Ultima ratio (гет)

2 мая 1999 года, приёмный покой Мунго

Смена обещала быть приятной: тяжёлых больных не было, а уже находившиеся в отделении надёжно шли на поправку. Это был один из тех редких дней, когда можно было расслабиться, неторопливо почитать «Пророк», выпить кофе или поиграть в шахматы с молодыми коллегами.

Когда в ординаторскую заглянула растерянная дежурная и сбивчиво сообщила о том, кто именно поступил в госпиталь, Руперту потребовалось несколько долгих секунд, чтобы избавиться от звона в ушах и осознать услышанное. А потом он рванулся с места так, словно рассчитывал на олимпийскую медаль в спринте.

В приёмном покое уже был Хантер, который отдавал чёткие распоряжения относительно пациента, увидев которого, Руперт испытал дежавю: на носилки двое крепких медбратьев укладывали бледного как смерть Снейпа. Сорочка на его спине была окровавлена. На больничном мраморе валялся сюртук. Погубленное творение явно хорошего и дорогого портного, пошитое к торжеству, теперь было испещрено мелкими дырками и напоминало мокрую тряпку. И как насмешка над ситуацией — на перевязи, удерживавшей больную руку профессора, в свете ярких больничных ламп переливался и рассыпал сверкающие лучи бриллиантовый орден Мерлина.

Снейп был в сознании, но выглядел так, словно его изрядно контузило. Он вращал запавшими глазами, плохо соображая, где находится и что с ним происходит. В метре от него, привалившись к стене и тяжело дыша, прямо на полу сидела Мэри. Один из рукавов её вечернего платья был разодран от плеча и почти до запястья, словно по нему прошлись консервным ножом. Длинный глубокий порез на коже всё ещё сочился алой кровью. По капроновым чулкам, испачканным в мокром песке, змеились уродливые затяжки. Туфель на ней не было. В ладони Мэри судорожно сжимала сразу две палочки — свою и Снейпа. Она морщилась, кусала губы и пару раз болезненно вскрикнула, когда пальцы Хантера с профессиональной проворностью осторожно ощупали её ногу.

— Переломов нет, но повреждён коленный сустав. Разрыв связок. Потерпите немного, Мэри, сейчас боль уйдёт. — Доведённым до автоматизма движением он замысловато прочертил палочкой воздух, накладывая сложное, но мгновенно действующее заклинание местной анестезии. Тоном, от которого сразу хотелось вытянуться по стойке «смирно», обратился к медбратьям: — Карлайл, Уорвик, мисс Макдональд — в седьмую палату!

— Не нужно! Я сам!

Руперт подошёл к Мэри, и осторожно поднял её на руки. Он сейчас просто не мог доверить её никому другому. Она благодарно взглянула на него потемневшими глазами и обессиленно прижалась к широкому плечу.

— Всё хорошо, малыш, — успокаивающе пророкотал он, хотя у него внутри всё сжалось от злости на ситуацию, Снейпа и собственную беспомощность. Съездили за орденом, твою мать!!! Мысль о том, что пришлось вытерпеть Мэри, причиняла ему почти физические страдания. — Выше нос! Сейчас наши ребята тебя скоренько подлатают, и будешь как новенькая, — он запнулся на мгновение, а потом всё-таки добавил, зная, что для неё это очень важно: — Не беспокойся насчёт Снейпа. Судя по его виду, жить он точно будет. И не из таких переделок выбирался.

Она слабо улыбнулась и чуть слышно шепнула:

— Спасибо, Руперт.

Он донёс Мэри до палаты и едва успел её передать на попечение медсестёр травматологии, когда раздался сигнал срочного вызова, который оповещал о том, что в госпиталь доставили больного, которому требуются реанимационные мероприятия. Третий пациент? Неужели тот, кому настолько не повезло, тоже находился рядом с Мэри и Снейпом, когда на них напали? И кто он — волшебник или случайно оказавшийся поблизости маггл?

В том, что Снейп и Мэри стали жертвами именно нападения, Руперт ничуть не сомневался. Сегодня, в первую годовщину победы над Тёмным Лордом, Министерство магии организовало пышный приём и с помпой чествовало героев войны. «Пророк» трубил о мероприятии всю последнюю неделю, интригуя читателей и обещая им подробный репортаж с места события и эксклюзивные интервью с награждёнными.

Видимо, недобитки из числа пожирателей решили по-своему отметить памятную дату и устроили покушение на своего бывшего соратника, которое им почти удалось. А Мэри была вместе со Снейпом и поэтому невольно попала под удар. Их фотографии уже завтра появятся во всех газетах, но, по счастью, обойдутся без траурных рамок.

Руперт увидел, как мимо палаты проплыли носилки, на которых без сознания лежала совсем молодая женщина с неестественно запрокинутой головой. Её светлые волосы цвета древесного пепла покрылись бурыми пятнами. Нос заострился, в лице не было ни кровинки.

Кьяра!

Он узнал её мгновенно. Да и мудрено было не узнать: как-никак с этой обаятельной голубоглазой сотрудницей Аврората, неизменно улыбавшейся ему при каждой встрече, они в течение нескольких месяцев пересекались в доме Мэри во время дежурств. Каждый тогда выполнял свои обязанности: Руперт помогал ставить на ноги Снейпа, а мисс Лобоска караулила своего бывшего преподавателя, обращаясь с ним не как с опасным заключённым и преступником, а как с хорошим другом, который временно оказался в неприятной ситуации. Она даже собственного коллегу, пожелавшего связать её учителя за попытку магической дуэли с Рупертом, не пожалела. Стёрла фрагмент памяти излишне ревностному служаке, чтобы тот поменьше размахивал палочкой и не применял небезопасные для лежачего пациента заклинания.

— Доктор Хантер сказал срочно готовить больную к операции, — голос заглянувшей в палату медсестры был взволнован. — У неё множественные переломы, раны груди и брюшной полости, большая кровопотеря.

Руперт на миг прикрыл глаза, представив, что на месте Кьяры легко могла оказаться Мэри. Затем, выдохнув, устремился в операционную.

2 мая, госпиталь святого Мунго

Я уже давно не попадала в больницу. Странное ощущение для колдомедика — поменяться местами с теми, кого лечишь. Коллеги всё сделали быстро и профессионально: обезболили, обездвижили пострадавшую конечность, заморозили, не позволяя отёку захватить ткани. Рану на руке обработали бактерицидным составом, а потом стянули с помощью заклинания, пообещав, что после полного заживления даже не останется шрама на коже.

Заглянувший на пару минут в палату Хантер ободряюще похлопал меня по плечу. Не скрывая облегчения, сказал, что мы со Снейпом везунчики и легко отделались, что само по себе чудо в сложившейся ситуации. Потом сделал несколько распоряжений и торопливо ушёл.

— После вас, мисс Макдональд, ещё одну больную привезли, — пояснила медсестра.

— Ещё одну?

— Её фамилия Лобоска.

— Кьяра? Так она жива?!

— Вы её знаете?

— Она вела машину, в которой мы находились вместе с мистером Снейпом. Я была уверена, что Кьяра не смогла выбраться из падающего автомобиля и погибла.

— Ещё не ясно, смогут ли её спасти. Девочки из приёмного сказали, что к нам с войны такие тяжёлые не поступали.

От её слов у меня начало неприятно сосать под ложечкой. Но я усилием воли погасила тревогу и приказала себе успокоиться, потому что не сомневалась в мастерстве своих коллег. Я неоднократно видела, как они буквально с того света вытаскивали пациентов, считавшихся безнадёжными. Справятся и в этот раз. Обязательно!

— С Кьярой сейчас наши лучшие колдомедики. Это значит, шансы есть.

Держись, девочка! У тебя впереди ещё целая жизнь! Держись, как твой учитель год назад. Он смог выжить, значит, и ты тоже сумеешь!

…У вязкой жидкости, которая восстанавливает целостность суставных хрящей и связочный аппарат, отличная репутация и отвратительный вкус. Знающие люди говорят, этот хондропротектор, настоянный на золотом усе, даже мерзотнее Костероста.

Я понимаю, что молва о вкусе зелья не лжёт, когда первый же глоток колом встаёт в горле и отказывается проходить дальше по пищеводу. Ощущение такое, словно в испорченную и завонявшую еду от души добавили перца и пряностей. Желудок, уже предчувствуя, какую гадость ему предстоит переваривать, протестует против такого насилия и неприятно сжимается.

Слабачка!

Я перевожу дыхание, зажимаю нос, словно это чем-то способно помочь, и с усилием глотаю снадобье. Потом прикрываю ладонью рот, пытаясь справиться с рвотным позывом. От усилий меня бросает в пот, а на глаза наворачиваются слёзы. Я с тоской думаю о том, что для полного восстановления принимать эту бурду мне потребуется ещё несколько дней.

«Ну ты и неженка! — насмехается надо мной внутренний голос. — Вкус зелья ей не понравился! Подумай лучше о Кьяре, которую прямо сейчас оперируют и пытаются спасти врачи!»

Да, мне грех жаловаться, даже несмотря на то, что пришлось сегодня испытать. Хотя в момент нападения я почти не понимала, что происходит. Как ни странно, паники, которая могла парализовать волю, не было. Ошарашенная тем, что произошло, я просто не успела испугаться и действовала на инстинктах, подчиняясь отрывистым командам Северуса.

В первый раз нам повезло, когда мы вылетели из салона, и он не только сумел затормозить падение, но ещё каким-то удивительным образом смог дотянуть нас обоих до песчаной косы, которая смягчила удар и уберегла от более тяжёлых последствий.

То, что напарник нападавшего, который выпустил в небо знак мрака, не решил лично удостовериться в гибели Снейпа, иначе как большой удачей тоже назвать нельзя. Он бы без раздумий добил нас на месте, а мы бы вряд ли смогли ему помешать. После падения Северус потерял сознание, а я, оглушённая внезапной болью и хаосом событий, была не в том состоянии, чтобы отразить атаку сильного и опытного боевика.

И в третий раз нам повезло, когда магическая «неотложка» очень быстро появилась на месте происшествия. Видимо, Аврорат и Министерство всё-таки держали наготове несколько бригад на случай непредвиденных событий.

Появление целителей наверняка спугнуло второго пожирателя, который был где-то поблизости, и это дало нам шанс на спасение. Кроме того, я успела сказать колдомедикам, чтобы они осмотрели место падения машины — там всё ещё могла находиться раненая Кьяра Лобоска.

Признаться, я не верила, что она спаслась. Упасть в металлическом гробу с высоты, врезаться в нём в бетонную опору моста и потом выжить после взрыва? Это казалось абсолютно нереальным. Но я всё-таки убедила коллег, чтобы они не тратили драгоценное время на нас и начали поиски сотрудницы Аврората, которой их помощь была стократ нужнее. Дальше я намеревалась справиться сама. Обхватив руками Северуса, который всё ещё был без чувств, собрала все оставшиеся у меня силы, чтобы сконцентрироваться, и аппарировала в госпиталь.

Уже после того как Руперт перенёс меня в палату, пришло понимание, от которого бросило в пот: сегодняшний день по чьей-то злой воле должен был оказаться для нас с Северусом последним. Но не стал таковым только благодаря стечению обстоятельств.

Однако факт остаётся фактом: министерство проворонило «крота», который окопался прямо в его стенах. А иначе как объяснить, что пожиратель точно знал, какая машина зарезервирована за Снейпом? Мы уехали раньше остальных гостей, значит, за нами неотступно следили с самого начала церемонии и точно знали, кто находится в «Бентли».

2 мая 1999 года, госпиталь святого Мунго

Он смог освободиться только ближе к ночи: бригада самых опытных колдомедиков боролась за жизнь сотрудницы Аврората. Кьяра оказалась крепким орешком: она дважды перенесла остановку сердца — сначала в «неотложке» по пути в Мунго, а потом на операционном столе.

Осложняло ситуацию и то, что мисс Лобоска была оборотнем и буквально на днях подверглась ежемесячной трансформации. Однако её организм всё же каким-то чудом — иначе было не назвать эту запредельную жажду жизни — держался на зыбкой грани существования. Половина полученных Кьярой ранений и травм могла легко отправить на тот свет и крепкого мракоборца. Но она, как раненая волчица, упрямо цеплялась за малейший шанс выкарабкаться, изумляя видавших виды целителей.

Руперт предположил, что всему виной была ликантропия, которая в данном случае дала парадоксальный эффект. С одной стороны, Кьяра объективно была слаба после недавнего обращения. Но, с другой, очень высокая регенерация тканей, свойственная всем оборотням, сыграла свою роль. Болезнь, всё ещё воспринимаемая всем магическим миром как постыдное проклятие, стала её спасением и помогла медикам вытянуть тяжёлую пациентку обратно в мир живых. Вопрос только, надолго ли?

Сейчас мисс Лобоска была в реанимации. Ей, забинтованной от ступней до шеи, находящейся под неусыпным врачебным надзором, предстояло пережить эту ночь.

Руперт принял душ, сменил одежду, затем в ординаторской влил в себя три чашки крепкого кофе. Да уж, настолько сложного дежурства, которое начиналось обманчиво легко, не выдавалось с прошлого года, когда в госпиталь сначала привезли тех, кто был ранен при защите Хогвартса, а потом доставили Снейпа.

Сегодня профессор снова здесь отметился. Одно хорошо: в этот раз раны он получил пустяковые. Несколько осколков застряли в мягких тканях спины — их вытащили несложным заклинанием, даже без скальпеля обошлось. Потом повреждённые места обеззаразили и оперативно залечили. Если что и останется после «привета» от нападавшего, то лишь несколько тонких белых шрамов, которые скоро полностью исчезнут.

Самым серьёзным последствием атаки стал болевой криз, который Снейп поймал в момент падения с высоты. Но было бы совсем удивительно, если в той максимально стрессовой ситуации он вообще бы не пострадал. Всё-таки этот сукин сын исключительно удачлив, хотя и любит затянуть песенку о собственной горемычности и никомуненужности.

Размышляя таким образом, Руперт приблизился к седьмой палате. Мэри была там единственной пациенткой, и сейчас, подложив под спину больничную подушку, читала при свете стоящей на тумбочке лампы. Увидев входящего друга, она отложила книгу, сердечно улыбнулась и протянула к нему руки.

— Руперт!

Он подвинул стул к её кровати и сел. Бережно сжал ладони Мэри.

— Выглядишь уже намного лучше. Если бы ты только знала, как я перетрусил, узнав, что тебя привезли в Мунго! Пока бежал в приёмный покой, успел передумать невесть что!

— Вечно ты за меня переживаешь, как за ребёнка. Со мной всё в порядке!

— Это ты называешь «в порядке»? — Он коснулся её пострадавшей руки и кивнул на тонкое больничное одеяло, под которым угадывались очертания гипсовой лонгеты, в которую до самого бедра была заключена пострадавшая нога Мэри.

— Ну ты же должен понимать, что через пару-тройку дней всё заживёт!

— Я понимаю другое: в этот раз вам обоим невероятно повезло, но так будет не всегда.

— Перестань, пожалуйста! Болевых ощущений почти нет, и я сейчас больше страдаю от ничегонеделания и необходимости соблюдать неподвижность. Сначала лежала с задранной замороженной ногой, как какая-нибудь танцовщица кабаре, исполняющая канкан, — она сделала попытку свести неприятный разговор к шутке, — и пила зелёную бурду, которую мне приносили каждый час. Потом лёд убрали, а ногу упаковали в гипс. Теперь просто лежу. Даже словом ни с кем нельзя перекинуться — не палата, а камера-одиночка. И сна, как назло, тоже нет! Как здорово, что ты пришёл!

— А у тебя были сомнения? Так… Давай-ка рассказывай, что с вами приключилось. Во всех подробностях. Хочу услышать из первых уст, а не черпать сведения из того вранья, которое завтра будет во всех газетах.

Мэри вздохнула, понимая, что он от неё не отстанет и вытрясет всю душу, пока не узнает того, что его интересует.

— Нас обоих пригласили на приём. Спецкурьером доставили приглашение с пропуском в министерскую ложу, прислали машину. Северуса представили к ордену Мерлина как героя войны, отсюда и такое необычное внимание. Но сразу после награждения, не дожидаясь конца церемонии и всей этой шумихи с интервью и фотографированием, мы решили уйти. Сели в тот же самый автомобиль...

— Дальше!

— Я не видела сам момент нападения. Всё произошло слишком быстро и внезапно... Вспышка, и вот наш «Бентли» уже падает вниз. Северус среагировал мгновенно. Вцепился в меня, начал командовать... Он знал, что делать и как. И когда нас выбросило наружу, затормозил падение. Благодаря ему я оказалась на песке, который смягчил удар. Нападавший — кто-то из пожирателей, Руперт. Негодяй подумал, что убил нас, и выпустил в небо Метку. Не знаю, что было бы, если бы Северус вовремя его не заметил...

