим к переэкзаменовке. Итак, тема: окислительно-восстановительные реакции. Экспериментальная база — опыт Рудольфа Бёттера. Задача: самостоятельно провести лабораторную работу, вслух объясняя свои действия. Правильно оформить её результат в тетради, записать вывод в виде уравнения реакции. Я — наблюдатель. Подсказывать и направлять, делать замечания, вытягивать за уши не буду. Только минусов накидаю, если что... Десять минусов — ещё один «тролль» — и вам придётся решать, не завершить ли образование в Хогвартсе сразу после СОВ.

— Угу! — Взгляд ученика безнадёжен и тускл, как у пыльного чучела виверны в кабинете ЗОТИ.

— Приступайте! — Я встаю и аккуратно подталкиваю его к лабораторному столу. — Здесь есть все необходимое, но имеется и кое-что лишнее. Прочтите рецепт и выберите нужное.

Дрожащими руками Крэбб ковыряется стеклянным шпателем в банке с бихроматом аммония.

— Берём две унции вот этого рыжего...

— Минус!

— А чё так сразу, п-профессор?

— Во-первых, вы не надели перчаток. Во-вторых, в нашей лаборатории нет «этого рыжего». Я не приглашал на переэкзаменовку никого из братьев Уизли. А для обозначения веществ пользуемся конкретной научной терминологией. Формулу!

— Ну... (NH4)2Cr2O7… Кажется...

— Кажется, что кто-то уйдёт отсюда с очередным «троллем», не так ли? Дальше!

Крэбб с трудом натягивает перчатки. Облачённые в тонкую оболочку отлично выделанной змеиной кожи пухлые пальцы лоснятся в свете желтоватого огня и желейно дрожат. Как сосиски…

— У вас руки трясутся?

— От волнения, сэр!

— Учитесь контролировать свои чувства. Особенно — в лаборатории.

Он отмеряет толику злосчастного оранжевого порошка на клочок пергамента. И тут же тащит на шаткие медные весы.

— Минус!

— Ой, чё-о-о-орт! Бумажку взвесить надо было!

— Ладно, снимаю этот минус — сами исправились. Начинайте все с начала.

— Угу!

Наконец, пергамент взвешен, а на весах оказывается нужное количество порошка. И Крэбб молчаливо повисает над ним со шпателем наперевес.

— Дальше!

— А тут кирпича нету. В книге сказано — «переносим на огнеупорный кирпич»!

— Ну, нету и нету. Что возьмёте вместо него?

— Асбестовую подложку… Но её тоже нету.

— Другие варианты?

Он молчит минуты три. Затем выдавливает:

— А фаянсовый тигель потянет? В котором мы олово плавили?

— Это вы, а не я, должны в ходе работы отвечать на вопросы.

Крэбб берет тигель. Не дыша, пересыпает в него мелкое, апельсиново-оранжевое крошево. Скрипит:

— Так, теперь его надо горючим залить.

— Залить? Это будет ещё один минус...

— Ну, немного пропитать.

— В миллилитрах!

— Одного, думаю, хватит.

— Думаете? Гм… ну давайте!

В тигель, в середину оранжевой горки, тут же отправляется миллилитр изобутилового спирта. Ещё три безжалостно размазаны по перчаткам. Хорошо хоть с серной кислотой не перепутал...

— Теперь поставим тигель и будем поджигать.

— Прямо на столе, мистер Крэбб? А пятно горелое соскребать сами будете?

— Не-а... На кольцо штатива его.

— Правильно. Дальше!

— Дальше — поджигать. А спичек нету?

— Нету.

Он косится на осветительный рожок:

— Дайте лучинку, пожалуйста.

— Не дам.

— А... как тогда?

— Думайте. Вы волшебник или погулять вышли?

— А у нас с Гойлом палочки под арестом. На неделю в сейфе миссис Амбридж… За Коллошу по одному гриффину…

— Ну так добудьте огонь научным способом, здесь для этого все есть.

— Угу...

Минут пять затянутые в змеиную кожу сосиски перебирают на полке банки с реактивами. Наконец, Крэбб берет ещё один тигель, насыпает на донышко пару ложек марганцовки, приливает два миллилитра крепкой серной кислоты, размешивает стеклом. Марганцовка превращается в болотно-зелёную вязкую жидкость. Задержав дыхание, тычет влажной позеленевшей стекляшкой в горку бихромата.

Над тиглем мгновенно вспухает прозрачная, еле заметная кисточка зеленовато-синего огня.

— Во! Горит…

— Это спирт горит. И сейчас выгорит...

Кисточка уменьшается, опадает. Крэбб обиженно пучится в тигель, кривит губы:

— Всё?.. Она ж потухла.

— Ну да? В самом деле?

— И чё, «тролль»?

— Терпение — главное свойство экспериментатора, Крэбб!

Через мгновение бихромат аммония начинает стремительно разлагаться. Из верхушки апельсиновой горки вырываются яркие оранжевые искры с обильным образованием серо-зелёного «вулканического пепла» — оксида хрома. На столе растёт, багровея зубчатым кратером, рукотворный вулкан, фонтанируя ослепительным фейерверком. Под штативом на полированном камне рассыпается пепельно-зелёное кольцо.

— Вау! Получилось!!! — По-медвежьи приплясывает Крэбб.

— Получилось — это когда результат опыта описан в итоговой работе.

Ученик хватает перо и пергамент. Высунув язык, старательно и коряво набрасывает эскиз лабораторной установки. Штатив выходит перекошенный, а-ля Пизанская башня, но это уже мелочи.

— А можно красных чернил, профессор? Для искр...

— Можно!

От кусает губы и бормочет, диктуя сам себе:

— В ходе реакции оранжевый бихромат аммония преобразовался в серо-зелёный оксид хрома значительно большего объёма, чем исходный объем бихромата аммония...

— Валентность хрома?

— Два... Нет, три! Это минус?

— Ещё нет. Продолжайте!

— Побочные продукты реакции... азот, но его фиг поймаешь, он же в воздух улетучивается. Ещё это... вода должна быть, но она испарилась, по ходу...

— Признаки реакции?

— Нагрев... Горение... В общем, экзотермическая самоподдерживающаяся, окислительная. И ещё изменение цвета и объёма продукта.

— Формулы и уравнение.

— Эта... (NH4)2Cr2O7 = N2↑ + H2O↑ + Cr2O3

— Пишите!

— Написал!

— Чего не хватает?

— Вроде все есть...

— Минус!!!

— ???

— Смотрите внимательнее. Что такое уравнение?

— А-а! Это равенство...

— Вот именно. Равенство. А теперь смотрите: в бихромате было семь штук атомов кислорода, а у вас после знака «равно» осталось всего четыре...

— А кислород, значит, тоже выделился и улетел, да?

— Нет. У вас ВОДА, которая возгоняется паром, и трёхвалентный оксид хрома. Весь кислород использован...

— О, въехал. Тут будет четыре аш-два-о!

— Вот именно... Ставьте коэффициенты!

— (NH4)2Cr2O7 = N2↑ + 4H2O↑ + Cr2O3

— Верно.

Он заворожённо смотрит на догорающий вулкан над усыпанным зелёным пеплом столом.

— Профессор, а я «тролля» исправил?

— Исправили.

— Чё, «удовлетворительно»?

— Мерлин с вами, «выше ожидаемого».

— А… минусы же были?

— Вы вовремя их исправили. Сами. Это ценно.

— Спасибо!

— Спасибо принимаю только после выпускного. Мойте тигель, чистите стол, оборудование — на третью полку того стеллажа, что слева, реактивы — в шкаф № 2, под замок. И чтобы через две минуты духу вашего здесь не было…

… Как много можно отдать за этот удивлённый и восхищённый блеск в глазах ученика, за гулкий топот стремительно убегающих ног в пустом в этот вечерний час коридоре, за стократно отражённый старинными стенами школы счастливый вопль:

— Ура! Получилось!!!

Я ловлю себя на мысли, что в последнее время все чаще вспоминаю школу. Вот только этот пухлощёкий увалень Крэбб уже никогда не придёт на переэкзаменовку…

* * *

Чай здесь не лучше кофе.

Мне пришлось дважды подогревать чарами простую фаянсовую чашку с горьковатой жидкостью явно вчерашней заварки. Подзачерствевшие роуи с кисловатым яблочным джемом падают в желудок тяжко, как кирпичи.

Наверное, я отвык от казённой пищи за время пребывания в доме Мэри? В тепле и любви…

А вот мистер Уизли — тот ничего, лопает так, что чуть ли не за ушами трещит. В его возрасте я был таким же — тощим, как метловище, долговязым, мосластым и вечно голодным. Но меня никто не угощал даровыми плюшками в придорожных гостиницах.

— Я попросил подать вечерний чай прямо в номер, чтобы за трапезой мы могли ещё раз сверить часы, — почти торжественно возвещает сэр Гавейн, широким взмахом палочки устанавливая над простым деревянным столом Купол Тишины. Плотный — даже виски сдавило.

— Сверить часы? А кто здесь их носит? Большинству чародеев, чтобы знать точное время, достаточно Tempo. Можно даже в невербальной форме. Вас научить?

Уизли тихонько хихикает, едва не расплескав остатки чая. Но для адресата моя колкость пропала втуне.

— У нас, в Департаменте Магического правопорядка, так говорят, когда нужно провести финальное совещание перед боевой операцией. — Сэр Гавейн смотрит на меня, как Макгонагалл на несмышлёного первоклассника. В снисходительном взгляде читается отчётливое сожаление о том, что ему пришлось прихватить с собой столь нелепого человека, как бывший школьный учитель.

— Вроде уже всё обговорили, — шёпотом бормочет Поттер, сосредоточенный, будто перед броском в холодную воду Чёрного озера. Слова явно адресованы бывшему однокласснику, как раз принявшемуся за очередной роуи.

— Угу… А можно ещё сахару? Чай какой-то… Ну, в общем, давно такого… не пил.

— Вспоминаете обильные трапезы в школьной столовой, мистер Уизли? Да, тут вам не Хогвартс, сладеньким не побалуют. Возьмите мой.

— А с чего это вы расщедрились, профессор?

Я ухмыльнулся:

— Чай и сахар — две слишком хорошие вещи. У меня нет привычки портить одну о другую. Так что мне этот рафинад совершенно не пригодится.

— Я намеревался говорить не о трапезе! — Острый конец самшитовой палочки сэра Гавейна рисует в воздухе над столом трёхмерную схему двухэтажного особняка с небольшим палисадом. — Напоминаю вам, что не далее, как через час после этого чудесного чаепития мы должны приступить к ликвидации последнего на территории Британии логовища боевиков противоправной темномагической организации!

«Последнего ли, сэр Гавейн? Сомневаюсь. Точного количества народу, готового на риск ради идеи призрачного превосходства надо всем и вся, даже я не знал».

— Итак, дом № 47/4 по Меркат-роуд. Числится в местном департаменте архитектуры и градостроительства как частное домовладение, выкупленное городскими властями в 1956 году у семьи некоего мистера Ф. Дж. Макрори и снесённое вследствие ветхости и непригодности к ремонту. Как не представляющее исторической ценности для того, чтобы тратить средства налогоплательщиков на его реставрацию. Сейчас на его месте располагается закрытая площадка для лаун-тенниса, длительно бездействующая по причине отсутствия арендатора. Разумеется, на самом деле никто и не думал этот домишко сносить, спортивное сооружение — качественная и, вероятно, самоподдерживающаяся иллюзия...

Птичий голосок сэра Гавейна, обильно пересыпающего речь казёнными чиновничьими словами, назойливо ввинчивается в уши.

— Радиус антиаппарационного барьера — примерно 60 футов от ограды, это сегодня днём выяснили по моей просьбе сотрудники здешнего окружного отдела. Они и сейчас следят за домом вместе с нашими аналитиками Берсингом и Фоулом. Ребята определят плотность защитных чар, локацию ловушек, попробуют вычислить, хотя бы приблизительно, численность и состав той сволочи, что в доме засела… Не думаю, чтобы там были заложники, но если есть — выяснят и это.

Если в доме действительно звено Джагсона — заложники ему, вроде бы, и ни к чему… Впрочем, чем Мордред ни шутит? Да и капля-другая человеческой крови весьма оживляет ритуал установки самоподдерживающихся защитных структур. А тратить на это собственную кровь не все готовы.

Четыре года назад, когда Департамент магического образования удружил школе в качестве инспектора мисс Амбридж, педагогический коллектив, не сговариваясь, решил не посвящать её в подробности способов поддержания защиты замка. В результате после внезапного отъезда Альбуса она даже в его кабинет войти не сумела.

Интересно, а мудрейшая наша завуч, после того, как выставила меня за подоконник, успела окропить с собственной ладони кислую морду старой горгульи? Или всю ночь школа держалась против орды пожирателей и егерей за счёт ранее проведённой церемонии?

— Далее — группа оцепления. Её нам любезно предоставил мистер Макфлинтон, глава окружного отдела Абердиншира. Задачи — исключить присутствие посторонних, блокировать возможные пути отхода пожирателей. Так… Со штурмовой командой все понятно — усиливаем местных бойцов Марвеллом, Фитцли и Эддингтоном, берём помещения, проводим зачистку. Далее — группа второго эшелона. Если штурмовикам придётся туго — она выдвинется на подкрепление. После зачистки здания — это же звено будет отвечать за этапирование пленных. Затем настанет черед мисс Энс и её ребят. Это наши медики, вас с ними ещё не познакомили, профессор? Прошу всех очень постараться, чтобы у Энни Энс было поменьше работы, хотя она и отменный специалист. И вывернутые руки-ноги на место вставит, и отсроченные проклятия снимет, не сомневайтесь! И, наконец, тыловое звено в составе трех душ: Поттер, Уизли, Снейп. — Сэр Гавейн еле заметно морщится, произнося мою фамилию. — За вами — проход по зачищенным помещениям, сбор и анализ оставленных противником вещественных доказательств. Найдёте своё чёртово зелье — не забудьте атрибутировать, как положено.

* * *

Холод и влага.

Промозглая абердинская ночь, пялясь в темноту жёлтыми шарами электрических фонарей, скрывает в самом конце торговой улицы поворот в маленький, плохо освещённый тупик. На углу у мокрого сквера — здоровенный сарай из вполне современных сэндвич-панелей, крытый рифлёным металлом. Совершенно нелепый среди старинных гранитных домов, как галоша на обеденном столе меж фарфоровой посуды и серебряных приборов.

Влажные капли сбегают по тронутому ржавчиной забору. На воротах — облупившееся объявление: «Спортивные мероприятия для детей и молодёжи. Теннис, волейбол, иные подвижные игры. Обращаться по телефону 1224 — 17-39-86 с 11 до 17 часов».

— Иллюзия весьма качественная, не так ли, сэр Гавейн?

— Займите отведённое вам место и не высовывайтесь, пока я не подам сигнал. Помните — сноп красных искр из углового окна второго этажа. Поттер, Уизли, сопроводите профессора! Мистер Макфлинтон, пора!

Коротконогий толстяк мистер Макфлинтон менее всего похож на мракоборца в своём жёлтом твидовом пальто в мелкую чёрную клетку. И правильно... Кажется, когда Робардс велел всем одеться по-маггловски, ничего подходящего просто-напросто не нашлось в доме начальника окружного отдела. А трансфигурировать что-нибудь помоднее из лопающегося на пузе мундира и потом своевременно обновлять чары… В бою не до того будет!

Из меня сэр Гавейн решил сделать «олдового байкера», как он выразился. На складе местного отдела Аврората для этого нашлись подходящие по размеру изрядно потёртые штаны из денима с кожаной нашлёпкой во всю задницу, ковбойские полусапоги со стоптанными на сторону каблуками, широченный жёсткий ремень — весь в никелированных заклёпках, жуткий свитер с пятнами машинного масла на рукавах и негнущаяся куртка на косой «молнии».

— Не брейтесь сегодня вечером, — не терпящим возражения тоном заявил сэр Гавейн, оглядев меня в этом одеянии с ног до головы во время примерки. — И непременно заберите волосы в хвост. Вот так… Сойдёт!

Лет в тринадцать-пятнадцать я с удовольствием носил бы именно такую одежду во время каникул в Коукворте. Даже Лили оценила бы, наверное. Но в те годы моим уделом были короткие брюки из лавочки сэконд-хэнда и старая отцовская рабочая куртка, немного подогнанная по размеру.

— Вы не находите, что к этому облику по определению прилагается ещё и мотоцикл? Иначе ненатурально, — заметил я, глядя на себя в зеркало.

— ?.. — Сэр Гавейн, похоже, не понял, шучу я или говорю всерьёз.

— Мотоцикл. Байкеры, сохранившие приверженность своей социальной группе к сорока годам, пешком не ходят.

— Обойдетесь! Тем более, что вы, — он покосился на мою левую руку, — как это у них говорится... «на травме». Будем считать, что свой мотоцикл вы уже разбили.

— Ладно, — я усмехнулся. — Осталось только придумать, что делают два примерных студента в час ночи на чердаке чужого дома в компании взрослого мотоциклиста. Вы ведь, конечно, выдадите Поттеру и Уизли форму Aberdeen Grammar School?

Надо было видеть в этот миг глаза Уизли!..

— Не надо форму. У меня с собой мамин свитер есть.

— Два примерных студента, один из которых носит под форменным пиджачком дамский свитер.

— Какого драккла — дамский? Я хотел сказать, мама вязала…

Поттер молча взял вспыхнувшего друга за руку и крепко стиснул.

— Некоторые студенты, мистер Снейп, ведут себя куда как взрослее своего учителя, — тихо заметил сэр Гавейн. — Я надеюсь, что ваша безудержная ирония не признак… гм… чрезмерного нервного напряжения перед операцией?

— Сэр! — неожиданно подал голос Поттер. — Я согласен на школьную форму. Вы ведь хотели, чтобы мы ждали конца штурма на чердаке дома № 45? Вот если кто нас там увидит, пусть думает, что мы, раздолбаи, забрались куда не следует, а взрослый дядька за нами полез, чтобы разогнать…

Наверное, действительно нужно достаточно повзрослеть, чтобы обрести смелость снова надеть школьную форму.

* * *

— Люмос!

Из слухового окна сорок пятого дома по Меркат-роуд обзор оставляет желать много лучшего. В воздухе стоит терпкий запах пыли, старого пера и птичьего помета — ветхий чердак годами обживают только голуби да пауки. Низкие тяжкие стропила нависают над головой. Под ногами хрустят гладкие окатыши пористого керамзита, которым здешние строители щедро усыпали чердачный пол от влаги. Но всё лучше, чем торчать в час ночи на промозглой улице — кособокая жёсткая куртка совершенно не греет.

Мэри сейчас не спит. Не знаю, почему мне это известно, но я уверен. Попытался представить её в тёплом доме, в ночной рубашке, на невесомых перинах — и… не смог. Где она сейчас?

Наверное, в лаборатории, где на покрытом мраморной плитой препаровальном столе так и остался злосчастный крайт в новой цилиндрической банке? Я нашёл время и силы восстановить препарат перед отъездом.

«Память должна оставаться памятью».

Или нет… Она на балконе. Стоит, накинув тёплый суконный плащ на плечи, смотрит в глухую беззвёздную ночь, дышит влажным весенним ветром. Ждёт.

— Что там, профессор? — Уизли вытягивает шею, пытаясь выглянуть наружу через моё плечо.

Поттер, опустив голову едва ли не к коленям, в задумчивости восседает на древнем сундуке, забытом хозяевами в тёмном углу, наверное, ещё в позапрошлом веке.

— Рон, не егози… Нас позовут.

— Ага. Когда все кончится, да? Вроде были в настоящем деле, а вроде и нет, рассказать нечего будет.

— Кому рассказать?

— Гермионе, конечно. Кому ещё?

— Ну, она и так узнает, если всё получится.

«Вот именно! Ключевое слово — «если», мистер Поттер».

Началось!

Над глухим тупиком с резким, но негромким хлопком лопнул тугой и холодный влажный воздух. Так, будто при запуске мотора случился помпаж у грузовичка, припаркованного напротив соседнего ночного магазина. Лопнул — и поплыл тяжёлыми слоистыми волнами, как в самую отчаянную жару. По всему кварталу ярко вспыхнуло и тут же погасло уличное освещение. Только абсурдный корт под своей гофрированной жестяной крышей слабо засветился голубоватым тоном, зашатался, осел, покрылся чёрными пятнами, изъязвлёнными крупными дырами, светящимися по краям.

Несколько мгновений дыры эти росли, сливались, искажали пространство, обнажая под собой добротный, крепкий двухэтажный особнячок с палисадом, обнесённым низким деревянным штакетником. Серый гранит, мощные дубовые двери с железными поперечинами, узкие полуслепые окна, напоминающие средневековые бойницы для лучников, тесный балкончик с каменными перильцами, широкая и короткая каминная труба над мокрой черепичной крышей...

— Лихо защиту сняли! — восхищённо протянул за моим плечом Уизли.

Над домом на секунду вспыхнул и тут же опал пузырь антиаппарационного барьера. Вместо него, слабо светясь, встал прозрачный, как огромная медуза, изолирующий купол, поднятый мракоборцами. Мирные жители, давно отошедшие ко сну в домах номер сорок три, сорок пять и дальше по улице, ровным счётом ничего не увидят и не услышат, даже если проснутся…

В отличие от нас.

Спасибо сэру Гавейну Робардсу, он выбрал весьма удачный наблюдательный пункт. Через слуховое окно мне было прекрасно видно, как из-за углов соседних зданий, из кузова грузовичка, из чёрного хода в магазин, из подъезда пункта проката спортивного инвентаря напротив бывшего корта посыпались ловкие, бесшумные тени. Малыми группками, по трое-четверо. Короткими бросками попеременно: одни бегут — другие залегли.