По спине Руперта пробежал противный холодок.

— Тут как раз всё предельно ясно. Ваши тела пришлось бы тогда отскребать от земли и собирать по фрагментам.

Он вскочил и начал ходить по палате, пытаясь погасить резко накатившее раздражение и успокоиться. Сердце колотилось так, словно он только что пережил паническую атаку. Перед мысленным взором во всех подробностях возникла кровавая картина удавшейся расправы.

— Северус закрыл меня собой, понимаешь?

— Ещё бы не понять! Конечно, понимаю! — воскликнул он и добавил вполголоса: — Хоть в чём-то этот идиот оказался полезен…

— Если бы не он, мы бы сейчас с тобой не разговаривали!

— Если бы не он, ты сейчас была бы здорова и не попала в поле зрения мерзавцев, которые устроили эту акцию возмездия. Какого Мордреда тебя вообще понесло на церемонию награждения? Порадоваться за великого героя? Приобщиться к славе орденоносца?

— Мне кажется, ты ведёшь себя грубо!

— Я веду себя как человек, которому ты дорога больше, чем можешь вообразить! — рявкнул он. — У меня в глазах темнеет, когда представляю, что могло с тобой случиться!

— Но не случилось же!

Руперт прекратил своё хаотичное хождение и вернулся к постели Мэри. Снова сел на стул, яростно взъерошил волосы.

— Ты за своим слепым обожанием не замечаешь очевидного.

— Чего же, позволь узнать?

— А того, что это нападение на Снейпа — не последнее. Бывшие дружки внесли его в список смертников и не успокоятся до тех пор, пока не исполнят приговор. Ты сейчас к нему ближе всех. Это сразу же включает тебя в список сопутствующих жертв.

— И что ты предлагаешь сделать?

— Хочешь знать, как я поступил бы на его месте?

Мэри кивнула, не сводя заблестевших глаз с его лица.

— Как только я понял бы, что мой род занятий или образ жизни может навредить женщине, которую… люблю, я немедленно постарался бы исчезнуть, чтобы из-за меня она не попала в беду. И прежде чем появился вновь, подчистил бы все хвосты и убедился в том, что не навлеку на дорогого мне человека даже гипотетическую опасность. Но я — не он.

— Руперт, — тихо произнесла Мэри, явно желая переменить опасную тему. — Давай не будем… Расскажи мне лучше о судьбе Кьяры! Её удалось спасти?

— Мы сделали всё, что было в наших силах. Её пришлось дважды реанимировать — сначала коллегам по пути в госпиталь, а потом уже нам. На операционном столе её собирали буквально по кусочкам. Живого места не было. Всё тело в клочья… Как вообще её вообще умудрились довезти живой — загадка. Если она не умрёт к рассвету, я поверю в чудеса, Мэри.

В палате воцарилось молчание. Они оба думали о том, что пример Кьяры более чем красноречив. Сложись обстоятельства чуть иначе, Мэри легко могла поменяться с ней местами.

Взволнованный тон Руперта, его плохо скрываемый гнев и беспокойство явно произвели на неё большое впечатление. Она нерешительно коснулась его руки и попросила:

— Не сердись, пожалуйста! Так вышло. Честно говоря, это я виновата в том, что мы всё-таки поехали.

— Ты?

— Северус хотел отказаться, но я настояла и сказала, что он обязательно должен там быть. Он заслужил эту награду, Руперт. Как бы ты ни злился на него, признай, что я права!

Руперт не стал спорить. Помолчав, неожиданно спросил:

— Снейп, вроде, накоротке с министром магии?

— Они вместе состояли в Ордене Феникса.

— Тем более. Вот пусть между делом подкинет Шеклболту идею о том, чтобы Министерство вас надёжно спрятало. Посидите под Фиделиусом, а после того, как физическое состояние твоего ненаглядного мизантропа более-менее придёт в норму, уезжайте. Бери его в охапку и отправляйся к Натали в Америку, в камбоджийские джунгли, в Европу, на край света, к чёрту на рога — куда угодно, лишь бы подальше от Британии. Минимум на год.

— Уехать?! Предлагаешь мне бросить всё? Ты в своём уме?!

— Именно. Я больше чем уверен, что Снейп предложит тебе то же самое, если у него, конечно, не все мозги отшибло при падении. А чтобы у тебя отпали последние сомнения — загляни в реанимацию и посмотри на то, что стало с Кьярой. Ей не повезло оказаться рядом со Снейпом всего лишь в короткий отрезок времени. А ты находишься с ним практически круглосуточно. Смекаешь, к чему я клоню? Поэтому твой отъезд я как-нибудь переживу — в отличие от твоей безвременной кончины.

Она закрыла лицо руками и неверяще замотала головой. Похоже, до неё наконец-то стала доходить вся серьёзность ситуации.

— Не надо, малыш… Ты же знаешь, я не выношу твоих слёз. Мне легче руку на раскалённую плиту положить, чем это…

Внезапно он подался вперёд, крепко обнял Мэри и прижался губами к её макушке.

— Несчастная моя девочка, — проговорил он, едва удерживая себя от соблазна зарыться лицом в рыжие волосы, обнять ещё крепче, чтобы ощутить, как рядом с его грудью бьётся её сердце. — Я боюсь за тебя и прошу только об одном — позаботься о себе! Знаю, что ты вряд ли меня послушаешь, но не пытайся слишком часто изображать из себя атланта, способного вынести на плечах всю тяжесть мира! Ни мне, ни Снейпу не станет легче, если с тобой что-нибудь приключится. Ты слышишь? Будь осторожнее, полагайся не только на чувства, но и на свою интуицию, знания, на опыт, наконец! Не доверяй свою жизнь глупому случаю и воле человека, за которым ещё нужен глаз да глаз!

Руперт чувствовал себя так, словно его поджаривали на медленном огне. Он видел, что Мэри не понимает: день отъезда наступит уже скоро. Сейчас она боится это признать и отталкивает от себя неприятную перспективу, но если всё же решит последовать за Снейпом, ей придётся здесь оставить семью, дом, карьеру, научную работу. Даже родители и дочь из соображений безопасности не смогут её навестить по первому желанию — программы защиты свидетелей предъявляют высокие требования к конспирации и создают искусственный вакуум вокруг тех, кого необходимо уберечь. Пробить этот заслон можно будет лишь после снятия строгих ограничений.

Упорядоченная, благополучная жизнь полетит вверх тормашками, и на новом месте Мэри придётся начинать с чистого листа. Но это всё равно лучше, чем если она останется здесь и снова попадёт под удар. Рассчитывать на то, что Снейп убедит её остаться и уедет один, не приходилось.

— Мне сейчас очень тяжело, Мэри. Невыносимо сознавать, что я очень скоро окажусь за скобками твоей новой жизни, из которой ты ради безопасности вычеркнешь многих, и в том числе меня. Но я всё смогу вытерпеть, если буду знать, что тебе больше ничего не угрожает. — Руперт ощутил, как она задрожала в его объятиях. — И запомни, пожалуйста, что ты не приложение к Снейпу, а самодостаточная, сильная личность, какой была всегда. Не позволяй ему подчинить твою волю, иначе ты перестанешь быть собой.

Любовь требовала отпустить дорогую женщину, потому что таким было её желание — остаться с другим. А сердце… сердце заходилось от боли и несправедливости.

Руперт знал, что они с Мэри были бы очень счастливы вместе, не возникни между ними слизеринская тень из прошлого. Кровные брат с сестрой не смогли бы быть ближе. Родственные души, они не ведали недомолвок. Каждый говорил в лицо другому самую неприглядную, болезненную правду, но знал, что в любой момент может рассчитывать на безоговорочную поддержку и помощь. Много ли благополучных семейных пар способны похвастать подобным взаимопониманием?

Любая минута, проведённая рядом с Мэри, делала потребность в ней всё острее. Это было сильнее, чем любовь. Он уже не мыслил без неё своей жизни. Их отношения походили на крючочки на птичьем пере, которые так плотно цепляются друг за друга, что сливаются и становятся единым целым.

Руперт не сомневался и в том, что Мэри удерживала рядом с ним не только многолетняя дружба. Чувство, которому сложно было подобрать название и рациональное объяснение, однажды могло перерасти обычную привязанность и стать чем-то большим. Он очень надеялся на это. Ждал, верил в общность характеров и ту особую связь между ними, которая прошла проверку временем и лишь окрепла за два десятилетия. Но, увы, его мечтам не суждено было сбыться. Сказки не случилось.

— Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? — сдавленно произнесла Мэри, всё ещё не поднимая головы. — И я прошу… Не смей больше говорить, будто я вычеркну тебя из своей жизни. Этого не будет никогда! Слышишь? Скобки ещё какие-то выдумал… Дурак!!!

Она всё-таки расплакалась. Руперт чувствовал себя чурбаном, который не умеет утешить женщину и совершенно не знает, как вести себя в подобной ситуации.

— Ну-ну... Не надо… Перестань… Скажи мне, если я уговорю твоего... героя на отъезд, ты сама никаких дополнительных препятствий не сочинишь?

Она отрицательно качнула головой.

— У меня к тебе будет ещё одна маленькая просьба. Если ты её не выполнишь, я пойму и приму отказ, но всё равно ужасно обижусь.

Мэри подняла к нему заплаканное лицо и торопливо вытерла глаза.

— Конечно! Всё что хочешь!

— Пиши мне письма. Хотя бы иногда. Пожалуйста.

Она недоумённо моргнула, словно не могла поверить, что он сказал это всерьёз. Несколько раз досадливо стукнула его кулаками по груди, затем обхватила за шею и горячо зашептала ему прямо в ухо:

— Я ненавижу писать письма, Руперт, ты же знаешь! Ненавижу! Но для тебя одного сделаю исключение. Ты регулярно будешь получать послания. Сентиментальные, подробные, с обязательной просьбой передать привет всем нашим общим знакомым... Но ты ведь приедешь ко мне? Приедешь, если я по соображениям безопасности долго не смогу вернуться?

Руперт зажмурился до рези в глазах. В душе царил такой раздрай, словно они с Мэри расставались прямо сейчас.

— Ты ещё спрашиваешь?

Он погладил её по спине, обтянутой тонким льном госпитальной сорочки. Если бы только можно было закрыть Мэри собой, чтобы раз и навсегда обезопасить от любых угроз и несчастий! Но она не дала ему шанса пойти с ней одной дорогой и предпочла неопределённость стабильности. Связала его по рукам и ногам своим выбором, на который Руперт, увы, никак не мог повлиять.

— Эй, больная, вы в курсе, что злостно нарушаете госпитальный режим? — произнёс с ласковой укоризной, стремясь за шутливой интонацией скрыть горечь. — Давайте-ка на боковую! Иначе скажу палатной сестре дать вам на ночь глядя дополнительную порцию золотого уса.

— Не уходи! Останься! Ещё немного… С тобой я ничего не боюсь.

Он взбил подушку и помог Мэри удобнее улечься. Она благодарно сжала его ладонь. От её пальцев по его руке хлынуло тепло, которое быстро захватило всё тело. Руперту показалось, что даже маленький освещённый пятачок пространства, на котором они находились, превратился в уютный кокон. Гнетущие мысли отступили перед затопившей его острой нежностью, от которой запершило в горле.

На душе стало чуть легче: всё-таки он нужен ей и по-прежнему дорог, в их отношениях ничего не изменилось. И пусть его чувства больше не тайна для Мэри, зато от прежней скованности, которая несколько месяцев мучила их обоих после его неловкого признания, не осталось и следа.

Он сидел у постели и осторожно гладил Мэри по руке, думая о том, какое счастье просто быть рядом с любимой женщиной. Даже если она ничего не говорит, а лишь смотрит на него своими непостижимыми глазищами.

Наконец ресницы Мэри плотно сомкнулись, и спустя ещё несколько минут Руперт услышал её глубокое, спокойное дыхание. Тогда невесомым движением, которого меньше всего можно было ожидать от такого большого и сильного человека, он поправил положение её травмированной ноги, чтобы та меньше затекала. Накрыв Мэри одеялом и подоткнув его с обеих сторон, он затушил лампу и бесшумно вышел в коридор.

3 мая 1999 года, госпиталь святого Мунго

— Давно хочу спросить, Снейп, откуда у тебя шрамы на спине? Как будто когтями кто рванул. Мэри что-то мельком говорила о нападении оборотня в детстве, но, на мой взгляд, эти когти были больше похожи на птичьи, чем на волчьи. Что за коршун такой невдолбенный тебя за шиворот ловил как цыплёнка?

— Вы не находите, доктор Остин, что медику поздновато интересоваться травмами пациента, когда от них уже остались только шрамы?

Он будто не замечает моего колкого вопроса.

— Вот и я говорю: как коршун рванул! Только ведь в наших краях не водится птичек с размахом крыльев под дюжину метров и коготками длиной с чёртову кочергу! Кроме того, колдовская медицина, как правило, может почти полностью избавить жертву от рубцов. Если, конечно, целитель не коновал, а ранение не связано со всякой темнятиной — специфическими проклятиями, разъедающими ядами и прочей чепухой, в которой ты разбираешься получше меня.

Мордред окаянный, как медленно и тяжело ворочаются мысли под гулкой, как старый соборный купол, черепной крышкой! Меня накачали седативами?

Боли нет. Разве что под правой лопаткой почему-то саднит.

Как тогда, в Малфой-мэноре, летом 1997 года.

— Это гиппогриф. Передней лапой цапнул. К некоторым из них нельзя поворачиваться спиной, совсем как к людям. Ввиду того, что гиппогрифы тёмной магией не владеют, сочтёмся на том, доктор, что вы не единственный в своей профессии коновал. Где Мэри?

— В соседней палате. Разрыв крестообразной связки, Хантер уже справился с травмой. Сегодня я не дам ей ходить, а то ещё, чего доброго, она через мгновение окажется возле тебя, несчастного… Протяни руку!

— Зачем? Обезболивания не нужно.

— Протяни-протяни, не бойся! Да не так, а ладошкой, как за подарочком!

В ладонь неожиданно тяжело ложится кусок искорёженного металла. Клок деформированной автомобильной обшивки с фрагментом никелированной полоски декора.

Руперт Остин буравит меня взглядом. Словно задался целью дыру в голове прожечь.

— Полдюйма влево — и эта хреновина была бы у тебя между 6 и 7 грудным позвонками, ровно в хрящевом диске. Ага, между полосками от коготков. Как ты думаешь, вояка дракклов, твои сушёные хрящи смогли бы задержать кусок жести, летящий со скоростью звука после взрывного заклятия? А то, что для нервной ткани аналог костероста не выдуман, твоя дурья башка успела уже убедиться. И как тебе картина: ты, убогий калека с одной действующей рукой и парализованными, высохшими ногами, до конца своих лет катаешься в левитирующих креслах. По-жиз-нен-но. А дерьмо за тобой убирает Мэри. Потому что она не оставит тебя. Никогда.

Да. Никогда и никаким.

Я молчу.

Так вот что тупо, почти без боли, долбануло меня по спине, когда бывший соратничек дверь выносил!

— Себя обрекай на что угодно. Но не смей уродовать её жизнь. Слышишь?

— А вы, в свою очередь, не смейте повышать на меня голос, доктор Остин. Лучше руки вымойте.

— Зачем?

— Одного… гм… коллегу, я, кажется, пришиб дверью «Бентли», оторвав её при помощи элементарного Редукто. Но остался ещё некто, показавший городу Чёрную метку в половину небесного свода. А это значит, доктор, мойте руки. И держите инструментарий в порядке. И реже угощайтесь коньяком на дежурстве. Пострадавшие от темномагического воздействия лица как колдовского, так и маггловского происхождения могут поступить к вам в приёмный покой в любую минуту.

— Послушай… — Он придвигается вплотную, нависая надо мной, как горный утёс над морским прибоем. Скрипит зубами. — Я понимаю: этого нападения никто не ждал, Аврорат рассчитывал, что весь актив твоих бывших друзей уже минимум полгода как в тюряге успокоился. Но ведь ты-то теперь не успокоишься! Спишь и видишь, небось, как ввязаться в опасное дельце, наркоман адреналиновый! А ресурс у тебя на текущий момент, извини уж, к нулю приближается. Хочешь пойти и красиво загнуться — ступай. Но Мэри…

— Сколько пафоса, доктор Остин!

— Заткнись, Мордреда ради! Если ты только потянешь её за собой!..

— Не потяну. Успокойтесь. Порекомендуйте Хантеру уложить её ногу на валик в физиологическом положении, согнув колено градусов до 110. И обязательно — не меньше пинты экстракта донника и золотого уса на киселе из хребтов рыбы-льва. Дважды в день — утром и вечером. Хороший хондропротектор, восстанавливает связочно-хрящевые структуры.