— Грамотно оцепляют. Учитесь, Уизли! — не выдержал я. Но места у окна не уступил.

— Ага, учитесь… Мы учимся, а толку? Нам с Гарри нифига себя проявить не дают. Только дежурить по офису, архив разбирать и выезжать на мелкие происшествия. Ну, типа, две домохозяйки поругались и одна другой какую-нибудь пакость сделала. Или магглы случайно увидели, как впервые колдует пятилетняя девочка. Или эльф у одного господина ключи от дома потерял, а тот думал — украли. Или чудак один зачаровал велосипед соседу, чтобы брыкался, как ишак... Скука!

— Значит, вы считаете, что недостаточно проявили себя в минувшем году в начале мая?

— Ну, это другое!

— Дай вам Мерлин, чтобы работа по охране правопорядка в магической Британии всегда сводилась к примирению поссорившихся домохозяек, расколдовыванию маггловских велосипедов, поискам ключей и ликвидации у обывателей впечатлений от случайного контакта с наделёнными магическим талантом детьми. Если приходится заниматься только этим — в нашем мире всё в порядке.

— Ой, смотрите, смотрите!!! Двери взорвали!

— Элементарное Конфринго, Уизли…

Пожалуй, я точно знаю, что происходит сейчас в этом утонувшем в промозглой ночи старом доме. И я бы, наверное, все-таки с крыши штурмовать пошёл.

Спускаясь сверху на нижние этажи, группа может использовать силу земной гравитации в свою пользу: каждое заклинание вроде Ваддивази, бросающее в противника подручные предметы, проходит с заведомым преимуществом. А двигаясь поэтапно, «переменной волной», поминутно меняя ролями группу атаки и группу прикрытия, можно существенно снизить риск попадания под перекрёстный огонь.

Робардс не рискнул. Ему показалось, нет в этом здании удобного способа проникновения на крышу. А ведь мог бы и меня спросить... Тут ведь и Суффульта Фуга не нужна, хватило бы прямо вот с этого чердака закинуть, куда надо, пять-шесть бойцов, последовательно применив к ним простой Мобиликорпус.

В окнах первого этажа то и дело вспыхивают алые и голубые блики. Можно даже отследить, успешно ли идёт постепенная зачистка здания! Я живо представил себе, как мракоборцы вламываются «крюком» в тесную прихожую, обезоруживают Экспеллиармусом первую засаду, оглушают, вяжут с помощью Инкарцеро…

Кухня, гостиная — то же самое. Зашли, нашли врага — сразу удар на оглушение, пока не опомнился. Не нашли — Гоминум Ревеллио в помощь. Нарвались на удар — отбили, прикрывая друг друга локальными щитами Протего.

Робардс — не Крауч-старший, разрешивший Аврорату в порядке исключения применять в бою смертельное непростительное (при угрозе жизни самих правоохранителей или мирного населения, разумеется). Сэр Гавейн у нас гуманист, он заботится о целостности душ своих мракоборцев, предпочитает брать неприятеля живьём. До сих пор — ни одной зелёной вспышки. Значит, пока без Авады обошлись обе стороны…

Странно. А что пожирателей-то сдерживает? Разведка Макфлинтона докладывала, что их в доме должно быть не меньше пяти.

Я поймал себя на мысли, что Сектумсемпра ничем не хуже Авады. И особыми условиями не оговаривается. Будь я сейчас там, среди сражающихся, применил бы, честное слово!

Бывшие соратнички, если что, не пожалеют, значит, имею право… Убийство? Да, почти наверняка. Душа? А разве мне есть, что беречь?

Невесомый полупрозрачный силуэт девушки в простом коротком платье, видимый только мне, бесшумно возникает на краю нашей крыши. Тяжёлые влажные косы отливают огненной медью.

— Дурак ты все-таки, Северус! — врезаются в сознание колючие, холодные слова. — Смотри!

В бледном отсвете пожара, занявшегося в одной из комнат первого этажа, на мокрой мостовой, у самого крыльца, развороченного взрывом, скорчилось грудой чёрного тряпья человеческое тело. Лежит ничком, лица не видно, только вокруг головы и плеч медленно расползается по щербатой брусчатке лаково блестящая чёрная лужа. Кровь?..

Подошедший мракоборец из оцепления, держа палочку наготове в левой руке, одним движением переворачивает лежащего.

— Готов!.. Эк его порвало!

Бледное лицо трупа пустыми закатившимися глазами пялится в низкое, исчерно-свинцовое небо, с которого равнодушно сыплется мелкий холодный дождь.

Моё лицо.

— Лили?.. Это — я?

Видение отворачивается, пожав плечами. И медленно тает в холодном мраке, словно смытое ночным дождём.

Внизу, у крыльца, нет никакого окровавленного покойника. Только ребята из оцепления пытаются через выбитое окно потушить огонь мощным Аква Эрукто со своих палочек.

В оранжевой вспышке взрыва на единственном балконе особняка вылетает мириадами осколков стеклянная дверь вместе с искорёженной рамой. Тяжело перевалившись через каменную баллюстрадку, вниз мешком рушится толстый увалень в жёлтом маггловском пальто в чёрную клеточку. Влажный шлепок о гранит, несколько судорожных движений широко раскинутых полных ног в дымящихся твидовых брюках — и грузное тело замирает, обмякнув на мостовой. К нему бегом приближается девушка, согнувшаяся под тяжестью докторского чемоданчика — должно быть, та самая Энни Энс, которой мне велено было не попадаться…

— Ой, а мистер Макфлинтон, похоже, того… Умер?

— Разве вы впервые видите смерть, мистер Уизли?

На самом деле, к этому невозможно привыкнуть.

Группа поддержки штурма, залёгшая за покорёженным штакетником, дружно переносит огонь на верхние окна, где в синеватом свете Люмоса мечутся тени в чёрном. Алые трассы искр, звон разбитых стёкол, крики, грохот…

Скорее всего, первый этаж, подвал и лестницы наверху уже под контролем мракоборцев. Защитный купол исключает побег через крышу на метле. Каминная сеть, конечно, заблокирована, и те из тёмных, кто к этому времени остался на ногах и не в плену, пребывают в отчаянии...

— Берегись!!!

Уизли резким толчком слева сбивает меня с ног и тут же рушится сверху сам, всем телом вдавив в керамзитовую крошку, перемешанную с сухим птичьим помётом. Над головой оглушительно трескается воздух, оранжевая вспышка слепит глаза, больно ударяет в уши. По левому надплечью катится от шеи горячая волна болезненной судороги. И последнее, что я вижу и ощущаю, проваливаясь в удушливую, немилосердно воняющую сероводородом и дымом темноту — это упершуюся прямо у меня перед носом в перемешанный с птичьим пометом керамзит жилистую мальчишескую руку, сплошь усыпанную темными капельками веснушек…

Всё?

Но сквозь звон в ушах внезапно проникает в мутное сознание срывающийся голос Поттера:

— Рон, прикрой! Я его сниму! — И новая порция оглушительного грохота забивает уши.

Сбросив с себя костлявую тушку вчерашнего ученика вместе с остатками деревянного наличника, я правой рукой рву палочку из кармана. Стиснув до треска зубы, не поднимаясь, наугад бью Экспульсо в образовавшийся на месте окна пролом, клубящийся дымом и пылью.

Очнувшийся быстрее меня Уизли с колен кидает туда же Редукто.

Энергия двух боевых заклятий, прозвучавших одновременно, накрывает нас вихрем осколков гранита и дерева. Скорее всего, противник применил Рефлекто, отразив нашу нелепую атаку и направив её по обратному адресу. Несколько мгновений мы беспомощно барахтаемся на чердачном полу. Поттер, лосиным прыжком перескочив через нас обоих, вылетает на крышу:

— Экспеллиармус! Инкарцеро!.. Ушёл, чёрт!!!

Тишина. Только в ушах звенит, и слова Уизли доносятся глухо, как сквозь плотный слой фильтровальной ваты.

— Этот тип, кажется, из каминной трубы вылез и как-то на нашу крышу перескочил. А тут ведь футов пятнадцать будет… И по окну ка-а-ак жахнет! Урод чернотряпочный!

— Ага, — в пролом возвращается немного помятый, обескураженный Поттер, — между прочим, правильная тактика. Вылезти из трубы под Дезиллюминейтом, перейти на соседнюю крышу, перед бегством вниз вскрыть и расширить взрывом чердачное окно, чтоб с замком не возиться, да и засаду исключить...

— Похоже, он не знал, что здесь — мы. Нас же нифига не видно было.

— А ты-то как его заметил — под Дезиллюминейтом?

— Сам не знаю… Как задницей почувствовал, представь… А ещё мне показалось, что там, на краю крыши, девчонка стоит…

— Девчо-онка? Чокнутый, откуда здесь она! Мужик это был, говорю тебе! Дядька рыжий, стриженый почти под ноль. Ростом под шесть футов и палочка с шипом у рукояти. Я точно видел. Жаль, что ушёл, я совсем чуть-чуть не успел его связать. Где только научился, зараза, так ловко с крыши на крышу сигать? Точно — чары какие-то...

— Говорю тебе — была девчонка. Босая и в синем платье. И тоже рыжая… Как Джинни.

— Силенцио! — Я крутанул палочкой и тут же погрузил её в необъятный карман байкерских штанов. — Благодарю вас, мистер Уизли, за отменное чувство задницы. Не хотелось бы думать, что я вам обязан жизнью, однако, это так. Долг за мной. Заклятие немоты сниму, как только вы успокоитесь и покажете мне, что обсуждать ситуацию готовы не сейчас, а, скажем, утром, в присутствии сэра Гавейна.

«Девчонка… Но ведь не мог же он, в самом деле, как и я, видеть Лили? Не мог!!! Невозможно, немыслимо, непостижимо!»

— Готовы включить свои бедовые головы и начать думать, а не плести всякую чепуху? То-то! Фините…

— П-профессор, глядите!

Из дымящегося окна дома номер сорок семь дробь четыре взвился алый пучок огоньков.

— Вперед. Нас ждут!

...Остывшее тело толстяка Макфлинтона с почестями отлевитировали в подоспевший к месту сражения аврорский автомобиль. Мисс Энни Энсон, размазывая по лицу ладошкой щедрые слезы, наложила Ферулой повязки троим раненым, в числе которых оказался и сэр Гавейн Робардс. Проверила с десяток мракоборцев, а также нас с Уизли и Поттером, на предмет остаточных и отсроченных проклятий. А потом забралась в машину, уселась в ногах убитого прямо на свой кожаный чемоданчик и безудержно, беззвучно заплакала.

Группа оцепления вынесла на левитирующих чарах во двор четыре плотных спелёнутых верёвками черных кокона. Только у одного из захваченных пожирателей было знакомое лицо. Терри Сэлвин-младший, выпускник Слизерина 1989 года.

И сжимая в руке за холодное длинное горло тяжёлую бутыль тёмного стекла, запечатанную поверх пробки толстой сургучной блямбой, я внезапно понял, как устал за эту короткую непогожую ночь…

Машины, не взлетая, понеслись по Меркат-Роуд — мимо сонных домов со слепыми, темными узорами дубовых ставен, мимо каменного Единогора и Торгового креста. За ними в темноте растворялся во влажном воздухе и стремительно таял изолирующий купол, и из-под него проступали дымящиеся искорёженные руины крытого корта с провалившейся внутрь рифлёной крышей.

В утренних новостях городу сообщат, что ночью по адресу Меркат-Роуд 47/4 случился пожар вследствие неисправности электропроводки. Пустующая крытая спортплощадка сгорела дотла до приезда пожарных, немного пострадало соседнее здание — по всей видимости, на чердак прилетел разорвавшийся газовый баллон, незаконно хранившийся в подсобном помещении корта. Жертв нет.

29 апреля 1999 года, Портри

«Слышал о том, что тебя пригласили второго числа посетить Министерство. Приезжай непременно. Ты очень нужен одному человеку. Касается Л.»

Маленькая серая неясыть беспокойно переступает на подоконнике крепкими чешуйчатыми лапками в коротких пуховых штанишках. Ждёт гонорара. Три кната хозяину — окупить расходы на пергамент, и сушёная рыбка крылатому курьеру.

— Держи, чудовище пучеглазое. И проваливай поскорее. Твоя задача на сегодня выполнена, ответа не будет.

Перехватив вопросительный взгляд Мэри, я кисло усмехаюсь, протягивая ей записку.

— Это Ксено Лавгуд. Чудаку почему-то пришло в голову поиграть в тайны и выступить в роли посредника между мной и неким третьим лицом. Мерлиновы шоссы, мог бы и напрямую написать, чего от меня хочет, так нет же, приплёл ещё какую-то персону инкогнито!

— Формулировка странная. И почерк… Как будто ребёнок писал?

— Он и есть большой ребёнок. Покойная Пандора играла роль матери не только для своей дочки, в полной мере унаследовавшей всю чудаковатость отца, но и для своего великовозрастного супруга.

— Вы с ним на «ты»?

— По его инициативе, Мэри. Журналисты любят возводить амикошонство в ранг традиции. Он учился в Равенкло, поступил четырьмя годами раньше меня, и в школе мы практически не замечали друг друга.

Ксенофилиус Лавгуд никогда не был в Ордене. Но в своё время Дамблдор взял под негласное покровительство уединённо живущую семью волшебников с маленькой дочерью. Мне всего единожды доводилось бывать в доме-башне в виде шахматной ладьи, сложенной из полированного чёрного камня. И то с орденским поручением.

Для Ксено этого было достаточно, чтобы возвести меня в ранг близких друзей.

Но не для меня.

Я нерешительно мну в руке жёлтый клочок пергамента. «Л» — Лили? Меня пытаются зацепить за живое? Учащённый пульс колотится в висках, откуда-то из самых глубин естества поднимается алая волна неудержимого гнева. Какого драккла перепончатого?.. Впрочем, после суда, когда доступ к злосчастному «документальному доказательству № 3» получила каждая министерская собака, стоит ли удивляться утечке данных в руки полусумасшедшего писаки?

Я умею делать дело, в успех которого не верю. Но не люблю, когда меня пытаются одновременно озадачить тайной и сыграть на моих слабостях.

— Мы уже решили идти на эту троллячью церемонию, Мэри. В сущности, записка ничего не решает.

— «Л»? Я понимаю. Но, может быть, всё проще, и речь идёт только о его дочери Луне? Если я не ошибаюсь, она на год младше Поттера, значит, у неё как раз приближаются выпускные экзамены. Девочка не сдала какую-нибудь тему Слагхорну, нужна консультация или занятия с репетитором.

— Для такой встречи не нужна церемония в Министерстве. И записка звучала бы иначе. Что-нибудь вроде «выручай, моё солнышко плачет, нужна твоя помощь» и так далее. В любом случае, мы уже решили ехать.

— Вот именно! — Она решительно берет у меня из руки хрусткий желтоватый клочок, кладёт на стол и аккуратно прижимает белой сахарницей. — Давайте поскорее покончим с чаепитием, у нас в запасе всего два дня. Сегодня нам предстоит посетить портного.

— ?

— Я уже примерно знаю, что надену. Надеюсь, вы не собираетесь явиться на торжественное мероприятие в том же одеянии, в котором присутствовали на суде? В Эдинбурге есть замечательный мастер. Он обшивал моего бывшего супруга. Джеральд очень капризен в выборе одежды. Никакого масс-маркета! Услуги мистера Гершвинда стоят недёшево, но качество и скорость исполнения вполне окупают расходы. И не стоит стесняться, Северус! Можете потратить часть вашего щедрого аванса за учебник.

С ней решительно невозможно спорить в таких вопросах. Я в последний раз пытаюсь оказать слабое сопротивление уже принятому решению.

— Ну, разве что, он настоящий волшебник… Из сушёного фестрала весьма затруднительно трансфигурировать элегантный рояль.

— Рояль? Это мысль! Если вы рояль, то я, пожалуй, буду скрипкой. Должен получиться недурственный дуэт! — Она смеётся. Негромко, совершенно по-девчоночьи, чуть прикрывая сапфировые глаза, заискрившиеся тонкой лукавинкой. — Кстати, если уж министр приглашает вас лично, может быть, рискнём попросить прислать за нами машину? Камин, телефонная будка, общественная уборная — не вариант для гостя министерской ложи.

— Зато это всё вполне сгодится для прощёного подсудимого, Мэри. Кроме того, если не ошибаюсь, печать на официальном приглашении является прямым порталом в Атриум.

— Именно для того, чтобы досужие сплетники побыстрее забыли об амнистированном пожирателе и увидели только уважаемого учёного.

— Хорошо. Встречная просьба, Мэри. Когда Ксено пристанет ко мне со своим разговором, будьте рядом. Не думаю, что в беседе найдутся какие-либо секреты от вас.

— Разумеется. Если без секретов.

Я просто не могу устоять перед соблазном перехватить её руку, летящую к нежному виску, чтобы поправить причёску, и крепко прижать к своей щеке маленькую мягкую ладонь.

2 мая 1999 года, Портри

Мастерство портного превзошло все мои ожидания. Строгий удлинённый двубортный сюртук в стиле Дастера, отрезной в талии и чёрный, как я привык. Немного легкомысленный шёлковый жилет с муаровым рельефом, довольно узкие брюки того же цвета. Пожалуй, не хватает тонкой цепочки от дорогих часов, но Мерлин с ней, взять неоткуда, так что пусть жилетный карман побудет пустым.

С белой сорочкой и высоким галстуком костюм выглядит достаточно элегантно и в то же время скромно. Старомодно по меркам конца двадцатого столетия. Ко всей этой незаслуженной роскоши нужен малфоевский стек с серебряной рукоятью, лаковый цилиндр средней высоты или плоское, как блин, канотье. И получится классическая иллюстрация к трактату Маттеуса Дигби «Мода в мире волшебников сто лет тому назад».

Но главное — плащ. Плащ! Можно скрыть руку, нелепо болтающуюся на широкой перевязи! В помещении, конечно, с плащом придётся расстаться, но ладно, что-нибудь придумаем по ходу дела. В конце концов, вся эта суета ненадолго. Надеюсь.

А теперь Дантиссимо на верхнюю пару премоляров и можно спускаться к автомобилю, не правда ли, Мэри? Помнится, Бела Лугоши в чём-то подобном хаживал в маггловском кино, изображая вампира. А меня в школе и так за глаза каждый второй ученик упырёнышем называл…

Женщина-осень.

Идеально посаженное по лёгкой, сильной фигуре длинное платье цвета благородного красного дерева. Довольно высокий разрез, не обнажающий, но невольно заставляющий думать о жаркой тайне стройных ног, затянутых в гладкие матовые чулки оттенком на тон темнее естественного цвета здоровой кожи. Маленькие изящные туфли на небольшом удобном каблуке. Минимум украшений: крохотные золотые серьги в форме немного свернувшихся живых листиков розы в искорках бриллиантовой росы и такой же кулон на тонкой цепочке, поблёскивающий в треугольном вырезе. Высокая причёска с дерзким локоном, словно случайно покинувшим своё место и тугой спиралью свившимся у алебастрового виска. Тонкий, ненавязчивый запах сандала. Огонёк в глазах, лёгкий румянец, блестящие губы.

Уверенность и… алертность?

Действительно — скрипка. Идеально настроенная к предстоящему выходу на сцену великого виртуоза.

— Мэри…

— Машина у подъезда, Северус. Нам пора! — Она набрасывает на плечи лёгкую мантию мерцающего терракотового цвета, почти скрывающую изысканность торжественного наряда и непринуждённо подаёт мне руку. — Кстати, вы замечательно выглядите!

— Скорее уж, мы замечательно выглядим. Мало кто такую… пару не заметит!

— Контраст тоже может быть гармонией.

Я принимаю её горячие пальцы в разом похолодевшую и даже чуть дрогнувшую ладонь.

Кода!

Чтобы началось что-то новое, нужно сделать первый шаг!

* * *

Огромный чёрный лаковый «Bentley Brooklands» с двумя парами серебряных фар и хищно оскаленным радиатором, плоский, как крокодил, ждёт у калитки. На длинном широком капоте — крохотный флажок Министерства на острой серебряной игле.

Этакий монстр представительского класса на улице мирного Портри неизбежно привлечёт внимание обывателей. Наверное, они уже и так пялились на эту невиданную роскошь из каждого окна, когда машина въезжала по неприметному просёлку в густые заросли можжевельника в конце тихой цветущей улочки. Если только водитель не догадался воспользоваться Дезиллюминейтом или чарами невидимости.

— Надеюсь, этот министерский тарантас летает так же хорошо, как и выглядит? — Я кисло улыбаюсь. И почему-то мне мучительно не хочется отпускать руку Мэри.

Водитель, наверняка привыкший перевозить высокопоставленных персон, не вышел, чтобы услужливо распахнуть перед нами дверцу? Значит, я должен сделать это сам? А что, если?..

Я могу не отпускать её ладонь хоть всю дорогу. Молча закрыть глаза и вдыхать нежный, умиротворяющий, тёплый запах сандала и лаванды от её волос, когда она положит голову мне на правое плечо.

Решено: сяду рядом!

Тяжёлая лаковая дверца бесшумно распахивается. В салоне, оформленном ореховым деревом и натуральной телячьей кожей, пахнет, как в переплётной мастерской. Похоже, машина совсем новая. Неужели Кингсли прислал за бывшим пожирателем и его спутницей свой персональный служебный автомобиль?

— Я думала, вы сядете впереди, профессор!

Знакомый звонкий голос с нотками лёгкой усталости. И светлый лукавый взгляд из-под пепельной чёлки, неуклюже придавленной ободом кожаного шофёрского кепи.

— Кьяра?!