— Думаю, он и без тебя знает, что делать. С его-то опытом! А ты мне за каждую её слезу ещё ответишь!

За каждую слезу…

Да в нём сейчас всё клокочет, пожалуй!

Я прикрываю глаза, и в сознании тут же неожиданно отчетливо встаёт видение: удаляющаяся по длинному коридору приёмного покоя широченная спина доктора Остина, мерно покачивающаяся в такт тяжёлым, но осторожным шагам. Длиннополый лаймклок едва не волочится по полированному мрамору. У левого плеча — медное облако спутанных, разметавшихся волос. И стройные ноги в одних рваных чулочках безвольно свисают возле могучего правого локтя.

Кажется, я попытался вскочить с носилок и броситься ему вслед. Но в глазах вспыхнуло белое пламя боли, заставив скорчиться в судорогах. Невозмутимый хирург-травматолог Хантер походя обездвижил меня при помощи statim ad somnum.

Успела ли Мэри услышать своё имя — последнее, что я успел сказать, проваливаясь в глубокий искусственный сон?..

3 мая 1999 года, Мунго

— Мисс Макдональд, по госпиталю прошёл слух, что сегодня сюда явится сам министр магии!

Милейшая миссис Торсон по моей просьбе принесла зеркало и гребень, и я только что закончила укладывать волосы. Не хватало ещё опуститься здесь до неряшливости!

— Шеклболт? Но что ему здесь нужно? А впрочем… — я замолкаю, догадавшись о цели его визита. Иной она и быть не может в свете последних событий. Пожиратели поставили жирное пятно на репутации и Аврората, и Министерства магии, чем сильно испортили триумфаторам настроение. — И когда его ждут?

— Говорят, что совсем скоро будет здесь. Сегодня ваши с мистером Снейпом снимки на главной странице «Пророка». Там такие страсти про нападение пишут, что вообще непонятно, как вы с ним вообще спаслись! В приёмном покое со вчерашнего вечера отряд мракоборцев дежурит. Каждого входящего тщательно проверяют и расспрашивают. Не госпиталь, а тюрьма какая-то! — Старая сиделка качает головой и сокрушённо всплёскивает полноватыми руками в мягких ямочках. — Неужто и впрямь боятся, что на мистера Снейпа нападут прямо здесь?

— Не знаю. Но если оставили пост охраны, значит у них на то были основания.

— Вам бы, милая моя, поесть хорошенько, — переход сиделки от тревоги к заботе стремителен. — А то поклевали как птичка, откуда будет силам взяться-то?

— Спасибо, миссис Торсон, но у меня совсем нет аппетита. И от зелий постоянно мутит.

— Тогда отдыхайте, мисс Мэри. Я вот сейчас окошко-то прикрою, чтобы яркое солнце не мешало. Поспите немного. Сон сейчас — первейшее дело!

Она сдвигает плотные хлопковые шторы, погружая палату в приятный полумрак, и забирает поднос с завтраком, к которому я почти не притронулась. Удивительная женщина! Внимательная, чуткая, способная поддержать одним лишь словом. Недаром старушку-сиделку так ценят пациенты, которым повезло оказаться в её заботливых руках.

Вот только следовать её советам я не буду. Меньше всего мне хочется сейчас спать. Вчерашний ночной разговор с Рупертом всплывает в памяти во всех подробностях. И я ещё не верила, что всё настолько плохо! Если Шеклболт появится здесь, его разговор с Северусом будет касаться безопасности и почти наверняка — отъезда из страны.

Внезапно моё внимание привлекает лёгкий, едва различимый шорох у кровати. Я вздрагиваю от неожиданности, а спустя несколько секунд улыбаюсь и шепчу:

— Уважаемый профессор! Проявитесь уже, ну!

Спустя несколько мгновений я вижу перед собой Северуса, сидящего на полу в дурацкой больничной пижаме — салатовой в серую полоску. Под его тоскливыми глазами залегли тёмные круги, которые при скудном освещении кажутся почти чёрными. Похоже, эту ночь он провёл без сна.

— Вы умеете видеть людей под Дезиллюминейтом, Мэри? — хмуро интересуется он. Но меня не может провести его напускная суровость: он очень рад видеть меня живой и почти здоровой. — До сих пор я был уверен, что только старина Альбус обладал таким уникальным даром.

— Нет!

— Тогда как вы догадались, что я здесь? Что меня выдало?

— Ваш одеколон. Его запах не выветрился со вчерашнего дня! А у меня очень хорошее обоняние.

— Мог бы и догадаться!

— Вы что, удрали из палаты? — вполголоса спрашиваю я. — Вы хоть представляете, что будет, если ваш побег обнаружат?

— Вероятно, несносный доктор Остин прочтёт ещё одну пространную, занудную лекцию и в очередной раз усомнится в моих умственных способностях. Я уже потерял надежду, что наши с ним беседы однажды перестанут быть однообразными.

— Ну, теперь я спокойна. К вам вернулась ваша прежняя язвительность!

Если бы он только знал, как я счастлива видеть его таким! Живым, в сознании, едким и несломленным. Чего ещё желать?

— Не беспокойтесь за меня, Мэри. И, если можете, простите.

— Вы просите у меня прощения? Но за что?

— Я был с вами предельно неосторожен.

— Вы спасли мне жизнь.

— Нет. Это я не выжил бы без вас... Кто ещё успел бы вложить палочку в мою почти бесполезную руку?

— Предлагаю в следующий раз перед такими поездками сразу приматывать её к кулаку лейкопластырем!

— Отличная идея! Экспеллиармус сразу же выпадет из арсенала противника!

Мы сейчас оба пытаемся шутить над ужасными вещами. Ирония — единственное надёжное средство сохранить здравомыслие в безумной ситуации.

— Я всё-таки надеюсь, что следующего подобного раза не будет, — уже серьёзно говорю я. — Если мы живы, значит наш срок ещё не пришёл. Мы оба пока нужны этому миру, иначе вчерашний вечер оказался бы для нас последним.

— Мне будут мстить, Мэри. Я должен обсудить сложившееся положение с мракоборцами и понять, можно ли нанести удар на опережение. Если мы упустим инициативу, последствия не заставят себя ждать. Но что хуже всего — обязательно будут жертвы. Сегодня мы говорили с Остином... Смотрите, что он мне притащил.

Он кладёт на мою ладонь небольшой кусок автомобильного кузова. Всё, что осталось от роскошного лакированного «Бентли».

— Что это, Северус? — спрашиваю я, хотя в глубине души уже знаю ответ.

— Ваш друг взял это у хирургов и велел мне носить с собой — на память. А ещё порекомендовал почаще думать о том, что приключилось бы, если бы в момент нападения болевой спазм превратил меня в беспомощную тряпку.

— Эта штука едва… не убила вас?

— Меня. Или вас. Или нас обоих. Всё зависело от траектории полёта этого кусочка и степени нашей удачливости.

Осколок, лежащий на моей ладони, холодит кожу и как будто становится тяжелее.

— Если вы намерены сохранить такую память, пусть она будет более эстетичной.

— В каком смысле?

— Отдайте его ювелиру. Пусть он его переплавит и сделает кольцо с гравировкой «2 мая 1999 года».

— Никогда не носил никаких украшений. Но здесь хватит металла на два кольца. Если я последую вашему совету и закажу такие памятные сувениры, решитесь надеть своё?

— Только в том случае, если вы найдёте способ обезопасить себя, а не помчитесь в первых рядах ловить оставшихся пожирателей.

Он горько усмехается и на мгновение отводит глаза.

— Я не давал вашему другу никаких клятв, которые связали бы меня необходимостью держать слово. Но хочу, чтобы вы знали: если я буду представлять для вас опасность, нам придётся расстаться.

«Как только я понял бы, что мой род занятий или образ жизни может навредить женщине, которую… люблю, я немедленно постарался бы исчезнуть, чтобы она из-за меня не попала в беду, — всплывают в сознании слова Руперта. — И прежде чем появился бы вновь, подчистил бы все хвосты и убедился в том, что не навлеку на дорогого мне человека даже гипотетическую опасность. Но я — не он».

Эх, Руперт, Руперт… Ты даже не представляешь, насколько вы, оказывается, похожи со Снейпом! Если даже произносите почти одни и те же слова, чтобы заставить меня смириться с грядущей разлукой.

— Мэри… — Он опускает голову, прижимается щекой к моей руке и в изнеможении закрывает глаза. — Я не могу вас потерять и не имею права рисковать вашей жизнью.

— Вы вольны поступать так, как считаете нужным. Если сочтёте, что уехать будет лучше, да будет так. Только дайте слово, что будете осторожны! Тогда я буду уверена, что вы его сдержите.

Он поднимает голову и долго, пристально смотрит мне в лицо.

— А может, вместе нам будет легче беречь друг друга?

— Боюсь, я не совсем вас понимаю...

— Я опасен для вас и прекрасно это осознаю. И в то же время уйти, оставить вас выше моих сил. Понимаю, что веду себя сейчас как махровый эгоист, но вы слишком много для меня значите.

— Вы сейчас… говорите серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Есть мысли, как будем выбираться из этой троллячьей задницы?

— А если... — я запинаюсь, вспомнив совет Руперта. — Вы не думали над тем, чтобы куда-нибудь уехать? Там, где вы смогли бы восстановиться, начать новую жизнь? Возможно, даже вернуться к преподаванию?

— Выйти к ученикам таким? Я не могу себе позволить выглядеть ущербным перед ними. Преподаватель зелий с одной действующей рукой… История алхимии ещё не знала такой гадкой насмешки!

— Тогда… Может быть, покинуть страну и обосноваться там, где вас будет сложно отыскать?

— У меня был приятель среди тёмных магов, Игорь Каркаров, который однажды открыто выступил против Лорда и его соратников. Он дал ценные свидетельские показания в суде, попал под амнистию. Но его не спасло от расправы даже бегство в охотничий домик в Карпатах. Эти люди ничего не забывают и ничего не прощают, Мэри. Они без раздумий направят Аваду в кого угодно.

— И что же теперь? Постоянно менять внешность? Галлонами варить многосущное зелье? Это же не выход!

— Вот поэтому я хочу встретиться с Шеклболтом. Он последний из Ордена, кто осведомлён о тёмном сообществе так же хорошо, как я. Клянусь вам, что добровольно в жерло чёртова атанора не полезу. Но мои советы мракоборцам могут быть полезнее для нашей общей безопасности, чем отъезд куда бы то ни было под обороткой.

— Миссис Торсон рассказала мне по секрету, что Шеклболт скоро будет в госпитале.

— Вот как? Оперативно. Я думал, что он решит навестить меня не раньше, чем компенсирует репутационные потери Министерства перед магическим сообществом. Но это даже к лучшему. — Он вдруг замирает, весь обратившись в слух. — Кстати, а не он ли сюда направляется? Слышите?

По этажу волнами расходится лёгкая паника. В коридоре раздаются торопливые шаги, и чей-то растерянный голос извиняющимся тоном бормочет: «Честное слово, больной только что был в палате!»

— Северус! Прячьтесь!

— Снова под Дезиллюминейт? Или предлагаете забиться под вашу койку, как нашкодившему коту? — На его лице появляется совершенно хулиганская ухмылка. — Ещё чего!

Вошедший в палату Кингсли, увидев нас вместе, на несколько секунд буквально столбенеет, закрыв своим шкафообразным телом дверной проём.

— Доверьтесь мне, Мэри, и немного подыграйте! — едва слышно шепчет Северус и тут же громко произносит: — Приветствую вас, господин министр!

Помощник, вылетевший из-за спины Шеклболта, повинуясь нетерпеливому шевелению бровей своего начальника, распахивает шторы и почти мгновенно обеспечивает собеседникам два стула. Снейп и Шеклболт садятся друг напротив друг, причём Северус сохраняет место рядом с моей кроватью.

В палате появляются ещё двое мужчин — один из них, судя по форменному мундиру, явно занимает какую-то должность в Аврорате, а второй, совсем ещё юнец, вооружён пером и фотоаппаратом. Вероятно, он представляет министерскую пресс-службу. Зачем они здесь?

После короткого обмена приветствиями Шеклболт начинает не просто говорить — вещать. Да так, словно каждое его слово должно быть отлито в бронзе и оставлено для потомков. Он превращается в карикатуру на высокопоставленного чиновника и выглядит со стороны напыщенным индюком, облечённым большой властью. Я не понимаю, что происходит, но моё недоумение вскоре сменяется догадкой. Ну конечно же!

Кингсли просто-напросто играет на публику и делает это со знанием дела. Ему надо показать, что пожиратели не достигли своей цели. Его уверенные слова разойдутся на цитаты, которые завтра же будут опубликованы в газетах. Ему важно сообщить, что расследование громкого теракта взято им под личный контроль, и поэтому все последующие попытки пожирателей совершить нечто подобное будут жестоко подавлены.

После громких заверений о том, что земля будет гореть под ногами преступников, на след которых уже напали сотрудники Аврората, Кингсли предлагает Северусу выступить с ним на совместной пресс-конференции.

Что?! Я не верю своим ушам. Министр хочет появиться с Северусом при большом скоплении народа? Неужели он не понимает, что это только удобрит почву для нового теракта? Или же Шеклболт сознательно хочет использовать бывшего соратника по Ордену в качестве наживки на крупную рыбу?

Но Северус спокойно кивает, словно заранее согласен со всем, что ему предложит министр. Неужели эти двое ведут какую-то игру, смысл которой понятен только им?

— Что же касается вас, мисс Макдональд, то мы сумеем и вам обеспечить полную безопасность. — Слова министра застают меня врасплох. Я-то наивно надеялась только на роль слушательницы и не намеревалась вступать в диалог! — Вы в этой истории пострадали случайно, но я полагаю, что после излечения вам всё-таки лучше на некоторое время исчезнуть.

— Вы действительно считаете, мистер Шеклболт, что мне грозит опасность? В таком случае позвольте поинтересоваться, куда вы намерены меня... сплавить?

В этот момент Северус на глазах у присутствующих накрывает мою руку своей ладонью, нежно поглаживает, а потом переплетает пальцы с моими.

— Не беспокойся, Мэри. Это ведь всего лишь официальное предложение правительства. Подчёркиваю: предложение, а не приказ. Никто не может обязать нас, свободных британских подданных, не имеющих поражений в гражданских правах, следовать именно такому плану. Не так ли, милая?

Вспышка фотоаппарата яснее ясного свидетельствует о том, что пресс-секретарь решил запечатлеть пикантный момент соединения наших рук.

— Воздержитесь, пожалуйста, от публикации этого снимка, молодой человек, — морщится Северус. — Леди не выносит подобных изображений, на которые столь падки любители дешёвых сенсаций. А мне они нравятся ещё меньше.

И хотя я несколько сбита с толку его поведением, о просьбе подыграть ему помню хорошо. Он тоже что-то задумал, поэтому прилюдно говорит и делает то, на что в другое время вряд ли бы решился.

Я прижимаюсь головой к его плечу, словно ищу поддержки у самого близкого человека, и чувствую, как мгновенно напрягается тело Северуса. Играть так играть! Затем, собравшись с духом, произношу как можно более естественным тоном:

— Ты совершенно прав, дорогой. Если правительство действительно хочет сотрудничества, оно должно понять, что мы примем только те условия, которые нас полностью устроят. Это не тот случай, когда игра ведётся только на одной стороне поля, министр.

Похоже, такого поворота Кингсли предусмотреть не мог. Он впивается изучающим взглядом в наши лица, а затем спрашивает:

— Правильно ли я понимаю, что теперь нам предстоит разработать одну программу защиты свидетелей на вас двоих?

Наши с Северусом «да» звучат в унисон.

— Ну что ж… Хм… Гм… Я могу только порадоваться за верного соратника по Ордену и моего боевого товарища… Э-э-э… Отрадно, что он наконец-то возвращается к полноценной жизни... Так что вы решите насчёт публичного выступления?

— Если этот фарс настолько необходим, то я не против участия... Однако у меня будет нижайшая и вместе с тем настоятельнейшая просьба: никаких публикаций до конференции. Никаких! Сегодняшний ваш визит в Мунго будет, конечно, освещён, но я попросил бы сделать это без лишних подробностей и фотографий — моих и леди Макдональд.

— Никаких фото! — быстро произношу я, понимая, что всё, что от меня сейчас требуется, это лишь поддакивать Северусу. Моя поддержка придаёт дополнительный вес его словам. Вот только дорого бы я дала, чтобы понять, чего стоит Снейпу его притворство и стремление убедить министра в том, что мы пара.

Пара? Неужели Кингсли действительно может поверить в этот отчаянный блеф?

— Сэр, не могли бы вы сказать вашим спутникам оставить нас буквально на пять минут для обсуждения вопроса о моем будущем появлении на публике? Я также прошу применить ваш фирменный «купол секретного совещания».

— Но кто будет записывать ваши условия?

— Их немного. Думаю, любое из них можно легко запомнить.

Когда сопровождающие лица удаляются, Кингсли достаёт палочку и ставит «complot silentium». Воздух в палате мгновенно сгущается, становится вязким и слегка вибрирует. Мы втроём оказываемся внутри звуконепроницаемого облака, за пределы которого не сможет вылететь ни единое слово.

И… Шеклболт словно сдувается на глазах, откидывается на спинку стула и устало вытягивает ноги. С его лица мгновенно сходит маска самоуверенности. Спесивый индюк превращается в нормального человека.

— Что, Бладжер, дальше без церемоний? — с ухмылкой спрашивает Северус.

— Иди к чёрту, Снивеллус! — беззлобно парирует тот. — Иногда необходимость поддерживать публичный имидж надоедает до перепончатых дракклов. Но всё-таки за этот год я не превратился в статую. Кстати, глянь-ка сюда!

Он достаёт из внутреннего кармана свёрнутую газету и протягивает Северусу. На первой странице «Пророка» две колдографии. Не первой запечатлён момент получения Снейпом ордена Мерлина, а на второй — догорающие у моста останки министерской машины. Жирный заголовок во всю ширину первой полосы кричит: «Покушение в награду».

Северус хмыкает.

— Рита?

— А кто же ещё! Завтра в «Пророке» появится репортаж о моём визите в госпиталь. Я должен побыстрее успокоить людей и дать им понять, что случившееся — разовая акция горстки недобитков, которые уже не смогут заразить здоровое общество своими деструктивными идеями. Поэтому мне и потребовалось разыграть здесь небольшой спектакль. Как говорится, положение обязывает. Надеюсь, вы не слишком осуждаете меня за него?

— Нисколько. — Лицо Северуса снова становится непроницаемым. — Так что там с программой защиты свидетелей? Не проще ли поймать Джагсона, чем городить многоступенчатую систему нашей изоляции?

— К сожалению, он действует не один. И я сейчас не имею в виду чистокровных младших братьев и сестричек пожирателей, горящих местью за родственников, сидящих в Азкабане. Нет! Это хорошо мотивированная команда, которую кто-то кормит, даёт ей кров и обеспечивает тайное перемещение порталами по всей стране. Но одно бесспорно: спустя всего год после победы у нас снова появился сильный враг, Северус.

— И почему я не удивлён? Боишься, что освободившееся место Тёмного Лорда уже кто-то занял?

— Мы пока не знаем, кто это, сколько идейных боевиков у него в подчинении. Прости, но я очень рассчитывал на твоё содействие, когда сюда шёл. Ты единственный из всех орденцев побывал внутри выстроенной Волдемортом системы, изучил её сильные стороны и уязвимости. Поэтому можешь видеть и знать те связи, которые ускользают от внимания Аврората.

— Я год пробыл в больничной изоляции, Кингсли. За это время мои прежние связи растворились, а новыми я уже, как ты понимаешь, не обрасту.

— Не скрою, мысль с этой пресс-конференцией принадлежит мне. Я хотел назначить дату заранее, оповестить о ней и, разумеется, принять все меры для обеспечения твоей безопасности. А в последний момент перенести время.

— Иными словами, ты хотел половить на живца и рассматривал меня в этой роли?

— Вроде того.

— А разве сейчас что-то изменилось?

Кингсли посмотрел на Северуса, затем на меня.

— Я мог подвергнуть риску тебя одного — ты же сам знаешь, что даже при самой тщательной подготовке всегда есть шанс, что что-то пойдёт не так. И предполагал, что ты всё поймёшь и пойдёшь на сотрудничество. Но я и подумать не мог, что твоя жизнь уже настолько изменилась.

— Поэтому прежняя идея тебе уже не кажется такой блестящей?

— Не ёрничай. Я действительно рад, что у вас с мисс Макдональд всё сложилось. Министерство обеспечит безопасность вам обоим. Вы сказали, что примете условия, которые вас полностью устроят. Я готов выслушать пожелания и сделать всё, что в моих силах, чтобы их удовлетворить.

— Мне будет достаточно, если твои подчинённые сумеют предоставить убежище по программе защиты свидетелей где-нибудь на континенте. Здесь, на островах, мне стало слишком тесно с моими прежними соратниками.

— Разумеется, вы получите новый дом.

— Ещё уединённая лаборатория, покой для научной деятельности, плюс надёжная личная охрана с привлечением как авроров, так и спецов из отдела тайн. Это всё.

— Думаю, требования разумны и выполнимы. Но сначала вам всё равно придётся уйти под Фиделиус и хорошенько подумать над тем, кого вы хотите взять на роль Хранителя.

Я ловлю себя на мысли, как много странных вещей вошло в последние сутки в мой привычный мир. Ещё вчера я была медиком, учёным... Женщиной, чья жизнь была несколько более насыщенной, чем у среднестатистических граждан по эту сторону Барьера секретности. Но разве я могла предположить, что уже сегодня утром в палате госпиталя, где окажусь после вчерашней истории с покушением, будет находиться сам министр магии, обсуждающий наш совместный с Северусом отъезд в Европу?

Мне хочется протереть глаза, чтобы избавиться от наваждения. Но в том, что всё это правда, убеждает тёплая рука Северуса, до сих пор согревающая мои пальцы, хотя необходимость разыгрывать перед министром роль моего жениха уже давно отпала...

Кингсли тяжело поднимается со стула, поправляет неизменную скуфейку на своей гладковыбритой голове. Прощаясь, первым протягивает Северусу широкую ладонь, которую тот пожимает не без приязни.

Ночь на 4 мая, Лондон

Несмотря на то, что его смена закончилась, он почти весь день проторчал в госпитале, а потом, понимая, что отдых всё-таки необходим, отправился в любимый паб напротив дома. Весь остаток вечера Руперт провёл в молчаливой компании «Гиннеса» и пачки сигарет.

В свою квартиру он вернулся уже около полуночи, понимая, что расслабиться не удалось, несмотря на выпитый алкоголь.

Руперт в сотый раз прокручивал в уме разговор сначала с Мэри, а потом со Снейпом, думая о том, что после вмешательства Министерства у них начнётся абсолютно новая жизнь. Впрочем, у него тоже. Его привычный мир не просто дал трещину — он разваливался прямо на глазах.

Мэри скоро отправится на континент, а до тех пор будет вместе со Снейпом сидеть взаперти в Портри. Фиделиус — единственный способ надёжно обезопасить их обоих до момента отъезда из Британии.

Так вот, оказывается, к чему были все эти дурацкие сны, которые изрядно помотали ему нервы за последние пару недель! Его страх за Мэри, неясные предчувствия, собственные нереализованные мечты и злость на обстоятельства переплавились в череду невозможно реалистичных видений, которые преследовали его почти каждую ночь. Яркие картинки того, как могла бы выглядеть его жизнь, выбивали из колеи.

Руперт дорого был дал за возможность вернуться лет на пять назад. Пусть не всё тогда складывалось так, как бы ему хотелось, но определённости было куда больше. Любимая работа, устроенный быт, простые удовольствия. Но главное, в его жизни было светлое пятно — Мэри. Она тогда очень скучала по дочери, которая отправилась в Хогвартс, и чувствовала себя одиноко в Портри.

Неудивительно, что Руперт стал проводить с ней гораздо больше времени, чем раньше, чему втайне был ужасно рад, видя в их тесном сближении шанс наконец-то перейти от дружбы к чему-то более нежному. Мэри действительно тянулась к нему, нуждалась в его поддержке и тепле. Сколько дней они тогда провели вместе — не сосчитать. Им было очень хорошо вдвоём. Он был её другом, тихой, безопасной гаванью и надеялся стать незаменимым настолько, чтобы однажды она захотела связать с ним свою судьбу.

Снейп ещё не появился на горизонте, и Руперт вообще не знал о его существовании. Вернее, догадывался, что Мэри не может забыть свою первую девичью любовь. Но кого именно она всё никак не могла выбросить из памяти, он понятия не имел, а она не рассказывала. Не случись всей этой войны и битвы за Хогвартс, её бывший однокурсник так и остался бы в прошлом. Со временем Мэри обязательно переболела бы своим платоническим чувством к нему и поняла, что мир не сошёлся клином на одном человеке…

Руперт обвёл взглядом комнату. Он любил свою холостяцкую берлогу и допускал в неё только избранный круг друзей. Порог этой квартиры ни разу не перешагнула ни одна из женщин, с которыми он встречался. Ему казалось неправильным и в какой-то степени нечестным приводить их сюда, поскольку это дало бы им надежду на серьёзные отношения. И хотя они любили говорить о своей независимости, он видел, что на деле каждая из них желала лишь одного — обосноваться в его доме в качестве хозяйки и законной жены.

Единственная, кому бы он с готовностью это позволил, бежала от возможности вступить в новый брак, как от чумы.

Как всё-таки странно устроена жизнь!..

Руперт вспомнил свой прошлый сон и видение о маленькой дочери. Он не знал, что такое быть отцом, но всем сердцем любил Нэтти, которая выросла на его глазах. Чем старше она становилась, тем больше внешне походила на Джеральда, но при этом всё сильнее напоминала Мэри характером, порывистостью и неумением лицемерить. Он любовался ею и гордился так, словно в её жилах текла его кровь.

Если бы в юности он прислушался к себе и не отмахнулся от мысли, что у них с Мэри может быть общее будущее, вся его жизнь пошла бы иначе, а Стрекоза могла бы быть его дочерью…

Его глупая и опрометчивая клятва никогда не влюбляться в Мэри была дана им из-за того, что он страшно боялся её потерять. Двадцать с лишним лет назад он прикипел к синеглазой девочке всем сердцем. У него никогда не было ни сестры, ни брата, а отец после смерти матери Руперта так и не сумел дать сыну тепла, в котором тот отчаянно нуждался.

Мистер Остин не мог понять, что подросткам требуется не только строгость. Но его сердце ожесточилось и замкнулось. Суровое отношение к сыну было продиктовано заботой о нём и стремлением подготовить к его жизни, но Руперт в силу возраста принимал поведение отца за холодность и отстранённость.

В Мэри он нашёл всё, чего ему так не хватало: душевность, искренность, тепло. Она понравилась ему сразу, хотя в ней с самого начала ощущался какой-то внутренний надлом. Она хранила в себе больше, чем рассказывала. И пусть Руперт никогда не слышал от неё упрёков в адрес «бывшего» или намёков, что с кем-то не сложилось, он чувствовал: её кто-то очень сильно ранил.

Руперт искренне и глубоко к ней привязался, и это братское, как ему казалось, особое и заботливое отношение легло в основу их дружбы. Пока однажды не осознал, что долгие годы не просто заблуждался, а обманывал сам себя. Мэри была ему нужна совсем не в качестве верной подруги.

Он невольно улыбнулся, вспомнив, как торжественно вручил ей на двадцатилетие здоровенного игрушечного медведя. Руперт случайно увидел это мохнатое недоразумение в витрине магазина игрушек, и внутри щёлкнуло: вот искомый подарок! Увидев его, Мэри весело рассмеялась, крепко обняла друга, чмокнула в щёку и заявила, что непременно назовёт игрушку в честь дарителя.

Белый улыбающийся медведь Руперт обосновался на кровати в студенческом общежитии, а потом переехал вместе со своей хозяйкой в Портри. Позже обаятельный зверь перешёл по наследству к дочери Мэри: девочка не расставалась с ним всё детство и увезла его с собой в Америку.

Интересно, где теперь его огромный лохматый тёзка? По-прежнему занимает место в комнате Стрекозы или отправлен в чулан новой женой Джеральда? Нет, вряд ли от медведя избавились. Возможно, с ним в обнимку сейчас спит младший брат Нэтти.

У некоторых игрушек завидная судьба — подчас гораздо счастливее, чем у иного человека. И если люди так способны привязываться к неодушевлённым предметам, то что тогда говорить о потребности в живом тепле и ласке? О стремлении получить свою крупицу счастья?..

Руперт погасил лампу, разделся, лёг в постель. В окно проникал красноватый свет от паба напротив, на чьей неоновой вывеске красовалась огромная кружка пива с шапкой пены.

Тишина, покой и… одиночество, которое он так долго считал синонимом настоящей мужской свободы.

Руперт вспомнил, как лежал на этой же самой кровати и до утра не мог сомкнуть глаз, когда в январе Мэри осталась у него ночевать. Нетрезвая, заплаканная, несчастная, любимая…

И здесь же между ними всё и произошло. Но, увы, уже не наяву, а в одном из снов, когда он увидел её своей женой.

* * *

Беременность преобразила Мэри. Все её движения стали плавными и неторопливыми. Она словно заранее продумывала каждый свой шаг. Но сильнее всего изменилось выражение её глаз. В них поселилось счастье. Она буквально лучилась им, находясь в ожидании чего-то грандиозного.

Мэри уже была на пятом месяце, когда Руперт решил увезти её на континент. Франция, Италия, Испания… Много солнца, зелени, цветов — того, что она всегда так любила. Взявшись за руки, они бродили по старым улочкам, заходили в маленькие кофейни. Руперт следил за тем, чтобы Мэри была осторожна с тонизирующими напитками. Но она только смеялась, показывала ему язык и просила официанта принести ещё пирожных и чашечку её любимого капучино. Она нарочно, желая подразнить мужа, пила кофе так, чтобы над её верхней губой оставалась молочная пенка. А потом медленно слизывала следы своего баловства, лукаво поглядывая на Руперта.

— Ужасно хочется сладкого! — объяснила она, увидев, как его брови в очередной раз предостерегающе сошлись на переносице. — Меня тянет на него так же сильно, как в первую беременность.

— Хочешь сказать, — недоверчиво уточнил он, — у нас будет девочка?

— Похоже на то, папа Руперт!

«Папа Руперт».

Он страстно мечтал о дочери. Косички, платьица, бантики, башмачки, кружева, куклы — это был мир, которого Руперт ещё никогда не видел вблизи, и попасть туда представлялось ему чем-то нереальным.

А ещё через несколько дней, когда они проснулись утром в уютном номере старой испанской гостиницы, Мэри, ни говоря ни слова, положила его руку к себе на живот. Поймав недоумевающий взгляд Руперта, загадочно шепнула:

— Чувствуешь?

В первый момент он ничего не понял. Но вскоре ощутил прямо под своей ладонью лёгкое движение — словно шевельнулся во сне и тут же свернулся клубочком котёнок.

Показалось?

Спустя ещё полминуты он поймал лёгкий толчок.

Руперт замер и увидел устремлённые на него сияющие глаза Мэри.

«Ну же, ещё! Ещё!» — попросил он про себя.

И ребёнок, словно услышав просьбу, несколько раз ответил ему несильными толчками.

Руперт молча привлёк к себе Мэри и нежно сжал её в объятиях.

Наверное, он должен что-то сказать?

Но его счастье было таким всепоглощающим и острым, что горло перехватило спазмом.

Руперт понял, что если произнесёт хоть одно слово, то уже не сможет сдержать счастливых слёз. Вот будет картина — здоровенный мужик, а плачет, как сопливый пацан!

— Это девочка, Руперт! — Услышал он тихий, но уверенный голос Мэри. — У нас будет дочь. Я это точно знаю.

* * *

Руперт проснулся и не сразу сообразил, что произошло. Его глаза и щёки были мокрыми. За окном набирал силу весенний рассвет.

Он был в своей комнате. В своей постели.

Совершенно один.

6 мая, госпиталь святого Мунго

— К вам на завтра записался посетитель, — миссис Торсон ставит на прикроватную тумбочку поднос.

Свежеприготовленная овсянка — ещё дымящаяся — и пара бутербродов, блёклыми пятнами светящихся на весёленькой пирожковой тарелочке немыслимого солнечного цвета.

Кто-то надоумил госпитальных кухарей, что жёлтая и оранжевая посуда способствует поддержанию у выздоравливающих пациентов здорового аппетита. В отличие от тарелок синего и зелёного цвета, напротив, вызывающих подсознательное желание оставить полпорции несъеденной. Поэтому на синем и зелёном фарфоре здесь подают ту же овсянку и бутерброды тем, кому рекомендовано немного похудеть.

Завтрак в палату — ежедневный ритуал, несмотря на то, что я практически уже в полном порядке. Если эти слова вообще применимы ко мне, конечно.

Мэри тоже поднялась на ноги, и скоро нам на выписку. Так что я вполне мог бы спуститься в общую трапезную. Там у меня был бы выбор, хоть и небогатый — между жидковатой, вечно недосоленной больничной кашей с этими грустными бутербродами и, к примеру, яичницей с беконом... Или можно было бы даже потребовать свою одежду, выбраться ненадолго в город, принести что-нибудь повкуснее овсянки.