— А кто же ещё, профессор!

— Не знал, что вы перешли в транспортный департамент!

— Нет, что вы! Я по-прежнему служу в Аврорате, а Маркус по-прежнему мой непутёвый напарник. И он ничегошеньки не помнит о той истории с доктором, честное слово!

— Но почему вы нас везёте?

— Это личное поручение господина министра. Вы для него не простой гость, профессор.

Стоп. Личное поручение. Водитель из мракоборцев, он же — негласная охрана. Пожалуй, стоит переложить палочку из кармана поближе. За перевязь заткнуть, что ли?»

Слишком много странного. Личное авто министра. Бывшая ученица, сотрудник спецслужбы — за рулём. И что-то не то в её лице. Слишком бледное, что ли?

Да. Сегодня — второе мая. Шестнадцатый день лунного цикла. Господи, чем там думает этот дракклов Шеклболт?! Трансформация у неё была меньше суток назад!

— Признайтесь, Кьяра, вы сами напросились на это поручение! Вам бы сейчас пользоваться заслуженным отгулом — где-нибудь на диванчике под тёплым пледом, с чашкой дымящегося доппельгерца в руках.

— Ну… да. Не волнуйтесь, я в порядке.

— Мне хотелось бы знать причину, мисс Лобоска.

— Считайте, что я просто не отказала себе в удовольствии покатать вас на дорогом лимузине!

Она смеётся. Задорно, как школьница. Вот только тонких искр тревоги, рассыпавшихся в блеске светлых волчьих глаз не спрятать, не замаскировать.

— Ладно. Полагаю, вы не скроете от меня того, что я должен знать.

— Договорились. Вы слишком мнительны сегодня, профессор.

Если бы только сегодня!

Машина плавно трогается с места, спружинив на мягких рессорах, как молодой сильный зверь во время прыжка. И через мгновение мелкий гравий сельской дороги перестаёт шуршать под колёсами.

Мы уже летим?

Мэри слегка сжимает мои пальцы мягким, ободряющим жестом. Неужели думает, что я боюсь? Нет. Это только нежность. Безотказная обезоруживающая нежность, в которой почти мгновенно растворяется моя необъяснимая тревога.

2 мая 1999 года, Министерство магии

Ещё на лестнице, ведущей в чопорный Пленарный зал, мне хочется навести на нас двоих чары Дезиллюминации. Но здесь законом запрещено использовать магию, скрывающую личность посетителей. Остаётся аккуратно придерживать Мэри правой рукой под локоть, двигаясь в бесконечном потоке стёртых лиц и парадных одежд, живо напоминающих броуновскую суету микрочастиц на предметном стекле лабораторного микроскопа. Сухо кивать в ответ на приветствия, не различая знакомых и незнакомых, иногда представлять спутницу — строго и официально.

— Добрый вечер, профессор Снейп!

— Добрый, мистер Дингл (или мистер Олвертон, или миссис Капсли, или смеркут-знает-кто-ещё-на-нашей-дороге). Честь имею представить — доктор Макдональд.

Мне улыбаются в лицо с той или иной степенью фальшивости. Протягивают ладони для рукопожатий. Раскрывают объятия. Одаривают из-за спины презрительными взглядами. Шепчутся. Если бы это теперь имело значение, я, наверное, наколдовал бы наскоро парочку-другую стеклянных колб и собирал бы в одну слащавые приветствия, в другую — зависть, в третью — лицемерие, а в четвертую — проявления формальной вежливости.

Мало ли для чего может пригодиться яд человеческий, не правда ли, Мэри?

Магическое сообщество не смогло за эти месяцы забыть, что имеет в моем лице клеймёного пожирателя смерти, амнистированного душегуба.

— Скорее бы все это закончилось, а? Давайте найдём Лавгуда, выясним, что он имел в виду со своей запиской и вернёмся домой.

— Я думаю, нам все же стоит посетить и церемонию, Северус.

— Только ради вас.

Вспышка магния режет глаза. К затянутым полумраком ребристым гранитным сводам взлетает облачко едкого, дурно пахнущего дыма. Фотограф, тролль его дери!!!

Вот он — долговязый, как собственная тренога, в нелепых коротких клетчатых брючках и куцем пиджачишке со значком «Press» на лацкане. «Daily Prophet», разумеется…

Я успеваю скорчить в объектив ехиднейшую из своего арсенала усмешек.

Наверное, ради Мэри следовало поступить иначе. Гордо вскинуть голову, натянуть на физиономию маску неприступной горделивости а-ля Люс Малфой и посмотреть на фотографа сверху вниз.

Я ведь и в самом деле горжусь тем, что сегодня она со мной.

Чудаковатый Лавгуд, по случаю торжества упакованный в нелепый фиолетовый фрак с блестящими двойными лацканами, похож не на почтенного редактора популярного журнала, а на фокусника из провинциального маггловского цирка.

Особенно рядом со своей бледной тростинкой-дочкой, блестящей, будто новогодняя ёлка, кристаллиновым платьицем неожиданно зелёного цвета. Они прохлаждаются на широченном кожаном диване у балюстрады напротив фуршетной и, кажется, вовсе не ожидают меня, занятые только друг дружкой.

— Вы разделите со мной честь побеседовать с этим великовозрастным оболтусом, Мэри? От вас у меня не может быть секретов.

«Даже если все это действительно касается «Л.».

— Если мы пришли вместе, я буду рядом весь вечер.

— Спасибо. Тогда возьмём быка за рога сразу, пожалуй! Доброго вечера, досточтимый Ксено. Что бы это значило?

Он видит клочок пергамента на моей открытой ладони. Белёсые брови взлетают по бесцветному лбу в искреннем недоумении.

— Не знаю, мистер Снейп. Записка какая-то. Почерк, как будто, похож на мой, но… Мерлин свидетель, не помню, чтобы я это писал.

«Мерлин свидетель! У кого это он, немочь бледная, Конфундуса отведал?»

— Пап, ну как же! Это же я тебя написать попросила!

«Ах ты, святая непосредственность! Ну, мисс Луна, ваше счастье, что ваш последний курс в Хогвартсе не был омрачён моим присутствием в качестве преподавателя»!

— В таком случае переадресую вопрос вам, юная мисс Лавгуд! Что за игру вы посмели со мной вести?

Из-под светлых пушистых ресниц на меня пристально смотрят огромные серебристо-серые глаза. Как у несмышлёной рыбки-гуппи в аквариуме.

— Дело в Гарри. Это он хотел поговорить. Но опасался, что… В общем, он сказал: «Профессор, пожалуй, пошлёт меня ко всем троллям». И я придумала продиктовать отцу такую записку.

В сердце натянулась и больно лопнула тонкая стальная струна. Странно. Поттер все еще опасается меня — после того, что мы пережили недавно в Абердине?

— Ваш дружок знал, на чём сыграть. Отличный блеф! Передайте Поттеру, что теперь я точно отказываюсь от встречи. Честь имею! Пойдёмте, Мэри.

— Погодите, Северус, — Мери осторожно трогает меня за рукав, не спуская глаз с расстроенного лица Луны Лавгуд. — А вдруг Поттер хотел действительно передать вам что-то важное? Ему не хватило прозорливости и смелости обратиться к вам лично, а у его подруги недостало такта понять, что ваша реакция может быть острой. Юность беспечна и временами бесцеремонна, но мне кажется, нужно прислушаться к просьбе детей.

— Уже далеко не детей, Мэри! Принимая участие в боевых действиях, люди обычно стремительно взрослеют. Ну, ладно. Зовите этого наглеца сюда, к диванам. Только учтите, что я не намерен тратить на него больше десяти минут.

Я не могу сказать вам «нет», доктор Макдональд.

И, кроме того, под взглядом этих всё ещё наивных, несмотря на былой плен в Малфой-мэноре, серебряных льдинок Луны, спрятавшихся под сенью пушистых белёсых ресничек, у меня пропадает всякая охота злиться всерьёз. Как выражался Артур Уизли, большой любитель маггловских штучек, «батарейка села».

Поттер является при полном параде. В новеньком френче слушателя Академии Аврората, при аксельбанте и значках. Смущённо раскланивается. Усадив Мэри на диван, я молча плюхаюсь рядом и указываю ему на свободное место рядом с собой.

Удивительно, но факт: Лавгуды понимают меня без слов. От Ксено тут же поступает предложение к дочери удалиться в фуршетную и отведать перед торжественной частью немного зелёного фисташкового мороженого.

— Итак, несносный «один человек», для чего я вам нужен, и как это может касаться известной вам литеры?

— Вот, профессор. — Совершенно растерянным жестом парень извлекает из кармана, явно подвергавшегося расширительному заклятию, аккуратно упакованный и перевязанный шпагатом прямоугольный предмет. — Когда дядю Вернона хватил инфаркт, тётя Петуния продала старый дом отца в Коукворте и купила дачу на южном побережье, в Честертоне, чтобы выхаживать мужа. При переезде неожиданно нашла в вещах мамы… Это ваше, профессор.

Я бережно беру из рук мальчишки плотный свёрток. Кончики пальцев, привычно отзывающиеся лёгким покалыванием на присутствие зачарованных артефактов, не чувствуют ничего, кроме обыкновенного человеческого тепла. Свёрток слегка нагрелся в кармане, плотно прижатый к боку, только и всего.

Я одними глазами прошу Мэри помочь развернуть жёсткий упаковочный пергамент, и несколько мгновений легкие руки летают над изжелта-белой неподписанной кожей. Может, стоило просто применить Релашио к узлу на шпагате?

Книга.

Мелюзина Дроппер-Мансфельд, «Трансмутация и закон сохранения массы». Год издания — 1976. Крамольная литература, гимн единения физики и метафизики. То, что рано или поздно обрушит всесильный Статут о Секретности.

В школьной библиотеке такого не найдёшь.

— Откройте титульный лист, профессор, — тихо, пожалуй, даже робко произносит Поттер.

Прямо на коленях у Мэри я осторожно поворачиваю жёсткую, пахнущую пылью и кожей обложку.

Шесть строк на пустом пространстве форзаца, написанные ровными, округлыми буковками с длинными летящими хвостами.

«Дорогой Сев!

Несмотря на нашу долгую размолвку, надеюсь, что мы всё ещё можем считаться друзьями. Я была очень зла на тебя и наговорила много лишнего, как и ты ранее — мне. У тебя хватило духу извиниться. Я неожиданно для себя оказалась гораздо злее. Прости! Мы оба едва не сломали то, что нас связывает. Но не сломали ведь?

Это — тебе. Интересно, честное слово».

И дата: 9.01.1978.

За несколько месяцев до помолвки с Джеймсом.

— Почему она не отдала мне это сама — тогда?

— Не знаю, профессор. Возможно, не решилась. Вы ведь если держите на кого зуб...

— Что б вы понимали в этом, Поттер! Несмотря на вес свой боевой опыт.