Но не дадут. Личным распоряжением господина министра и я, и Мэри — под особым надзором Аврората. Сменный дежурный в коридоре, у палатных дверей, ограничение в прогулках по больничному саду во внутреннем дворике, одинокие трапезы и чаепития в палате — всё для того, чтобы до меня не добрался ни один чёрт.

Раньше меня охраняли на больничной койке как злодея-арестанта, предназначенного суду. Теперь — как персону, намеченную преступным сообществом в качестве жертвы.

Разница невелика, честно говоря.

— Посетитель к вам записался, говорю! — Голос старушки-медсестры выводит меня из грустных размышлений при созерцании остывающего завтрака. — Вернее, посетительница. Мистер Сметвик и мракоборцы разрешили, но теперь ещё вы сами на встречу согласиться должны.

— А если не соглашусь? Мне, может, и видеть сейчас никого не хочется…

Кроме… Мэри.

Её одной.

Там, в палате, на глазах у министра и свиты, её глаза и руки не лгали ни минуты.

Мои — тоже.

Мог ли я, скажем, полгода назад предположить, что буду думать о нас, как о неделимом целом?

Любовь.

Не страсть, замешанная на кипящем в крови коктейле сплошных гормонов. Не паническое желание заполнить присутствием близкого человека застарелый вакуум неприкаянной души. Не вздохи с поцелуями под луной, каждому знакомые если не по собственному опыту, так по французским романам. Не это… И всё это вместе!

Обняться покрепче. Вдохнуть полной грудью горько-солёный запах близкого моря, поздней весны, ощутить нетерпение заждавшейся ласки доверчивой плоти. Легко и жадно поймать горячими губами терпкую капельку её поцелуя.

— Суффульта Фуга! — Вдвоём сквозь небо, брызнувшее навстречу мириадами звёзд.

Вдвоём. И не важно, где и когда, при каких обстоятельствах.

Вдвоём…

Чудесное слово!»

— А я бы всё же пустила… — Миссис Торсон подогревает чарами пузатый заварочный чайник с нелепыми цветочками на боку. — Мало ли что девушке понадобилось, просто так ведь вас никто не стал бы беспокоить.

«Девушке? Если бы это была, скажем, Нарцисса, или кто-то из школы, старуха сказала бы — даме. Юной адвокатессе мисс Кристалуотер не до меня с момента завершения суда — замужество, семейные дела. А под Оборотным ведь сюда никто не сунется, да еще и ко мне — слишком рискованно.

Дракклова выскочка Грейнджер!

Придётся принять.

В последний раз мы виделись ещё в конце февраля.

И я, как всегда, влип...

— Ближе к делу, мисс Грейнджер! В конце концов, вы ведь вытащили меня в эту маггловскую забегаловку не ради того, чтобы сообщить о том, что глубокоуважаемая профессор Макгонагалл все ещё откладывает свою официальную инаугурацию в качестве полноправного директора школы?

Мы входим в маленькое кафе «Jika Jika» в медленно замерзающем под промозглым февральским ветром Бате.

За высокими — от самого пола — окнами, обрамлёнными тёмно-зелёными мокрыми плетьми искусственного плюща, по узкой старинной улочке бесшумно проплывают по лужам автомобили. Тусклый холодный день тает над красными крышами, медленно погружающимися в жемчужно-серые туманные сумерки. Холодает. И, похоже, эта внеплановая прогулка по маггловским кварталам простуженного города ещё выйдет мне боком.

Шея ноет.

И рука.

«Город, который расставил для меня точки над «i». Почему, почему именно он?»

Я ни за что не согласился бы на эту встречу, но Мэри… Это всё она! Когда третья за неделю сова от мисс Грейнджер, изрядно потрёпанная безжалостной непогодой, комком мокрых перьев свалилась на покрытый влажным ледяным глянцем подоконник, именно Мэри убедила меня в необходимости поехать. А узнав, что мне предстоит навестить мир симплексов, даже сама трансфигурировала мой просторный зимний кейп во вполне приличное по меркам обывателей кашемировое пальто с натуральными роговыми пуговицами.

Мерлин, лучше бы я стоял сейчас у покрытого толстым синеватым стеклом препаровального стола! И под мерный аккомпанемент клепсидры и ласковое потрескивание дров в топке атанора растирал бы в порошок душистую руту в устойчивой обсидиановой ступке, специально заказанной для работы одной рукой.

С книгой всё идёт своим чередом, и каждый уточнённый рецепт я непременно проверяю на практике. Нет же, пришлось мрачным непогожим вечером аппарировать в этот трижды неладный Бат!

— Здесь подают прекрасный кофе, профессор. Закажете себе чашечку горячей чёрной арабики?

«Вот же детская непосредственность!»

Она как будто ещё немного подросла с тех пор, как я видел её в последний раз. Пять с половиной футов, не меньше. Одета с иголочки, по-маггловски, в светло-голубой деним и мягкое короткое пальто с пояском, неплохо подчёркивающее лёгкую, точёную фигурку. А волосы обрезала напрасно. Без огромного непокорного облака густых каштановых кудрей, обрамлявших чистый лоб в детстве, тонкие черты её лица кажутся чересчур правильными. И оттого ненастоящими.

Помнится, были какие-то детские комплексы насчёт внешности? Ах, да, зубы… Пара верхних резцов, похожих на мышиные, которые нашей достопочтенной миссис Помфри ещё пришлось править после Дантиссимо от моих ребят.

— Ничего я не закажу! По крайней мере, до тех пор, пока не узнаю, какого драккла перепончатого вы отвлекли меня от важной работы и потащили к смеркуту на рога, чёрт знает куда!

«Не говорить же ей о том, что, даже располагая целыми пятью галеонами на карманные расходы, я как-то не потрудился заехать в Гринготтс, чтобы поменять их на фунты… Кроме того, я любому кофе предпочёл бы чай. И не здесь, а в тихой гостиной в Портри.

Как голова трещит! А тут ещё довольно людно…».

— Ну, допустим, не чёрт знает куда, а в один из самых знаменитых курортных городов Британии. Мы с родителями бывали здесь каждое лето. Как вам собор местного аббатства? Не правда ли, грандиозное сооружение, особенно с учетом того, что его постройку завершили ещё в 1582 году? Для позднего Средневековья колокольня высотой в 174 фута 6 дюймов — это просто шедевр инженерной мысли.

Моя собеседница ничтоже сумняшеся сбрасывает с плеч на руки швейцару своё коротенькое пальтецо и запросто занимает место за одним из немногих свободных воздушно-хлипких пастельных столиков. Прямо под выведенной вычурной вязью кричащей надписью на стене: «Кофе должен быть черным, как ад, сильным, как смерть, и сладким, как любовь».

Я вынужден тоже расстаться с верхней одеждой и, утонув лицом в высоком вороте теплейшего шерстяного свитера, расположиться за тем же столиком визави.

Пусть я буду в течение ближайшего часа наблюдать эту вопиющую пошлость на гладких обоях, зато спиной к залу. И перевязь, поддерживающая левую руку, не будет привлекать внимания сторонних посетителей.

— Собор как собор… Что вы хотели от маггловской католической церкви в готическом стиле? А теперь извольте объяснить, зачем мы здесь. Не ради же памятников старинной архитектуры? Тем более, что вы прежде ею не особенно интересовались, а я совсем недавно побывал в этом… гм… славном городишке. Довольно тянуть моё время!

— Подождите минуту, я всё-таки сделаю заказ.

Она подзывает долговязого расторопного официанта. Смешно водит длинным розовым пальцем с аккуратно подпиленным блестящим ноготком по строчкам пространного меню, отпечатанного на жёлтой, под старину, бумаге. Ни дать ни взять первоклассница на уроке.

«Какой знакомый жест!

Родной…

Лили тоже водила так пальцем по пергаменту, когда мы, тесно прижавшись друг к другу на жёсткой скамье в библиотеке Хогвартса, вместе готовили уроки».

— У нас отличная выпечка, мисс! Только вынули из печи, — стрекочет официант.

«Не врёт парень. Приторный запах карамельной глазури и жареных кофейных зёрен висит под жёлтыми электрическими лампами — густой как сироп. Тошно!»

— Вот и славно. Мне, пожалуйста, четвертинку баноффи и латте.

— А вам, сэр? — Долговязый юноша с сонными глазами, наверняка подрабатывающий студент, назойливой мухой вьётся у нашего столика.

— Воздержусь… Итак, мисс Грейнджер! Что у вас там?

Внимательные орехово-карие глаза смотрят пристально и… лукаво?

Она молча опускает руку в нелепую сумочку, расшитую мелким пёстрым бисером. И почти неуловимым жестом извлекает простой стеклянный флакон для контрольных по зельеварению, надёжно закупоренный залитой сургучом пробкой и опечатанный министерским штампом.

«Доказательство № 3».

За тонкой стенкой лабораторного стекла в прозрачной жидкости клубится полубесплотными опалесцирующими ленточками моя прошлая жизнь…

— Так это профессор Макгонагалл поручила вам встретиться со мной?

— Нет. Я лишь послужила удобной оказией, чтобы передать вам этот сосуд. Вы ведь писали запрос в судебную канцелярию, чтобы его забрать? Это Гарри отыскал его в архиве, и, узнав, что я собираюсь встретиться с вами, отдал мне.

— Допустим. Передайте мистеру Поттеру, что я благодарен ему за труды… и за выбор совы для транспортировки столь важного груза.

Не удержавшись от кислой усмешки, я тщательно заворачиваю флакон в носовой платок и убираю в брючный карман.

— Но ведь это не всё, не так ли, мисс Грейнджер?

— Не всё…

— Так что у вас там? По слухам, вы всё-таки решили закончить школу. Отказались от экстерната. Значит, через несколько месяцев вам светят экзамены. Глупо было бы предположить, что с вашим перфекционизмом вас удовлетворит что-то кроме превосходных оценок у Слагхорна. Неужели невыносимой всезнайке требуется репетитор?

— Нет,с оценками всё в порядке. — Её взгляд спокоен и, разве что, совсем немного дерзок. — Я сейчас расскажу. Прошу вас запастись терпением, профессор, и отнестись к тому, что я скажу, очень серьёзно. Есть версия, что вам грозит опасность.

«Мои колкости, похоже, просто пропали понапрасну.

Девочка, несомненно, повзрослела и, наконец, научилась более или менее прилично себя вести в моём обществе».

— Знаю.

— Знаете? — Ореховые глаза вспыхивают, меж густых каштановых бровей появляется тоненькая недоверчивая складочка.

«Похоже, мне удалось её удивить? Ладно, посмотрим, что дальше».

— Да, знаю. Не до всех пожирателей смерти добрался Аврорат. Пусть даже и усиленный таким несравненным специалистом, как недоучившийся Избранный семиклассник... И это отнюдь не тайна, не правда ли? О записке с угрозами, переданной мне после суда, вы могли узнать из газет.

— Да, я в курсе. К вам было не пробиться после процесса, но я читала.

— Стало быть, ваше предупреждение изрядно запоздало. Всё это не стоит вашего внимания, мисс Грейнджер. Чтобы вас успокоить, могу сообщить, что Кингсли Шеклболт обещал задействовать для меня программу защиты свидетелей, если угроза станет хотя бы на йоту реальной.

«Что ей до меня? Девочке девятнадцать, на носу экзамены, выпускной, потом, должно быть, свадьба… Я что-то слышал о том, что рыжий нахал Уизли неровно к ней дышит класса с третьего. Оголтелая хозяйка Молли была бы рада такой невестке. И вдруг — тревога за какого-то бывшего учителя, оправданного преступника, которого презирала полжизни? И, похоже, вполне искренняя тревога».

Я осторожно извлекаю из потайного кармана палочку. Не вынимая правой руки из-под стола, невербально творю над нашим столиком простенький купол тишины.

Впрочем, обывателям и так не до нас. Прав Хагрид: магглы невнимательны, и, как правило, сами предпочитают нас не замечать. Но… на всякий случай!

— Профессор…

— Вам не стоит так называть меня. Я больше не ваш преподаватель.

— Не это сейчас важно! Я столкнулась с неким явлением, которое заставляет меня думать, что моего внимания эта записка всё же стоит. Поначалу я тоже решила, что Аврорат вас не даст в обиду, если что. Но с недавних пор начались некоторые… странности, которым даже я не могу найти точного объяснения.

— «Даже вы»? Я давно подозреваю Шляпу в том, что она, пожалуй, состарилась. С такими фразами надо было вас ко мне на Слизерин посылать! Что за странности?

Она не спеша прихлёбывает нежную кофейную пенку из крохотной фарфоровой чашечки. Аккуратно закусывает пышным сладким пирогом с бананово-клубничным ароматом. Держит паузу?

— Смелее, мисс Грейнджер! Не заставляйте меня думать о том, что вы, гриффиндорка, опасаетесь быть со мной честной!

— Дело в Гарри. Помните, когда ещё был жив Волдеморт, у моего друга бывали видения? Гарри мог мысленно проникать в сознание врага и видеть, что он там поделывает. Вы его ещё защищаться учили.

— Такое забудешь, пожалуй! Но с тех пор, как осколок души Лорда был выбит из вашего Избранного, видения должны были прекратиться. Тем более что и видеть-то больше нечего. Том убит, прах его развеян над морем возле тюремного острова, никто из уцелевших последователей даже могиле поклониться не может. А если Поттер по-прежнему видит всякие страсти в ночных кошмарах, это, скорее всего, просто память.

— Просто память?

— Да. Детская психика, видите ли, неустойчива, эмоциональная сфера нестабильна, сознание впечатлительно. Проживи я с ранних лет до выпускного класса с изрядным куском подлеца в душе, мне тоже, должно быть, смеркут знает что потом снилось бы. Переживёт! Время лечит, как говорится. А если не поможет время, то я могу присоветовать хорошее снотворное. Девушке, сварившей оборотное во втором классе, когда по программе его проходят только в шестом, не составит труда изготовить успокоительный напиток для хорошего друга. Допивайте свой кофе. Мне ещё надо проводить вас до того места, где обывателей поменьше. Или вы предпочтёте честной волшебной трансгрессии вульгарный маггловский автобус?

— Подождите! Я не всё рассказала. Дело в том, что он теперь видит не Тома Реддла, а… вас!

— Меня? И что же я, как вы выражаетесь, поделывал, к примеру, минувшим вечером?

Я снова не скрываю насмешки. Но она не действует! Мисс Грейнджер, вопреки обыкновению, больше не вспыхивает от моих слов!

Не означает ли это, что я ей действительно нужен?

— Сначала действительно было что-то вроде повторяющихся снов. Из ночи в ночь… И, по словам Гарри, на простой кошмар это было непохоже. Я читала, что обыкновенные сны человек может забыть, если проснётся сам, естественным путём, когда выспится. Вот если разбудить силой, тогда кошмар будет помниться. Но он всё помнит. Всё… Ну, как тогда, с Волдемортом. Только башка не трещит, он так сказал. А с недавних пор Гарри начал видеть страшные вещи и днём. Просто сидел за столом в гостях у мистера Уизли — мы вместе ездили в Нору на Рождество, — и вдруг замер, уронил вилку с куском индейки прямо на скатерть и уставился в пустоту. Я его локтем толкнула, спрашиваю: «Что с тобой?». А он отвечает таким заледеневшим голосом: «Смотри, цветы! Ну точь-в-точь как те, что Нарцисса Малфой срезала!»

Я посмотрела. Ну стоит на полке в вазе большой букет лилий, мистер Артур для миссис Молли в подарок принёс… А Гарри продолжает: «Какого цвета на нём лента?» — «Оранжевая. Ты что, не видишь?». — «Да, оранжевая»… А потом шёпотом: «Мне она только что чёрной показалась. Траурной. Точно как на том букете. От Нарциссы».

— Стоп. На каком ещё букете?

— Гарри часто снится мама Малфоя, срезающая цветы в оранжерее. Стрижёт ножницами лилии и плачет. Говорит, что это для вас. А потом перевязывает чёрной лентой.

— Могу я поинтересоваться содержанием других видений?

— Ему снится директорский кабинет в школе. И там ваш портрет. На западной стене, рядом с Диппетом и Дамблдором. Вы сидите в библиотеке, на высоком стуле, с книгой на коленях. Другие портреты движутся, шепчутся, а вы всегда молчите. Гарри говорит, будто маггл рисовал.

— Так, далее!

— Ещё был коридор в госпитале святого Мунго. И Гарри там бежал по коридору с вашей палочкой в руке. Бежит, бежит, а в глазах щиплет, и плакать хочется…

— Ну, это точно просто память, мисс Грейнджер. Мне рассказывали, что когда я лежал без сознания, ваш Избранный хотел меня навестить и даже прорвался в палату. Я этого, конечно, не помню, но говорят, именно он взял у целителей мою палочку и положил мне в руку.

— Все было бы так, наверное, если бы не слова одного доктора, которые были в этом видении.

— Что за слова?

— «Опоздали вы, Поттер! Все мы опоздали сказать профессору то, что давно надо было!»

— Это всё?

— Нет! Есть и ещё один сон. И в нём вас… хоронят.

— Вот как?

— Он видит высокий скалистый берег моря. И погребальный костёр, на котором… горите вы.

— Не удивили. При наследственной неблагодарности Поттеров то, что ваш друг в гробу меня видал, выглядит совершенно естественно!

— Плохая шутка, профессор. И вы это знаете!

Она невозмутимо откусывает вполне ровными жемчужными зубами сладкий баноффи.

«Да… после палочки в безжизненную ладонь, оплаты для меня услуг начинающего, но перспективного адвоката Пенни Кристалуотер и свидетельских показаний в ходе процесса я, пожалуй, потерял право говорить о неблагодарности Избранного… Так, привычную восковую маску на физиономию. Правую бровь вверх! Интересно, как далеко весь этот бред может зайти»?

— Допустим, я вам поверил. И что дальше? Мальчишке снятся сны, он переносит их содержание на некоторые реальные предметы. Всё вполне естественно. Тем более с учетом того, что он долго относился ко мне, как к врагу, и, возможно, в душе относится так до сих пор.

— Сны обнажают подсознание, как считают некоторые маггловские психологи. И даже вещие сны могут не сбыться, если принять меры.

— Для чего мне эта информация, мисс Грейнджер?

— Есть предположение, что эти видения — своего рода предупреждение вам о смертельной опасности. Гарри не силён в предсказаниях, но, возможно, это всё только потому, что миссис Трелони, что ни говори, не лучший наставник. У неё самой способности есть, но передать собственный талант ученику невозможно, а выявлять и развивать его у других она так и не научилась, несмотря на весь свой преподавательский стаж.

— Вы говорите так, потому что она в своё время вытурила вас с уроков. И вытурила, вполне достоверно определив, что у вас этого самого таланта, мягко скажем, не вагон.

— Вообще-то я сама её уроки забросила. Имела право! Они же по выбору…

— Допустим… Кстати, если уж полагать его сны вещими, почему ваш друг Поттер сам не снизошёл до личного разговора? Использовать юную леди вместо совы, а самому труса праздновать. Непорядочно это как-то, не находите?

— Он не боится. И, если помните, пытался обратиться к вам с письмом. Вы сами отказали ему во встрече.

— Не помню… И все же, почему вы?

— Потому что джентльмену труднее отказать девушке. Потому что я могу обдумать и обговорить ситуацию более хладнокровно, чем сам Гарри. Вы тут как всегда язвите, профессор, а он может среагировать — и вы оба просто провалитесь в свой давний конфликт. И ещё потому, что я тут кое-что прикинула.

— Что?

— То, что не вписывается ни в маггловскую теорию детской психотравмы Гарри, ни даже в предположение о вещих снах.

— Вот как?

Она допивает кофе. И с полминуты смотрит мне в глаза, не отрываясь…

— А что если видения Гарри показывают не будущее, а просто вероятность тех или иных событий?

— Вероятность? В каком смысле?

— Ну, то, чего, к счастью, не было, но при определённом стечении обстоятельств вполне могло произойти?

— Спасибо, «разжевали». Осталось проглотить и не отравиться.

— Я просто сопоставила эти видения с некоторым собственным опытом. Вы, должно быть, знаете, что на третьем году обучения в Хогвартсе профессор Макгонагалл давала мне хроноворот, чтобы я могла набрать себе побольше уроков?

— Знаю. Правда, постфактум и исключительно от Дамблдора. Знал бы раньше! Надо было отобрать эту жестокую игрушку и спрятать подальше. А то и разбить!

— Жестокую? Как сказано в «Энциклопедии волшебства», «маховик времени, то же хроноворот, несмотря на личную мощь колдуна, его создавшего, и навыки пользователя, не может вносить кардинальных изменений в ход состоявшихся ранее событий. Например, нельзя с его помощью подарить жизнь убитому человеку. Но с его помощью можно сделать вероятное реальным».

— Вы что-нибудь слышали о так называемой «поломке Дракона»?

— Читала.

— Плохо читали! Ваше счастье, что вы возвращались во времени всего лишь на длительность одной академической пары!

— Насколько я знаю, допустимо возвращаться на срок до 5 часов, хотя чисто технически маховик может отправить путешественника назад на целые столетия. Закон от 1899 года. Сто лет ему уже! И приняли его после того, как умерла Элоиза Минтабл, историк-медиевист, которая застряла в экспедиции в пятнадцатом веке. Невыразимцам при помощи другого хроноворота удалось найти её и вытащить обратно в конец девятнадцатого столетия. Но дама, у которой со здоровьем до экспедиции все было в порядке, состарилась за несколько часов и к вечеру скончалась от типичной «бабушкиной» болезни —- обширного инфаркта.

— Вспомните лучше, что началось в 1899 году после её безвременной кончины!

— Я не очень поняла, как это, но пишут, что в день её смерти солнце как будто замедлило свой ход, и вторник длился вдвое больше положенного. Среда была вполне нормальной, а в четверг, в день похорон миссис Элоизы, световой день не составил и четырёх часов при летней норме около шестнадцати. Если честно, я не очень верю. Если принять во внимание теорию временной петли и вспомнить о корреляции времени и пространства по Лоренцу…

— Спасибо, я знаю, что вы чрезвычайно начитанная юная леди. Оставим на совести сотрудников Отдела тайн правдивость утверждений, что цикл небесных светил может быть как-то испорчен обычной ведьмой с планеты Земля, пусть и располагающей мощным хроноворотом. Вспомним лучше о том, что в ходе своего путешествия в прошлое миссис Минтабл случайно довела до размолвки двоих влюблённых. И позже выяснилось, что в настоящем времени не родилось на свет двадцать пять детей, отдалённых потомков несостоявшейся семейной пары. Двадцать пять непрожитых жизней, двадцать пять нереализованных талантов… Это почти равно массовому убийству.

— Но я же не могла расстроить чью-то свадьбу, будучи в школе!

— Слава Мерлину, нет. И всё же, знай я о том, что миссис Макгонагалл выдала вам опасный артефакт, я не стал бы молча наблюдать, чем это закончится.

— И стали бы копать под уважаемую коллегу? Допустим, я поверила!

— Да! Представьте, я могу и не такое. Но Мордред с ней, что сделано, то сделано. Так какова, по-вашему, связь между видениями Поттера и вашим опытом использования хроноворота?

— Мне потом тоже снились странные и страшные сны. Огород у хижины Хагрида и огромные тыквы, все в пятнах крови, серые перья в запёкшейся луже. Отрубленная голова гиппогрифа, которую Малфой отдаёт скорняку, чтобы набить из неё чучело. И… Сириус Блэк с пустым, остекленевшим взглядом, которого ведут под руки, как больного или маленького, двое санитаров из тюремного лазарета. Ведут, ведут, а у него лицо совершенно равнодушное, шаг деревянный, и по усам, по губам как будто слюни текут…

— Этого не было, но вполне могло быть?

— Да.

Она роняет это слово еле слышно. И опускает глаза.

— По-прежнему не вижу связи…

«Или — вижу? Но посмотрим, что она скажет дальше!»

— А связь тут проста. Флакон, который я вам сегодня вернула, изначально был моей тубой от губной помады.

— Вы — и маггловская косметика? Умеете удивлять, мисс Грейнджер!

— Гигиенической! Мы же тогда много путешествовали, а в походе губы сохнут. Когда вы там, в хижине, попросили Гарри взять ваши воспоминания, я трансфигурировала тубу в пустую склянку и подала ему. Позже миссис Макгонагалл поставила на неё стазис. Для надёжности, чтобы обратно не превратилась. Вы отдали воспоминания и потеряли сознание.

— Вы так запросто признаётесь в том, что попросту оставили умирать тяжело раненого, но еще живого человека?

— Но вы действительно умирали! Поверьте, если бы я не была уверена в том, что в течение ближайшего часа вас точно не станет, я бы не ушла. Отправила бы ребят одних, а сама осталась бы с вами и постаралась помочь.

— Как вы могли помочь? Как могли вообще понять, что моя смерть близка? Вы не врач!

— Зато мой папа врач. И он меня кое-чему учил. А его домашнюю библиотеку я перечитала всю. Ещё до того, как СОВ сдала.

— Хьюго Грейнджер — маггл. И стоматолог, насколько мне известно! Стоматолог, а не специалист по реанимации умирающих от яда маледиктуса.

— Даже стоматологам в медицинском институте дают знания врачей общей практики. А наставник он хороший. Поверьте, я знаю, что такое нитевидный пульс при массированной кровопотере, интоксикационный отёк и дыхание Чейн-Стокса. Вам оставалось около получаса, и мы, дети, ничего сделать не могли.

— Другие смогли, как видите! Может быть потому, что не дети.

— И это здорово! Вопрос — как им это удалось, правда?

— На что вы намекаете?

— Думаю, кто-то продлил отпущенное вам время агонии — ровно настолько, чтобы вас успели дотащить до лучшего в Британии магического госпиталя. И, кажется, я знаю, кто это мог быть… На суде говорили, что вас отправила в Мунго Нарцисса Малфой! А Драко в школе часто хвалился, что у его отца дома «просто офигенная» коллекция дорогих артефактов. Полагаю, хроноворот среди них тоже имеется, не так ли, профессор?

— И леди Нарцисса, зная, что предстоит сражение, конечно, не преминула захватить его с собой, да? Вместо палочки в карман, не иначе! Ваша дамская логика меня умиляет, мисс Грейнджер! Всё, с меня на сегодня довольно. Ваш кофе закончился, меня ждёт работа, пойдёмте!

— Но… Дослушайте, профессор! Это может быть очень важно!

— Ладно. Даю вам ещё пять минут. Надеюсь, вы всё-таки поведаете мне честно, чего от меня хотите.

— Сириус, которого мы, как думали, спасли от дементоров, всё равно потом погиб.

— Причём глупо.

— Да. Именно глупо. Нелепо. Страшно. В результате простого обмана, который даже не ему был адресован. Не потому ли, что время стремится восстановить своего рода равновесие, нарушенное вмешательством волшебника с хроноворотом? После «поломки Дракона», устроенной миссис Минтабл, время всё-таки вернулось к обычному ходу. А я, будучи на практике в Министерстве, запросила в Отделе Тайн её личное дело, сданное за давностью лет в архив. И знаете, что я там нашла?

— Ну… что?

— Пометку: не отправлять в командировки в колонии Азии и в Индию! Оказывается, ей было предсказание от самой Кассандры Трелони, прабабушки нашей учительницы, которая, по общему мнению, была гораздо талантливее внучки. Если бы миссис Минтабл не умерла от сердечного приступа по возвращении из пятнадцатого века, она в тот же год могла поехать в другую экспедицию и заразиться чумой где-то на Цейлоне. Острова Индийского океана до сих пор территория-эндемик по чуме, а уж в Средние века там почти постоянно бушевали эпидемии.

— То есть, хотите сказать, знаменитая медиевистка была обречена, несмотря на то, что начальство оградило её от предсказанных обстоятельств?

— Похоже, так и есть.

— Допустим. Дальше! Почему хроноворот, по-вашему, использовала миссис Малфой, а видения моей смерти посещают вашего Поттера?

— Профессор, вы ведь не спрашивали миссис Нарциссу, снится ли ей что-нибудь этакое. Может, и снится. А Гарри из нас троих обладает, пожалуй, наиболее развитым чувством эмпатии. И он смотрел вам в глаза, пока вы сознание не потеряли. И трогал.

«Скорее уж, это я его трогал. Вцепился в ворот уцелевшей рукой, как клещами — только бы парень не сбежал раньше времени, только бы услышал…»

— Я читала. По Гентли, если смотреть в глаза умирающего, а тем более, если при этом к нему прикасаться, можно как бы «подключиться» к его судьбе. Не зря же молодым целителям запрещают брать за руку тех, кому уже невозможно помочь. Доктор Гентли пишет, что можно даже с ума сойти после этого. Или умереть.

— Здесь уж будьте спокойны, мисс Грейнджер! Вашему Избранному терять почти нечего. Ума у него от природы не так чтобы много было, а умереть от Проклятия Последнего Прикосновения точно не светит. Во-первых, я ещё жив, а во-вторых, как опыт показывает, его и Авадой не возьмёшь.

— Вы снова шутите, профессор. Ядовито. Совсем как в школе.

«А ведь она явно испытывает облегчение от того, что изложила мне свои предположения! Что же, проверим! А Поттеру, пожалуй, на неделе пошлю склянку «Сна без сновидений» — в качестве подарка».

— К Мордреду сантименты! Вот что, я приму к сведению вашу теорию. В ней, на мой взгляд, кое-где логики недостаёт, но… прорвёмся! И… спасибо за беседу.

— Пожалуйста! — Она невозмутимо пожимает плечами. — У меня ещё остался один вопрос.

— Какой?

— Есть ли такое зелье, которое могло бы нейтрализовать последствия применения заклятия Обливейт? В субтотальной форме — так, что из памяти человека были стёрты сразу несколько лет.

— Сколько?

— Ну… Пятнадцать-семнадцать, не меньше.

— Значит, правду говорят, что вы отшибли память о себе у своих родителей, прежде чем они поехали открывать частную практику в Сиднее?

— Да. Поймите, это для того, чтобы они выжили и не переживали за меня, пока мы с Гарри будем искать крестражи. Теперь всё позади, и я уже больше полугода ищу способ вернуть всё, как было. Им пора домой, профессор.

— Вы виделись с тех пор?

— Я ездила всего один раз. Представилась стажёром одной столичной клиники. Мы говорили — под предлогом консультации по поводу сложного случая врождённой деформации челюстей у одного пациента. Чего мне только стоило добыть настоящие рентгеновские снимки больного ребёнка!

— И как там миссис Джин и мистер Хьюго? Иногда воспоминания возвращаются сами. Постепенно, фрагментарно, но всё же возвращаются. Особенно если простимулировать их внезапным появлением забытой персоны.

— Нет. — Она горестно покачала стриженой кудрявой головой. — Папа остался прекрасным специалистом, мои заклятия ведь не тронули тех лет, когда он был звездой своего университета. Посоветовал операцию, но позже, когда у мальчика молочные зубы сменятся коренными. Даже взялся сам её провести. Но меня не узнал, конечно. А мама пригласила меня вечером на чай. И, представьте, показала мне крохотную фотографию меня самой — года в три. Я всё-таки не смогла найти и уничтожить все фото. Она убеждена, что решение сменить обстановку и уехать в Австралию было принято после того, как у них умерла дочь. Я... умерла, понимаете?

— Понимаю. Надо развязывать этот узел как можно скорее, Гермиона.

— Да. Как можно скорее.

— Не гарантирую, что смогу помочь. Но попробую. Ждите моего письма.

— Спасибо, профессор.

— Я, кажется, просил вас не называть меня профессором! Я больше не преподаю в Хогвартсе.

— Простите, но я ослушалась. И снова ослушаюсь! Вы, между прочим, с формальной стороны до сих пор наш директор. И вы могли стать… моим любимым учителем, если бы в своё время поменьше упражнялись в словесных издевательствах над моими друзьями!

* * *

— Ну как, мистер Северус, что мне Сметвику-то передать? Пустите бывшую ученицу вас повидать, или так ей и оставаться несолоно хлебавши?

Чуть надтреснутый голосок пожилой колдуньи сквозняком вползает в угасающее воспоминание.

Тёплое утро. Солнце сквозь белые больничные шторы. Зыбкий, мнимый покой...

Миссис Торсон спрашивает, а сама наверняка уже знает ответ. В светлых озёрцах бесконечно мудрых глаз вспыхивают и тут же стынут девчоночьи озорные искры.

— Пусть приходит, миссис Торсон. Конечно, пусть приходит. Только именно завтра. И не дольше, чем часа на полтора-два.

7 мая, госпиталь святого Мунго

— Кьяра! Вы слышите меня, Кьяра?

Встревоженный знакомый голос звал её по имени. Он ввинчивался в мозг и был так настойчив, что ей захотелось заткнуть уши. Вот только руки почему-то её не слушались. Сделав усилие, девушка с трудом разлепила ресницы.

Дневной свет резанул по зрачкам, заставив её зажмуриться. Затем она снова приоткрыла веки. Окружающее пространство плыло, отдалялось, убегало, и Кьяре казалось, что она смотрит в перевёрнутую подзорную трубу. Ей пришлось напрячься, чтобы кое-как сфокусироваться. Наконец картинка перед глазами прекратила дрожать и сложилась.