Мэри, несомненно, тоже прочла. Трудно не сделать этого, если текст оказался прямо перед носом. Ну и пусть. Торжество, назойливое внимание толпы и прессы — всё это теперь пройдёт мимо нас, перечёркнутое словами Лили, долетевшими из невозвратного прошлого.

И дата. Мэри морщит лоб. Вспоминает, наверное, была ли её подруга уже тогда помолвлена с отцом этого почти взрослого ныне парня, безмолвно наблюдающего за нами сквозь тонкие стёкла нелепых круглых очков.

Почему мне сейчас страшно? Неужели я боюсь даже подумать о том, как могла бы повернуться наша жизнь, получи я эту книгу вовремя? Горький привкус несбывшихся надежд затапливает сознание.

«Если бы…»

Нет.

Сегодня, скорее всего, меня просто уже не было бы на этом свете. Прошлое не терпит сослагательного наклонения.

Инстинктивно перехватив руку Мэри, я нимало не забочусь о том, чтобы этого жеста не заметил Поттер. Мне слишком нужно сейчас почувствовать себя живым. Нужным именно этому, ещё не до конца проанализированному и потому нереальному, настоящему.

— Я еще до поездки в Шотландию отдать собирался. Но как-то не сложилось. Мама хотела вам это на день рождения подарить. Значит, это ваше, — тихо, но уверенно говорит Гарри. —

— Но не подарила. У неё могла быть тысяча причин не подарить.

«И одна из них — наверняка твой отец, парень».

— Я думаю, она хотела бы, чтобы вы всё-таки взяли эту книгу.

— В-вы думаете? Гм. Похвально, Поттер! Наконец-то.

Спрятать отчаянно занывшее сердце за ядовитым словом — вечная дурная привычка. Он не заслужил обиды — по крайней мере, ни в течение двух минувших недель, ни сегодня. Тем более, что ему, должно быть, непросто расстаться с очередной вещицей, связанной с жизнью Лили.

Форзац, отмеченный её почерком, — достаточное основание для того, чтобы держать эту редкую книгу у себя под подушкой и не отдавать никому.

К чести парня, он никак не отреагировал на мою колкость.

— Я благодарен вам, Поттер.

Наверное, мои слова прозвучали чересчур холодно.

— Могу я навестить вас для разговора, профессор? Это важно.

— Только с разрешения хозяйки дома, в котором я сейчас нахожусь.

— Конечно, в любое время, Гарри, — торопливо, возможно, даже излишне торопливо кивает Мэри, явно сбитая с толку моей реакцией.

Стальная игла внезапного озарения пульсирующей болью вонзается в висок…

Так вот почему она не отдала мне книгу! Подарок был уже приготовлен и даже подписан. Вероятнее всего, вручение планировалось по возвращении с Рождественских каникул, ведь это был наш последний курс. Но раньше, чем наступил мой злосчастный день рождения, мы с Мальсибером подставили руки под палочку Тёмного Лорда, принимая клеймо Пожирателей.

Но от кого она могла об этом узнать?

Хвост. Больше некому. Ему самому тогда оставалось до принятия метки ещё два с половиной года. И именно тогда Розье впервые приволок его в Лестрейндж-мэнор. То ли как пленника, то ли просто забавы ради — погонять жалкого полукровку по парку не смертельными, но более или менее боевыми заклинаниями, извалять в невысоких сугробах, вымочить в стылом пруду, сбить гриффиндорскую спесь, напугать до дрожи, унизить, растоптать.

— Гляди, Северус, твой школьный враг уже в штаны напустил!

Лорд без жалости отнял у него игрушку, без труда распознав в одутловатом перетрусившем пареньке тайного анимага. И решил, что такой кадр будет полезен ему самому. Верность, которая держалась на одном лишь страхе, с лёгкостью была куплена в обмен на избавление от наших издевательств.

Но для мародёров Петтигрю ещё долго оставался одним из них. Уж не знаю, как он преподнёс Лили тот факт, что видел меня среди молодых пожирателей, но что именно он нашёл способ это сделать — несомненно.

А я даже не могу ему отомстить — поздно.

— Позвольте на этом раскланяться, Поттер. Мне недосуг. Кроме того, моё присутствие слишком многим отравит праздник.

Я поднимаюсь и подаю руку Мэри, уже аккуратно завернувшей книгу в тот же помятый пергамент.

— Профессор. Простите, но могу ли я просить вас задержаться до конца торжественной части?

— Просить — можете. Равно как имеете полное право выслушать мой отказ. Полагаю, Мэри, мы с вами достаточно вкусили атмосферы этого… собрания?

Я не убираю книгу. Нет. Уменьшать, чтобы спрятать в кармане? Ещё чего! Моя левая рука ещё на перевязи, в правую я возьму этот внезапный дар. И на всем пути от фойе главного конференц-зала до Атриума, где мы воспользуемся каминной связью, я буду избавлен от лишних рукопожатий.

«Благодарю, Лили!»

Поттер неожиданно придвигается почти вплотную — так, что даже со своим зрением я замечаю, что парень уже пару дней не бреет усов.

«Постарше хотите казаться, экстерн Академии Поттер? Ну-ну. Не иначе, чтобы сэр Гавейн Робардс не надевал больше на вас школьную форму при работе под прикрытием»?

— Профессор, пожалуйста, найдите возможность присутствовать на собрании. Это очень нужно!

— Кому?

— Всем. Вам тоже. Честное слово!

— Это ваше желание или чьё-либо еще?

Уж не думаете ли вы, что я ещё не сыт исполнением ваших желаний?

— Северус, может, останемся? Я не думаю, что церемония займёт слишком много времени, а после неё, если вы против бала и званого ужина, мы сразу уедем домой.

Мэри слишком отчетливо выделяет интонацией последнее слово.

— Ну что же, желание дамы — закон. Если вам угодно. Но прежде позвольте кое-что сказать по секрету мистеру Поттеру.

Произнося это, я снова передаю ей книгу, отвлекая этим внимание юноши. Едва фолиант ложится на ладони Мэри, моя правая рука неуловимым движением соскальзывает за край перевязи.

За палочкой.

Когда я поворачиваюсь к Поттеру вновь, он не успевает ничего предпринять, оказавшись со мной глаза в глаза.

— Легиллименс!

Тоже мне — курсант-мракоборец! И чему я тебя только в пятом классе учил? Лёгкий, будто бумажный, окклюментарный купол мальчишки разлетается в клочья.

Первое, что я вижу — полированную столешницу чёрного дерева. Изящный медный настольный светильник в виде фигурки азиатской виверны с газовым пламенем, вырывающимся из запрокинутой вверх зубастой пасти. Листы пергамента с алфавитным списком имён и широкую, могучую темнокожую руку с синими лунками на блестящих ногтях, держащую жёсткое белое перо.

Под список ложится размашистая министерская подпись.

Шестая из семи фамилий в списке — моя.

— Фините Инкантатем!

Я отвожу взгляд.

Мэри едва успевает закрыть рот. На лице — смесь восхищения и тревоги. Ещё бы! Только что она стала свидетельницей прямого ментального нападения на юного героя войны, да ещё в присутственном месте, где крутятся толпы людей. Если бы мой маленький фокус был кем-то замечен, я, пожалуй, сегодня точно ночевал бы тремя этажами ниже. В камере предварительного заключения.

Я усмехаюсь.

— Спокойно, доктор. Не только магглы могут не замечать того, что творится у них едва ли не на глазах! Поттер, что это за официальный реестр, в котором я пребываю парой ступеней ниже вас, но ступенью выше мистера Уизли?

— Наградной список, профессор.

Поттер не отводит взгляда.

Он не прошляпил атаку.

Он просто не желал защищаться от меня! В конце концов, мы стояли рядом на мокрой абердинской черепице...

— Наградной список? — Мэри оживляется, её глаза загораются озорным счастливым огнём. — Северус, вас представили к награде?!

Я не могу пока разделить её счастье. Остался ещё один вопрос.

— Поттер, вы понимаете, что я просто не полез дальше? Вы в состоянии общаться со мной, как взрослый человек, или у вас по-прежнему достаточно гриффиндорского детства в заднице, чтобы пытаться переинтриговать взрослого и прожжённого слизеринского интригана?

— Профессор, я дал честное слово мистеру Шеклболту, что раньше времени вы ни о чём не узнаете. Поэтому спасибо, что сами влезли мне в голову. Иначе мне было бы совестно перед господином министром — я ведь хотел нарушить данное ему слово, если бы вы продолжили настаивать на своём отъезде.

— Замечательно. А теперь — то, что вы «и так хотели мне сообщить». Быстро!

Я уже давно не тот человек, который имеет право ему приказывать. Но ведь срабатывает, тролль побери!

— Мы с вами действительно представлены к наградам. Орден Мерлина различных степеней. За участие в том бою, в школе.

— Кто внёс меня в этот список?

— М-миссис Макгонагалл. И Преподавательский совет школы одобрил.

Ответ слишком поспешен.

— Вы до сих пор не научились врать, Поттер?

— Я и не вру.

— Но утаиваете часть правды, не так ли? Кто ещё?

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Ходатайство подавали ещё мы с Гермионой. Честно говоря, Бервелл, ну, тот, из Геральдической Комиссии, та-ак на нас наорал! Но мы ему показали через Омут ваш флакон. Он ведь тогда еще оставался в судебной комиссии по вещественным доказательствам, а я, как мракоборец, туда вхож.

Та-а-ак… Мои воспоминания — дешёвая сенсация, которая продолжала ходить по рукам и после суда! Час от часу не легче!

— Мэри, пойдёмте! — Я поднимаюсь медленно, будто у меня затекла спина. — Думаю, официальный отказ от орденской звезды, которую Фадж присудил сам себе за скорость министерской карьеры, а Локхарт получил путём наложения направо и налево Обливейтов и Конфундусов, я успею написать и дома!

— Ну уж нет! — Восклицание Мэри выдёргивает меня из холодного ступора. — Если вы сейчас так поступите, Северус, то сделаете непоправимую глупость, недостойную вашего разума. Фадж и Локхарт могли хоть с ног до головы обвесить себя орденами. Это не имеет значения, поскольку незаслуженно! И нормальные люди это понимают. Сегодня у вас с Гарри есть возможность обелить награду и доказать, что временами в распределение орденских звёзд вмешивается высшая справедливость. Кто достойнее вас? Кто? Не валяйте дурака, Северус, прошу вас!

— Но, Мэри…

— И слушать ничего не хочу! Я прошу вас выйти и получить этот орден. Чтобы утереть нос тем, кто в вас сомневался. Тем, кто вам не верил, строил козни за спиной, шептался, сплетничал, желал зла. А там уж можете спрятать звезду в самый дальний ящик письменного стола, положить в шкатулку под чары невидимости и запереть на ключ!

— И растворить этот ключ в крепкой кислоте? Прекрасная идея!

— Да! Но потом. А пока же для меня будет огромной честью сопровождать вас, Северус. И разделить с вами триумф, который всё расставит по своим местам!

Гарри вскакивает хватает меня за рукав. Левый. Заставляя меня скрипнуть зубами в ожидании боли.