Кьяра увидела доктора, с которым познакомилась в доме Мэри Макдональд. Она несла там свою вахту в качестве охранницы профессора Снейпа, а Остин помогал своей напарнице, причём делал это не столько из врачебной необходимости, сколько из особого отношения к своей рыжеволосой коллеге.

Увидев, что Кьяра разглядывает его, он облегчённо вздохнул и улыбнулся.

— Привет, — его голос был негромким и таким ласковым, мягким, словно Остин был ужасно рад увидеть её после долгой разлуки.

— При-вет, — Кьяра с трудом разлепила пересохшие, непослушные губы, чтобы произнести простое слово. — Я… хочу… пить…

Остин отошёл к окну и взял у стоящего там столика небольшой поильник.

Кьяре показалось, что вкуснее воды она ещё ни разу не пробовала. Она сделала несколько глотков и поперхнулась от собственной торопливости. Её губ тут же коснулась восхитительно прохладная салфетка, убравшая излишки влаги.

— Мисс Лобоска, а теперь посмотрите, пожалуйста, сюда!

Остин поднёс к её лицу палочку, на кончике которой зажёгся огонёк. Он становился то ярче, то тусклее, и Кьяра покорно следила за маленькой мерцающей звёздочкой.

— Перед глазами не двоится? Голова не болит?

— Нет…

Лицо доктора просияло.

— Прекрасно. Как вы себя чувствуете?

— Я… не могу… пошевелиться.

— Вы обездвижены, и это естественно, пока идёт послеоперационный процесс заживления ран и восстановления тканей. Удивительно, как вы вообще выжили в тех условиях. Но вы попали в золотые руки доктора Хантера, а он — настоящий кудесник. Так что, мисс Лобоска, теперь вы ещё лет сто проживёте — верная примета!

Она вспомнила, как летела вниз в автомобиле после атаки на мистера Снейпа, потому что не смогла вовремя покинуть салон. Вместо этого тщетно пыталась выровнять «Бентли» и потеряла драгоценные секунды для спасения. Атласной лентой сверкнула река... Земля вдруг резко надвинулась на неё, и Кьяра увидела её близко-близко… Кажется, она успела закрыть руками голову и свернуться в позу эмбриона, неосознанно пытаясь защититься от неизбежного. Напоследок мелькнула глупая мысль: «Вот и всё. Даже пожить не успела».

Потом уже ничего не было. Мир исчез, словно затушили единственный источник света, и наступила темнота.

Сейчас краски и звуки вернулись, но Кьяра совершенно не чувствовала своего тела. Всё, что было ниже шеи, будто вовсе не существовало.

Она задохнулась от страшной догадки: а если доктор её обманывает и его слова о восстановлении не более чем врачебная уловка? Ведь есть же у целителей своя изуверская этика, допускающая ложь во благо пациентов? Вдруг доктор Остин считает, что пока преждевременно сообщать ей правду о том, что она превратилась в прикованный к постели овощ?

Кьяра своими глазами видела, как долго пришлось лечиться после ужасных ранений профессору Снейпу, сколько всего он вынес и как изводил окружающих своими капризами и выходками, которые рождались не из вредности характера, а от бессилия и постоянной изматывающей боли. Но у него не были повреждены ноги и позвоночник! После долгого постельного режима Снейп научился ходить заново, хоть это и далось ему нелегко…

А сможет ли она встать с кровати после всего, что с ней случилось?

Мало ей было одной беды, заставлявшей каждое полнолуние менять облик с человечьего на волчий! Неужели теперь она ещё станет и первым в мире парализованным оборотнем?

Страх, неверие, отрицание тяжести своего состояния сорвались с губ протяжным стоном. Остин тут же оказался рядом. Кьяра почувствовала, как на её покрытый испариной лоб легла тёплая ладонь.

— Больно? Даже после блокады?

— Доктор, пожалуйста… Скажите, что со мной?

— Тс-с! Вам нельзя сейчас много разговаривать!

Её захлестнуло волной тошнотворной паники. Значит, всё намного хуже, чем она представляла…

— Я больше… не смогу… ходить?

Кьяра впилась взглядом в лицо Остина, мысленно упрашивая, умоляя его сказать хоть одно обнадёживающее слово.

— Ох уж эти женщины! — Он неожиданно ухмыльнулся. — Не скрою: пробыть в Мунго вам придётся ещё достаточно долго. Но отсюда вы совершенно точно уйдёте на собственных ногах. А потом, окрепнув, сможете по-прежнему бегать на каблуках по Аврорату и очаровывать сослуживцев грациозной походкой.

На глаза Кьяры навернулись слёзы облегчения. Ведь Остин же не обманывает её? С таким честным и добродушным лицом, как у него, просто невозможно так виртуозно лгать!

— Обещаете?

— Обещаю. Ну-ну, не стоит плакать! — Пальцы, от которых исходило ощущение надёжности, осторожно стёрли с её щёк солёные дорожки. И это было не дежурное прикосновение медика, а жест друга.

— Хотя я от души посоветовал бы вам бросить эту дракклову службу и заняться более важным делом, чем ловля всяких мерзавцев.

— Чем?

— Самым главным для молодой и привлекательной женщины. Выйти замуж, родить.

— Родить?

— Вашу репродуктивную функцию удалось полностью сохранить.

Она растянула губы в жалком подобии улыбки, вглядываясь в лицо Остина. Сам того не желая, он задел в её душе больную струну. Кьяра знала, что никогда не осмелится передать ни в чём не повинному ребёнку поселившееся в её теле проклятие. Поэтому создание семьи и рождение детей были для неё абсолютным табу и темой, о которой она старалась лишний раз не вспоминать.

Никто в здравом уме не рискнул бы связать с ней свою судьбу. Она могла рассчитывать лишь на отношения без обязательств. Такие и были с одним из сослуживцев, который после расставания продолжил относиться к ней как к «своему парню» и отпускал шуточки насчёт её помятого вида после очередной трансформации.

— Спасибо… на добром слове… доктор…

— Вы молодчина, Кьяра! Всё самое тяжёлое уже позади. А теперь отдыхайте. Покой — ваша главная задача, которую необходимо выполнить, если хотите выбраться отсюда как можно скорее. — Он шутливо погрозил ей пальцем и мягко добавил: — Я обязательно навещу вас позже. Спите!

Она проводила взглядом широченную спину целителя. Откуда может знать этот сильный и красивый мужик, как это больно — быть никому не нужной и заранее обречь себя на жизнь, в которой не будет никаких женских радостей?

Госпиталь святого Мунго, ночь на 7 мая

Старинная хрустальная клепсидра на полке в лаборатории гулко роняет капли в простой круглый сосуд прозрачного стекла.

Кап!

Кап.

Кап...

Отражаясь в концентрических кругах, разбегающихся от центра к звонким вертикальным стенам, разбивается на зыбкие блики пламя газовой горелки. Время шагает вниз по ступеням вечности, и с каждой каплей, с каждым его неспешным шагом, всё ниже и ниже опускается легчайшая лодочка-поплавок в верхней цилиндрической чаше. Скользит по тонким рискам на стене сосуда тень острого бушприта.

Клепсидра — воровка воды. Именно так переводится это слово с греческого. Еще во времена Гермеса Трисмегиста возникла традиция измерять время в алхимическом эксперименте течением воды. Возникла — и продержалась до семнадцатого столетия. Многие чародеи и по сей день держат клепсидру в лабораториях — просто как занятную старинную диковинку, украшение стола.

Достойная замена давно найдена. Темпо. Или, на худой конец, хорошие механические часы с секундомером — это уж как кому нравится.

Дело в том, что клепсидра лжёт.

Чем выше и объёмнее верхний сосуд, тем большие отрезки времени можно измерить. Но тем и более давление в системе в начале работы древнего прибора, а значит и скорость истекания воды. Сосуд пустеет — давление падает, мелодия бесконечного «кап-кап» теряет темп. Точность измерения снижается на глазах.

Однажды я набрался наглости и спросил Альбуса:

— Зачем вы держите эту игрушку в кабинете? Неужто — просто красоты ради?

— Скорее уж — ради душевного спокойствия. Чтобы успеть все, что нужно, мальчик мой. — Директор задумчиво почесал кривую горбинку на длинном носу. — Эта чудесная штучка удивительным образом помогает мне ничего не упустить в делах. Ты молод, и время в большинстве случаев течёт для тебя незримо, а для нас, стариков, оно словно ускоряется с каждым днём, безжалостно напоминая, как много ещё нужно успеть и как мало на это осталось. Легко впасть в суету, потерять приоритеты, неверно распределить силы. Тогда я просто смотрю на эти капли, думаю, выстраиваю свой день. И знаешь, на то, что действительно нужно сделать, время всегда находится. В этих сосудах удивительно легко утопает и растворяется без следа всё наносное, необязательное, что так часто заполняет нашу повседневность. Лишние встречи, пустые разговоры, неинтересные книги, чужие люди. Клепсидра ворует лишнюю воду… из нашей жизни.

— Да... А инквизиторы приспособились пытать клепсидрой своих арестантов. Привяжут навзничь к скамье, шляпу долой, пристроят прибор на полочке над головой несчастного, а нижний сосуд уберут. Кап… Кап. Кап!!! Прямо промеж бровей — на лоб. Или волосы подбреют — и на темя. Говорят, больше суток никто не выдерживал, мозги «текли».

— Бывало и такое. Человечество изобрело много способов лишить ближнего рассудка и воли. Вот и гениальное изобретение давних механиков тоже осквернено. Но разве из-за этого оно стало менее гениальным? И почему ты заговорил об этом?

В самом деле — почему?..

Вы давно мертвы, господин директор. А я…

Я мечусь между прошлым и будущим, нагребаю на себя новых обязательств и новых долгов, лечусь, влипаю в непонятные ситуации и опасные приключения. Да ещё и других людей за собой тяну.

За жизнь цепляюсь.

Вернее — за её бесконечную суету. Потому что именно она теперь, когда болевые кризы стараниями Мэри посещают меня всё реже и реже, даёт мне возможность почувствовать себя живым.

Живым.

Даже если очень больно и страшно…

В мёртвом синеватом свете газовой лампы на препаровальном столе распято некогда живое тело. Жалкая тень стремительной и неумолимой животной силы.

Иссиня-чёрная голова с крупным треугольным щитком и тусклыми, подсохшими глазами безвольно и плоско лежит на холодном стекле, прошитая у основания шеи тонкими струнами крепёжного лавсана. Голубовато-чёрная шкура, вся в лаковых клеточках гладких остроугольных чешуй, ровно тридцать пять раз перепоясана лимонно-жёлтыми лентами. Вдоль длинной спины —острый, словно конёк старинной черепичной крыши, жёсткий гребень.

Цепкими браншами длинного стального пинцета я извлекаю из узкого разреза на границе между Musculus abdominis и Spinae flexoris последний комок жёлтой от фиксатива натуральной хлопковой ваты. Сбрасываю в эмалированный почковидный лоток, где уже высится целая груда таких же жёлтых, сморщенных и грязных комьев.

«Нет уже мозга в черепной коробке, нет уже сердца в грудной клетке, нет кишок в животе. Выпотрошили короля».

Хлёсткая цитата из прочитанного ещё в юношеские годы французского романа всплывает в сознании внезапно и неуместно, как фантом подводной лодки посреди олимпийского бассейна.

Морис Дрюон, «Лилия и лев». Наверное, то немногое из исторических романов, что у магглов вообще стоит прочесть.

Если бы я не знал точно, что господин литератор был от рождения лишён даже малейших признаков магических способностей, я заподозрил бы, что при создании этого произведения был не раз использован хроноворот. Слишком ярко и зримо описан быт королевского дома Франции четырнадцатого века.

Ленточный крайт, некоронованный король обширной державы азиатских рептилий, долго ждал своего бальзамировщика. Пройдёт ещё 5-6 дней, и вернувшаяся со смены в госпитале Мэри увидит на почётном месте домашней лаборатории посреди письменного стола завершённую рукопись первой части «Основ зельеварения» для первого класса магических школ и высокий, почти полуметровый запаянный цилиндр из чистого кварцевого стекла. И в нём — ленточный крайт, застывший в вечном броске.

…Класс Reptilla

Отряд Sqamata

Подотряд Serpentes

Семейство Elapidae

Род Bungarus

Вид Bungarus fasciatus…

Труднее всего было заставить себя прикоснуться к этой холодной чешуйчатой коже. Ощутить непослушными от настырной дрожи пальцами твёрдость двух жёлтых клинков, торчащих из верхней челюсти. Расправить, внутренне содрогаясь от чувства липкого омерзения, длинный, белёсый от формалина, раздвоенный язык…

Я обещал Мэри, что её реликвия будет восстановлена.

Если ей столько лет спустя важно иметь в собственной лаборатории этот сверкающий полированным кварцем памятник своей победе над смертью, значит, он будет. Как будет жить и память о смуглом и ловком юноше по имени Юн, который теперь не пишет писем ни по-корейски, ни по-французски.

…Блестящая черно-жёлтая лента бесшумно выстрелила из влажной травы — стремительнее арбалетного болта. И ты стоишь, немного оцепенев от неожиданности змеиной атаки, почти безучастно глядя на две крохотные, едва кровоточащие точки на бронзовой от загара коже. Стоишь и не веришь, что эта муаровая ленточка с прозрачными неподвижными глазами, уже скользнувшая с тихим шорохом куда-то в сторону, может убить.

Уже убила. Надёжнее Авады, хотя и не так быстро.

Яд ленточного крайта содержит многокомпонентный нейротоксин. Длинные игловидные зубы глубоко проникают в мягкие ткани, доставляя трехмиллиграммовую дозу яда непосредственно в кровеносное русло. Стандартные рекомендации полевых медиков и бывалых змееловов — немедленно отворить кровь по месту укуса и выпустить или даже отсосать несколько унций — в реальной жизни совершенно не действуют.

Суди сама: человеческое сердце в покое совершает около шестидесяти сокращений в минуту. При малейшем волнении — больше. И пока ты, в лёгком шоке от только что случившегося нападения, пытаешься принять эти, в сущности, дикарские меры — достать нож, проколоть стремительно отекающую плоть разом через обе ранки на глубину в полтора раза большую, нежели примерная длина змеиных зубов, припасть губами к солоноватому алому озерцу, расплывающемуся на фоне загара, — отравленная Substantia vitalis уже успевает совершить в организме вояж по полному кругу кровообращения. И даже не один раз.

Стазисные чары тоже, по большому счету, крупной форы спасателю не дают. Разве что несколько мгновений, поскольку не останавливают, но лишь замедляют биение сердца — до иллюзии анабиоза. В моем случае, на фоне хорошей кровопотери, ещё сработало, а здесь…

Выделенный недавно достопочтенным Ульрихом Раухфайером из яда крайта специфический кардиотоксин, присущий только этой змеиной породе, ещё и вызывает тахикардию, что попросту сводит усилия чародея-целителя на нет в самом буквальном смысле слова.

Никаких надрезов. Ни прямых, ни крестообразных, как советовал преподобный миссионер Андрэ, он же Толстый монах, имевший дело, в основном, с укусами чёрной мамбы да кобры. Здесь этот фокус не пройдёт. Только введение специфической сыворотки, иначе…

Просочившийся в кровь яд, на три четверти состоящий из сложных белков, уже через десять минут вызовет токсический шок и отчаянную головную боль, лишающую укушенного способности более или менее адекватно воспринимать окружающую реальность. Затем наступит удушье, полуобморочное состояние, с полным расслаблением поперечнополосатой мускулатуры.

Представь, что ты превратилась в варёную рыбу. После первых перебоев в работе сердца, которое, с анатомических позиций, тоже всего лишь мускул, тебе будет отпущено только от двух до пяти часов. К счастью, добрая половина этого времени пройдёт, когда сознание уже угаснет.

Змеиному королю природа подаёт трапезу уже наполовину переваренной. Так ему легче усвоить жертвенную плоть…

Но ведь это — не о тебе, Мэри.

Нет!

Ты — сама жизнь.

Тление заживо просто не может быть уготовано тебе судьбой.

Спасибо, Юн.

Если бы ты только знал, сколько жизней на самом деле сохранишь…

Я тоже твой должник. Если ты по какой-то причине не можешь ей написать — тебя разыщет моё письмо. Потому что мне нужно учиться быть благодарным руке, которая отвела смерть — и Мэри, и мою.

Неловко прищемив зубами анатомическую перчатку из тонко выделанной эластичной ягнячьей кожи, я стаскиваю её с правой руки и швыряю в лоток с рыхлым ватным мусором. Откровенное нарушение техники безопасности при работе в лаборатории, но… Разве у меня есть другой выход при отсутствии ассистента? Прежде чем придать мёртвому змею облик живого, нужно избавиться от всего, что прикасалось к мертвечине.