— Профессор! Да пёс с ними, с Фаджем и Локхартом, это ведь было мирное время.

— Как и теперь, Поттер.

— Может, вы заметили, что в списке, кроме вас, меня и Рона Уизли, есть ещё профессор Макгонагалл? За защиту школы. И профессор Люпин. Посмертно.

— Люпин? И что же он сделал в бою, кроме того, что погиб?

— Он до последнего держал подходы к башне Равенкло. Подробностей я не знаю, сам не видел. Мы в это время с ребятами в пожар в Выручайке влопались.

Из дверей фуршетной причудливой зелёной птичкой вылетает Луна Лавгуд и совершенно неожиданно обрушивается в наш разговор.

Как тогда, в клубе Слагхорна.

— Поздравляю вас, профессор!!!

И пытается меня обнять, искренне, как родного.

Она что — услышала часть беседы о награде? Драккл перепончатый, надо было наложить звукоизолирующий купол. Эх, ну я и дурак все-таки!

Стиснутый её восторженными тонкими руками, гибкими, как лоза, я рушусь спиной обратно на диван. Левое плечо отзывается нудной, тянущей болью.

— Что-то желающих мной порулить как-то многовато на один квадратный ярд!

Мэри мягко отстраняет обескураженную моими словами девочку. Шепчет одними губами:

— Обезболивающего?

— Выдержу…

Когда наши взгляды встречаются, надтреснутый голос герольда Министерства, усиленный Сонорусом, объявляет о начале торжественной части. Просит присутствующих занять места в Конференц-зале согласно пригласительным билетам.

Из фуршетной валит толпа.

Поттер, воспользовавшись моментом, салютует мне аврорским приветствием и смешивается с группкой курсантов, отправляющихся в первые ряды партера. Луна через толпу, поверх голов, машет отцу — их пригласительные у него.

Я стискиваю пальцами локоть Мэри.

— Ваша взяла. Нам — наверх, в бельэтаж, в ложу к досточтимому сэру Кингсли.

Она отвечает мне признательным взглядом. Её глаза — пара драгоценных сапфиров, сияющих от гордости.

— Спасибо, Северус!

Изящный локоть неуловимо ускользает. Но тут же её пальцы переплетаются с моими, и я чувствую горячее и крепкое пожатие. Нежность, полная скрытого, страстного огня.

Мы поднимаемся в министерскую ложу. Кингсли с супругой, обоими детьми и секретарём уже там. Официозно раскланяться, усадить Мэри по левую руку от строгой и чопорной Хелен Шеклболт, тихо опуститься в обитое малиновым бархатом кресло рядом. Склониться к медному завитку, чуть качающемуся у алебастрового виска. Шепнуть:

— Драккл побери. Когда вызовут к президиуму — придётся идти через весь зал.

— Это будет путь вашего триумфа, Северус!

— Предпочёл бы вынырнуть из-за кулисы. А вот так, на глазах у всех…

Леди Хелен замечает, что мы шепчемся, и неожиданно озорно подмигивает.

Министр кивает жене, ласково треплет по жёстким черным кудрям младшую из дочерей и исчезает за высокой бархатной портьерой. Через мгновение он уже внизу, на авансцене у президиума — рослый, подтянутый, энергичный, широко улыбающийся полными лиловыми губами. Не то что рохлистый, домашний Фадж, жёсткий, словно остекленевший Скримджер или нелепо подобострастный перед толпой Тикнесс.

Прирождённый политик. Популярный человек, облечённый заслуженной властью. Давно ли он добросовестно изображал скромного заморского атташе при маггловском премьере? А теперь…

Быстро же ты сжился с новой ролью, Бладжер! Из тебя получился прекрасный игрок в демократию.

Под фанфары стартует торжественная церемония. Выспренние речи, стройная секретарша с пирамидкой бархатных коробочек на подносе, назойливо лезущий в уши туш оркестра, кипящего надраенной медью на галерее.

Эти навязчивые звуки прекращаются, когда из уст Шеклболта звучит:

— За мужество и самопожертвование, проявленное в героическом сражении против пожирателей смерти во время обороны школы Хогвартс, орденом Мерлина первой степени награждается Римус Джон Люпин — посмертно. Золотая звезда Ордена будет передана в семью героя.

В семью? Что от неё осталось-то, кроме несмышлёного младенца и вдовы-опекунши Андромеды Тонкс, в девичестве Блэк, в одночасье поседевшей после потери зятя и дочери?

Услужливое воображение мгновенно подсовывает мне отчётливое видение пятнадцатимесячного лобастого ребенка, играющего в голубом манежике с орденской звездой, как с дешёвой маггловской погремушкой. Мальчик-метаморф с изжелта-карими глазами и спутанными волосёнками, стремительно меняющими цвет с апельсиново-рыжего на густо-каштановый, тянется пухлыми короткопалыми ручками к усыпанной настоящими бриллиантами цацке.

И смеётся.

Смеётся, потому что ещё не понимает, что эта побрякушка — всё, что смог в этой жизни оставить ему отец.

Стоил ли твой подвиг его сиротства, Люпин? Мог бы хоть жену свою молодую дома забыть.

Зал встаёт в напряжённом молчании — почтить погибшего героя. Минута растягивается до вечности, и вызванной следующей Минерве Макгонагалл, тоже награждённой Орденом Мерлина первой степени, приходится шествовать по центральному проходу под аккомпанемент хлопающих подъёмных сидений, на которые возвращаются зады досужей публики.

Вскоре выкликают и моё имя.

Мэри осторожно трогает меня за плечо. Помогает избавиться от неуместного в этом случае широкого плаща. Ласковым, невесомым движением поправляет перевязь. И вновь на секунду сжимает мою ладонь. Ободряюще. Обнадеживающе. Страстно.

Вместо ответа я, не обращая внимания на Хелен и её девочек, о чём-то жарко перешёптывающихся в своих креслах, здоровой рукой крепко прижимаю своего доктора к груди. И слышу слова, предназначенные только мне:

— Ну же, Северус! Это ваша награда. Ваш день. И ваша победа!

Не в силах совладать с эмоциями, она обнимает меня в ответ. Слава Моргане, семья министра не видит, что наши губы на мгновение — всего на мгновение! — соприкасаются в бесшумном поцелуе.

Я унесу с собой это летящее, мягкое и тёплое касание.

Шаг к лестнице.

Полутёмный, гудящий за спиной осиным гнездом зал и ярко освещённая направленным люмусом трибуна впереди. Орехово-коричневый бритый лоб Кингсли с сияющим на нем оранжевым бликом качается над помостом, на который ведут четыре ступени.

Интересно, сколько вели бы на эшафот — к Арке Смерти?..

«Какая только чушь не придёт в башку в такие минуты, да, Лили?»

Она не отзывается.

Зато миндальный привкус мимолётного поцелуя Мэри пьянит и заставляет дрожать ноги.

У трибуны явный избыток света.

Под хорошо поставленный басок секретаря, усиленный Сонорусом и явно отполированный чарами благозвучия Еuphoniо, я успеваю пожалеть о сброшенной мантии. Сейчас всему залу видна сухая кочерга с жёлтыми, глупо торчащими из широкой перевязи скрюченными пальцами, болтающаяся у меня на груди.

До сих пор министр вручал каждому награждаемому бархатную коробочку со звездой, пожимал руку (или целовал её, если за орденом выходила дама), улыбался, разворачивал награждённого лицом к фотографам.

Я сломал налаженный, отработанный алгоритм.

Если я возьму футляр в руки, Шеклболту будет нечего трясти. Если отвечу на пожатие — то куда дену дракклов футляр?

Вы не продумали элементарного момента, министр!

Замешательство Кингсли длится секунды. Он решается. Ловко вскрывает футляр влажными, блестящими от пота пальцами. Извлекает почти трёхдюймовую в диаметре блямбу, щедро усыпанную по платиновым лучам мелкими фиолетовыми аметистами и прозрачными бриллиантами, на колодке с ленточкой такого же аметистового цвета.

— За особые заслуги в деле разгрома тёмного воинства и личный подвиг, отвративший угрозу миру и благополучию Магического Сообщества Британской Империи!.. — масляно растягивая слова, вещает за спиной секретарь.

Ширококостная рука Кингсли цвета крепкого кофе со сливками и корицей ловко прикручивает орден прямо к чёрной перевязи, перекрывшей мне левую полу сюртука.

И только после этого крепкая потная ладонь стискивает мою. Наклонив упрямую голову с глазами лилового лошадиного цвета, Кингсли роняет слова «под себя», так, что кроме меня их никто не слышит:

— Держись давай!

Я усмехаюсь в самое лицо министру:

— Держаться предстоит тебе, Кингсли. Это Бладжер, а не Снивеллус, дорвался до власти.

А самообладание у него — не хуже моего! Улыбка даже на секунду не стала менее широкой, когда он развернул меня лицом к фоторепортёрам.

В первом ряду среди представителей прессы — мальчик в школьной форме с гриффиндорским галстуком и с тускло поблёскивающим алюминием простеньким шкальным фотоаппаратом в руках.

Кудрявый пепельный блондин. Такой цвет волос — редкость.

Криви?

Да.

Деннис Криви. Брат Колина, погибшего год назад. С этой самой фотокамерой в руках.

Сдержанные овации провожают меня с трибуны. Четыре ступени в зал, который кажется утонувшим во мраке после сверкающего жаркого помоста трибуны.

За спиной секретарь уже выкликает следующее имя:

— Рональд Биллиус Уизли!

Зал гудит. Над тесными рядами партера, примерно посередине, где начинаются номера двадцатого ряда, взлетает флаг Гриффиндора. Долговязый конопатый парнюга в совершенно новом клетчатом колете, с которого мадам Малкин, похоже, поутру забыла отпороть ярлык, на подрагивающих ногах взлетает к трибуне.

Мальчик-который-ещё-в-прошлой-жизни-мне-осточертел. А совсем недавно спас мою шкуру от взрывного заклятия — там, на крыше, под мокрым небом промозглого ночного Абердина.

— Не споткнитесь на ступенях, мистер Уизли!

А вот не могу не ковырнуть. Все остальные сегодня это сделать не дали!

— Мои поздравления, профессор! Круто — боевой орден!

Я на секунду замер. «Круто»?.. Он шутит?

Нет. Голубые глаза чуть щурятся от нестерпимо-яркого света. И нет в них привычной былой насмешки, порожденной глупой подростковой злостью к нелюбимому учителю.

А что есть?

Радость. Точно как в тот день, когда, срывая с нестриженой огненной башки кожаный вратарский шлем, он несся по гулкому коридору, и между древних стен замка металось восторженное стократное эхо:

— Парни, мы их сделали! Сде-ла-ли!!! Кубок наш!!!

Мы с миссис Макгонагалл стояли тогда возле класса трансфигурации, в тени колонны, и восторженный рыжий вихрь, несущий старинной школе и так уже каждому известную новость об очередной победе Гриффиндора, прокатился мимо нас, даже не заметив.

— Пожалуй, накачу я сейчас вашему Уизли минус пять-десять баллов — за нарушение тишины в вечернее время…

— Не накатите, Северус.

— Уж не вы ли мне не позволите, коллега?

— Не я. Совесть не позволит. Отдадим должное: причина для восторгов у мистера Уизли есть. Ребята выиграли сложный матч — и во многом благодаря такому ловкому и внимательному вратарю...

Отдадим должное: благодаря ловкости и внимательности мистера Уизли я только что живым и здоровым взошел на трибуну Министерства за наградой, а не загнулся на куче чердачного хлама и птичьего дерьма от Авады бывшего соратника. Как только Джагсон увидел бы, кого оглушил своим почти случайным Экспульсо, он непременно добил бы меня к дракклу — и точка…

Долг жизни.

Очередной. Что самое удивительное — опять по отношению к гриффиндорцу. Прямо везёт мне на них!

Но почему мистер Уизли видел тебя, Лили? Разве ты — не только моя память?..

...Когда я возвращаюсь с этой нелепой аметистовой звездой, приклёпанной к символу моего нынешнего убожества, я почти без сил сползаю в кресле и, склонившись к самому уху Мэри, тихо шепчу:

— Здесь на всю толпу только три человека — честные. Вы, Шеклболт и… Рональд Уизли, тролль его дери!

— Формальности завершены. Награда у вас, Северус. Если хотите, мы можем оставить это место прямо сейчас, пока охотники до сенсаций и автографов не вымотали вас окончательно.

— Да, хорошо бы успеть до возвращения министра. Я видел, что Уизли в списке последний. Сейчас всех пригласят в банкетный зал. И начнётся взрослая пародия на слагхорновский клуб отличников.

Стараясь производить как можно меньше шума, я медленно поднимаюсь из кресла. Слегка опираюсь на руку Мэри. Душно. Слишком много света и звуков.

Широкое крыло тёплого плаща осторожно ложится на плечи.

— Спасибо, Мэри.

Действительно, как бы я справился с этим сам?

— Вы нас покидаете? — Выпуклые тёмные глаза Хелен Шеклболт светятся, отражая оранжевые кисточки беспокойного пламени, которое пляшет над газовыми светильниками.

И снова Мэри приходит мне на выручку:

— Да, мэм. Передайте, пожалуйста, министру нашу благодарность за приглашение.

— Ну, раз уж вы так спешите… Каминная сеть сейчас перекрыта ради безопасности массового мероприятия. Но я вам помогу. Вы на какой машине приехали?

— Какой-то чёрный… катафалк! Номер, кажется, 747.

— Минуту! — Она жестом подзывает одного из шпалерных у ложи. — Симс, передайте в транспортный отдел, чтобы семьсот сорок седьмого подали к Южному подъезду.

Я благодарю первую леди магического сообщества коротким кивком, чувствуя, как от шеи по левой ключице медленно расплывается надсадная горячая волна. И уже знаю, что мы с Мэри непременно снова сядем вместе на задние кресла.

Мы успеваем убраться из ложи ещё до того, как в зале стихают последние овации.

Кьяра, по-прежнему сияющая своей мелкозубой улыбкой, но к концу дня выглядящая ещё более усталой, наигранно-почтительно распахивает передо мной заднюю дверь.

— Пожалуйте, профессор! И спасибо вам!

— И вы туда же, мисс Лобоска? — Я ухмыляюсь. — За что спасибо?

— За то, что решили не оставаться на неформальную часть собрания. Так ведь и я попаду домой пораньше. Честно говоря, засыпаю прямо на ходу!

Лаковый «Бентли» привычно ныряет с места в хаос вечерних городских огней. Пока не выберемся из Лондона, будем ехать по шоссе, как обычные мирные обыватели. Даже если кто-то из водителей в потоке остановит свой взгляд на холеном дорогом авто с непонятным флажком у радиатора, то просто решит, что едет какой-нибудь заморский дипломат средней руки. Консульский атташе или советник полпреда торопится на званый ужин.

Скоро центр города остаётся позади, а за окнами начинают мелькать вековые вязы регулярного парка. Мы в Барнете.

И только теперь, когда трасса начинает по широкой дуге огибать искусственное озеро Велш Харп, Кьяра проворачивает в колодке руля ключ автолевитации.

Шоссе, обрамлённое по сторонам двумя жёлтыми пунктирами электрических огней, проваливается вниз.

Я осторожно просовываю правую руку за спину Мэри, придвигаюсь ближе. Всё схлынуло, осталось внизу, как этот жутко суетливый и шумный город. И почему-то навалилось одиночество. Меня почти знобит. Злосчастная книга всё ещё лежит, завёрнутая в пергамент, на моих коленях. Но острые летящие строчки, притаившиеся в уютной темноте на форзаце, уже не жгут душу, уступив место опустошению и усталости.

Мэри прижимается плотнее, опускает голову ко мне на грудь. Должно быть, сейчас моё сердце оглушительно колотится ей в самое ухо!

Этот вечер был для неё слишком обилен на эмоции и воспоминания. И сейчас ей важно, чтобы именно я находился рядом. Согревал дыханием под лёгким дорожным плащом нежную шею, плечи и молчал.

Слова не нужны.

Нужны только тепло и свет, а я ведь почти не умею их дарить.

Мэри, Мэри… Живая и до невозможности близкая.

Я опускаю голову и, вытащив зубами длинную шпильку, тут же зарываюсь лицом в освобождённые из строгой причёски волосы. Вдыхаю тепло.

Как же я вам сейчас благодарен, Мэри! И не надо ничего говорить. Слова лишь воздвигают барьеры.

Но через несколько минут упоительного молчания, когда мы без слов понимаем друг друга, я снова готов проклинать себя. Вернее, своё бессилие перед увечьем — как только начинаю чувствовать тонкую, болезненную пульсацию в натянувшемся бесформенном рубце слева на шее. Скоро она начнёт превращаться в поток расплавленного металла, покатится от шеи к плечу, парализуя волю и разум.

А Мэри… Мэри осторожно выпрямляется, вынуждая меня поднять голову и недоумённо посмотреть ей в глаза. И тут же, обняв ладонями моё лицо, тянется губами к моим губам.

— Я здесь, с вами. И остаюсь с вами, несмотря ни на что. Ни на наши размолвки и ссоры, ни на нависшую над вами тень прошлого, ни на болезнь, которую мы найдём способ победить.

Наверное, нет смысла скрывать очевидное?

Она любит меня. Любит. И я её… люблю.

Лили — память и совесть моя. Прошлое. Мэри — жизнь, день сегодняшний.

Наш поцелуй длится бесконечно долго.

…Выпрямившись половиной секунды позже, я не заметил бы краем глаза легкой тени на фоне темно-пурпурного, уже угасающего заката, пропитанного смогом маггловских городов.

Чародей в чёрном плаще, похожий на своём полуспортивном «Чистомёте» на скукожившийся от огня обугленный кленовый лист, влекомый бесшумным ветром, поравнялся с окнами летящего автомобиля.

Встречные потоки воздуха взметнули чёрную полу его одеяния. В полумраке тускло сверкнула маска из матового серебра, начисто скрывающая черты лица. И перетянутая жёсткой манжетой рука сделала в нашу сторону короткий выпад зажатой меж пальцев длинной тонкой палочкой.

Я не мог услышать его Экспульсо. Скорость, шум ветра и расстояние съели слова. Но по одному началу жестовой формулы инкантации понял, что сейчас будет.

И успел.

То, что позволила мне почти утерянная за время болезни реакция.

Рвануться, продолжая обнимать Мэри, как можно ближе к правой двери, одновременно разворачиваясь к нападающему летуну спиной и закрывая спутницу поворотом корпуса.

Оглушительный удар в клочья разносит левую дверь машины. По спине брызгает секущая дробь. Осколки?

И сразу же резкий запах нефтяной гари с клубами чёрного дыма забивает ноздри.

Ветер врывается в салон, швыряя меня на Мэри. Машина резко ныряет носом, оставляя за собой чёрный дымный шлейф, как сбитый бомбардировщик в маггловском кино про Вторую Мировую войну.

Желудок, кажется, выворачивается наизнанку, тяжкий вал тошноты подступает к горлу. Уши закладывает. А врывающийся в салон ветер кажется плотным, осязаемым…

Внизу — огромное, гладкое зеркало Велш Харп, отливающее серебром и кровью. На периферии сознания я успеваю отметить, что узкая, гибкая и сильная рука сидящей впереди Кьяры исступлённо дёргает ключ левитации.

Тщетно!

— Мэри! Палочку, мою палочку!!!

Машина падает. Секунды растягиваются в вечность.

Мэри мгновенно проникает пальцами под плотный муаровый шёлк широкой ленты, извлекает потёртый чёрный жезл и, вставив палочку между моими обездвиженными пальцами, сжимает их собственной рукой.

Как тогда — в Малфой-мэноре.

Да! Ведь если я возьму палочку в правую руку, я вынужден буду отпустить Мэри! А этого сейчас нельзя сделать!

Продолжая прижимать её к себе, обнимая за талию, я вижу сквозь клубы дыма в заднем стекле, как боевик в чёрном делает на нас ещё один заход.

Почти кричу:

— Дверь! Правую дверь, Мэри!!!

Наше синхронное оглушительное Редукто выворачивает полкорпуса машины наружу. И сразу же сквозь завывания ветра отчетливо слышится глухой шлепок. Как будто мясник на воскресном базаре в Портри обрушил на свой стальной эмалированный стол половину размороженной свиной туши для дальнейшей разделки.

Вот вопрос, кто это был?

Джагсон?

Нет, этот парень помоложе будет и потщедушней.

Идиот!

Наверное, это и есть раскол души — когда, убив человека, уже можешь думать о нём, как о чем-то ничтожном и незначительном.

Машина не дотягивает до берега нескольких ярдов. И с грохотом взрывается, врезавшись в бетонную опору железнодорожного моста над мелководным, алым от огней заливом.

Но прежде чем грохот разрывает барабанные перепонки, а густо-рыжее зарево отражается в свинцово-чёрной воде у моста, мы с Мэри в обнимку вываливаемся из развороченного салона в медвежьи объятия встречного потока.

— Арресто моментум! Протего Хоррибилис!

— Суффульта Фуга! — сквозь небо, расколовшееся над головой…

Только не отпустить её, не отпустить, не отпустить!!!

Последним усилием уходящего сознания я буквально швыряю Мэри на почти сухую песчаную косу, намытую за зиму у первой опоры моста. И уже падая рядом в мутную, заплывшую бензиновыми разводами жижу на мелководье, успеваю увидеть, как в угасающем небе над Велш Харп мёртвым туманом быстро конденсируется рукотворное облако. Оно стремительно приобретает форму полупрозрачного человеческого черепа, и толстая, сытая гадина тянется треугольной головой из щербатого рта.

Морсмордре.

Кто-то жив. Из тех, кого я некогда считал своими товарищами…