Теперь — заново набить опустошённую оболочку, сформировать позу, прошить, закрепить на основе, зафиксировать в ядовитом растворе, безжалостно убивающем любые микроорганизмы, способствующие разложению плоти. «Объем фиксирующей жидкости должен быть в 10 раз больше объёма фиксируемого материала». И — в банку. Под кристально-прозрачный слой нового фиксатива. С полной изоляцией от атмосферного кислорода.

То, что поддерживает жизнь, не должно контактировать с её иллюзией.

Магглы и те из магов, что не искушены в зельях, чаще всего фиксируют биопрепараты в формалине. Пинта дистиллированной воды на сотню миллилитров сорокапроцентного формалинового раствора — и дело сделано. А на то, что лет через пять слизистые покровы побелеют, чешуя встопорщится при сморщивании обезвоженного эпидермиса, прозрачные склеры глаз нальются мутным, опалесцирующим бельмом — наплевать. Мало ли в мире змей, можно отловить новый экземпляр для препарирования.

Но этот жёлто-чёрный король влажных азиатских лесов достоин лучшей участи. Природную агрессивность формальдегида можно усмирить: на каждый литр сорокапроцентного формалина — граммов сто углекислой магнезии, несколько раз перемешать, отстоять в течение суток, слить через нейтральный фильтр, в качестве которого вполне подойдёт берёзовый уголь, потом проверить водородный показатель, и, в зависимости от полученного результата, довести его значение до 7,0. Стандартно — или безотказной соляной кислотой, или натриевой щёлочью.

Я предпочёл бы фиксатор по Фабру-Демерже. Двадцать пять частей свежего кипятка —

желательно вскипятить ранее дистиллированную воду — на одну часть крахмального сахара. Остудить на льду или с помощью Refrigerandus, так быстрее. Далее считаем полученный раствор ста частями и добавляем к нему 10 частей белого глицерина, 20 частей древесного спирта. Да, того самого, метилового, который на вид мало чем отличается от медицинского этанола, но вызывает необратимую слепоту в случае употребления внутрь.

Затем растираем в порошок половину унции сухой камфары и помещаем туда же, медленно перемешивая субстанцию до полного растворения твёрдых частиц. Банальное, но действенное Purgando поможет осадить и вывести нерастворимые примеси, если таковые чудом попали в дилятат. Демерже на этом заканчивает, полагая снадобье вполне готовым, однако по уму надо было бы и здесь проконтролировать водородный показатель, и в случае кислотности выше 7,0 подмешать соды. Затем — на фильтр. Несколько раз — до полной прозрачности. В этом дилятате некогда живые ткани, обезвоженные воздействием формальдегида, за 2-3 недели расправятся, обретут прежнюю упругость и эластичность, а главное — сохранят естественную окраску. Конечно, лучше всего было бы, имей я дело не с украшенным гербовыми цветами Хаффлпаффа крайтом, а с обычным зелёным бумслангом. Но и это чёрно-жёлтое великолепие вполне получится освежить — с меланином и беталаинами раствор взаимодействует прекрасно.

В школе, когда миссис Спраут или мистер Кэттлберн заказывали мне влажный биопрепарат, я иногда по молодости шутил над ними. Слизеринские апартаменты от века отапливались плохо, если не считать главного камина, украшавшего факультетскую гостиную. А если предстоит изготовить препарат для хранения в прохладных помещениях, то фиксировать его можно в жидкости, приготовленной по рецептуре выпускника далёкой школы Колдовстворец, полярного ксенобиолога Дмитрия Бажанова. Всего полтора миллилитра злосчастного сорокапроцентного формалина, тщательно помешивая по часовой стрелке не менее 28 кругов, добавить к раствору 25 граммов банальнейшего хлорида натрия в 85 миллилитрах воды, добытой изо льда или попросту, по-маггловски, дистиллированной. Прилить 2-3 миллилитра декокта кавказского молочая на древесном спирту, отфильтровать трижды через тонкие волокна, получаемые из плодов капокового дерева Ceiba pentandra семейства бомбаксовых, усилить confirmo.

Полученный раствор не замерзает при температуре до минус двадцати двух градусов Фаренгейта. По счастью, такой холодрыги в слизеринских дортуарах не бывает. Но при плюсовой температуре препарат через пару дней может непредсказуемо изменить окраску. И объем заодно. Вы когда-нибудь наблюдали, как белёсый мёртвый глаз докси в демонстрационном сосуде прямо посреди урока начинает расти всеми фасетками до размеров часовых стёкол и багроветь, словно внутрь поместили пару унций пылающей лавы?..

— Что это, Северус? Оно словно раскаляется изнутри!

— Я бы поставил вопрос иначе, Сильванус. Какие классы были у вас на уроке последними?

— Третьей парой — Гриффиндор и Слизерин, третий курс…

— Вот с Гриффиндора и спрашивайте. Моим просто в голову не придёт портить препарат. А если изволите сомневаться, добро пожаловать вниз, в мою лабораторию. Как видите, оба резервных экземпляра, изготовленных одновременно с этим, сохранили первозданный облик!..

Если очередной школьный анекдот не планируется, можно использовать метод Иоресса, состоящий в том, что на каждый литр воды берётся пятьдесят граммов карловарской соли высшей степени очистки, пятьдесят же миллилитров насыщенного раствора хлоральгидрата на дистиллированой воде и 100 миллилитров все того же вездесущего и неизбежного формалина...

Хотя, почему неизбежного? В случае отсутствия доступа к этому излюбленному и магами, и магглами средству, сохранить природный колер препарата можно с помощью глицерина. Литр росной или, опять же, дистиллированной воды, подогретой до комнатной температуры, десять унций ацетата натрия, 600 миллилитров глицерина. Просто и изящно, а главное — доступно и безопасно для любого школьника. Фиксируем в этой субстанции, а потом, для окончательной укупорки, заливаем жидкостью Тизенгаузена: 200 граммов хлорида натрия, он же — простая поваренная соль, на десять граммов калийной селитры, растворить в литре воды.

Что выберете, Ваше величество Ленточный Крайт?..

Глаза давно покойного змея оживают.

Черные вертикальные зрачки вспыхивают на оранжевых пятнах круглой неподвижной радужки и, поймав яркий отсвет газовой лампы, съезжаются в тонкие острые щели. Плоский треугольник головы приподнимается над гладкой поверхностью лабораторного стола. Длинное безвольное тело мгновенно собирается в тугую полосатую петлю, покрытую нервно взъерошенной плакидной броней.

Короткий бросок — в лицо! И на краю гаснущего сознания — безжалостный сквозняк, разметавший по полу шелестящие пергаменты, безучастный блеск клепсидры: «кап, кап, кап». И тонкий чёрный женский силуэт в широко распахнувшемся дверном проёме.

— Мэри…

Я открываю глаза. Холодный пот мерзкими струйками катится по лицу. Казённая больничная подушка пахнет лавандой и сотней тщательных стирок.

Тишина.

Только над белым дверным косяком мерно и гулко роняют в пространство секунду за секундой круглые пучеглазые часы.

— Тик- так! Кап-кап!

Дурацкий сон. Особенно, если учесть, что дракклов препарат ленточного крайта я восстановил ещё накануне отъезда в Абердин.

Обеты надо выполнять, даже если никто их не слышал, кроме тебя самого. Кажется, так, Альбус?

Во сне я снова умер.

В который уже раз… Но Мэри осталась жива.

Жива, вопреки неписанной традиции этих моих снов.

Что бы это значило?

Всякий человеческий сон строится по одним и тем же законам. Примерно девяносто минут на один цикл, четыре раза повторённый в течение ночи. Первая часть цикла — медленный целительный покой. У спящего замедляется пульс, несколько снижается температура тела — поэтому так важны по ночам тяжкие перины и одеяла в наших традиционно плохо протопленных спальнях. Зато активизируется синтез белковых молекул, ускоряется регенерация тканей. А ещё именно в это время дети лучше всего растут. Никаких чудес — просто гипофиз выбрасывает в кровь усиленную дозу гормона роста.

Сны, посещающие в это время человека, лишены ярких образов и напоминают, скорее, размышления, нежели деятельные сюжеты. Это не знающий досуга мозг перетасовывает прожитое за день, сортирует мысли и эмоции, перекидывает сиюминутные воспоминания, которые нужно сохранить, из оперативной депоненты в долговременную. Память консолидируется, из информации, принятой накануне засыпания, формируется то, что мы потом назовём знанием. Так что не зря у большинства школяров-отличников есть привычка зубрить уроки на ночь и засыпать носом в книгу — я сам таким был…

Вторая фаза цикла условно именуется быстрой. Полное расслабление мускулатуры, зато мозговая активность почти как в состоянии бодрствования. Потому мы и видим сны как маггловское кино с собственным участием. Важно: сюжет «фильма» формируется мгновенно, буквально на лету, и основой ему служат реальные события, фрагменты подлинной памяти, ощущения и эмоции спящего «режиссёра».

Реальные, заметим. Во сне не может быть ничего из того, что человек не пережил бы наяву. Фантазия, правда тоже подключается, но ведь это же собственная фантазия спящего, не больше.

Именно поэтому так внимательны к человеческим снам учёные-чародеи. Содержание снов отражает текущую работу психики, повторяющиеся сюжеты у спящего неопровержимо свидетельствуют о стрессе, нерешённом эмоциональном конфликте или…

Или о провидческом всплеске. Магический талант превращает большинство «быстрых» сюжетных снов в предсказания. Реже — в видения вероятностного настоящего. Мозг спит. Значит анализирует, разбирается, делает выводы. И подкидывает их не без помощи магии своему хозяину. Чем ярче видение — тем больше в нём настоящего или будущего. Современная магия часто синтезирует древние практики получения предсказания в ходе ритуального сна, например, с юнгианским анализом. Мы не отрицаем науку, мы её используем, расширяя границы познания за счёт субъективного опыта каждого исследователя. 

Мёртвый ленточный крайт не может укусить. Но во сне я умер уже в четвёртый или в пятый раз. Умер, не доведя до конца ни одного дела, задуманного и начатого после того, как впервые очнулся на такой же, как эта, смятой постели в госпитале святого Мунго Бонэма — после мнимой смерти в Воющей хижине…

Почему?

А эти мысли о том, что пора бы выпить цикуты — когда принесли контракт на книгу и надо её делать? А этот покойник на мокрых камнях абердинского двора в моей одежде и с моим лицом?

Покойник, которого показала мне Лили…

Я не спал, когда она снова навестила меня. Её визиты вообще редко связаны с настоящими снами. До сих пор я не задумывался, почему, просто проживал это время, как будто она по-соседски заглянула на огонёк, а не вырвалась на мгновение из-за грани. Я люблю её — что же ей не прийти в моё сознание?

Не задумывался. А надо бы!!!

Ленточный крайт!

Уж не хочешь ли ты, немое чучело, намекнуть, что этот мир буквально спит и видит, как бы от меня избавиться? Логично, логично... И забавно.

Нагайна — змеюка в десяток раз побольше и поопаснее тебя. К тому же раньше была человеком. И получила прямой приказ — убить. Но я жив.

В тот миг, когда твои жёлтые зубы во сне легко пробили мою кожу, на пороге лаборатории появилась Мэри. Думаешь, она, именитый токсиколог, не справилась бы с каплей-другой твоего яда, когда он проник в мою плоть, видавшую и не такие испытания?

Стоп!

Капля-другая яда…

Яда, сотворённого самым гениальным зельеваром в мире, — природой. Яд ленточного крайта банален, как у большинства змей, и в то же время уникален — благодаря единственному дополнительному белковому компоненту, сложному кардиотоксину, воздействующему непосредственно на иннервацию сердечной мышцы и только на неё!

В яде ленточного крайта довольно различных губительных компонентов. Пока альфа-бунгаротоксины безжалостно блокируют никотиновые ацетилхолиновые рецепторы на мембране мускульных волокон укушенного, гася сигнал от нерва к мышце и начисто лишая его сил, пока фосфолипаза ращепляет клетки, превращая плоть в подобие варёного рыбьего мяса, мощный уникальный кардиотоксин избирательно всасывается в нервную ткань сердечной мышцы. И служит мощнейшим стимулятором — куда там адреналину!

Пришпоренное специфическими медиаторами сердце меняет аллюр и яростно галопирует в пароксизме тахикардии, с каждым ударом разнося по умирающему телу новые и новые порции отравленной крови… Эффект длится несколько минут. Но для летального исхода — довольно.

Поэтому бесполезны все эти надрезы, отсасывания и жгуты на конечностях выше места укуса. А основным методом спасения по эту сторону барьера Секретности являются последовательно примененные сыворотка-антидот, стазис, пинта успокоительного с кардиопротекторами, искусственный сон и принудительная вентиляция легких.

А если…

Нет, неужели никто не догадался ранее?..

Алхимики-зельевары годами обращают свой взор почти исключительно на тех змей, что подворачиваются под руку. Банальный бумсланг, серая и чёрная европейские гадюки, реже — добытая в бывших колониях покойной Империи гюрза или кобра... А кто-нибудь пробовал выделить белковый кардиотоксин из яда ленточного крайта — в чистом виде?

По своему составу это должен быть белок как белок. Полимер, этакий химический палиндром с повторяющимся последовательностями молекул, скреплёнными каким-нибудь пурином.

Депуринизация на муравьиной кислоте легко разобьёт его на фрагменты. Простой школьный опыт — наши старшекурсники так «режут» белки ДНК куриного яйца!

Орнамент строгих молекулярных последовательностей распадётся на отдельные мотивы...

Затем — обработка препарата рестриктазой — природным ферментом молочнокислых бактерий, распознающих специфические последовательности. И — рекомбинация белковой цепи в новую — уже лишённую избирательности оригинала.

Если ввести полученный белковый компонент в тот самый изумрудный эликсир Альсины Арасской, предварительно ингибировав его галлюциногенные свойства…

Добытый в Абердине флакон накануне поездки в Министерство уже был разлит по колбам и ретортам, подвергнут тщательному изучению, неоднократно выпарен, растворен в дюжине жидкостей, а в довершение проведён через совершенно дурацкий маггловский спектрограф, любезно предложенный мне не брезгующей техническими достижениями Мэри.

Долой из его состава мексиканские грибы и кровь гриндилоу. Как и любую другую кровь — лишний белок ни к чему. Ноотропы, медиамодуляторы оставить. И — ввести очищенный рекомбинант кардиотоксина ленточного крайта.

Предполагаемый… Нет, драккл меня побери, запланированный!

Имею смелость заявить: запланированный эффект — создание мощного стимулятора широкого спектра действия, способного возродить прерванные нервные связи в организме. В том числе — в конечностях паралитиков, в мозге больных старческой деменцией...

И восстановление потерявших память в результате травмы или проклятия, сумасшедших — в том числе. В конце концов, память и рассудок — это тоже всего лишь нервные связи!!!

Озарение пинком выбрасывает меня из-под уютных одеял. Вылетая в пустынный больничный коридор, я чувствую, как под струями холодного пота на спине отклеивается к чёртовой матери целительный пластырь на рыбьем клею и Виггенвельде. Плевать, уже зажило.

— Сестра! Мне — свет, перо и пергамент, пожалуйста!

Наверное, такой дурацкой просьбы еще не слышали госпитальные стены в три часа пополуночи — от всклокоченного пациента с безумными глазами!

На месте старушки Торсон я принёс бы не пергаменты, а флакон успокоительного. И, пожалуй, смирительную рубаху из психиатрического отделения — на всякий случай.

На секунду наши взгляды встретились…

Морщинистое, как печёное яблоко, лицо озарилось широкой улыбкой:

— Лампу можете мою взять. И перо. А листы сейчас принесу, только до канцелярии дойду — здесь маловато будет.

— Пока хватит!

Записать.

Немедленно записать, ничего не упустив в этом бредовом плане будущего эксперимента...

В дальнем конце безмолвного коридора из широкого приземистого кресла, нарочно выставленного сёстрами для дежурных мракоборцев, вскидывается долговязая сухощавая тень с палочкой наперевес. Зыбкий шарик Люмоса вспухает меж белых стен неестественно ярко. Голос спросонья хрипловат:

— Миссис Торсон? У вас все в порядке?

— Да, да, отдыхайте, Рональд. Мистеру Снейпу не спится, он попросил у меня письменные принадлежности.

— Мистер Уизли, раз уж вас назначили меня стеречь, найдите поутру после обхода время заглянуть в мою палату!

Ночь на 7 мая 1999 года, Мунго

Всё-таки больничная атмосфера плохо действует на психику. Одно дело, когда ты приходишь в госпиталь на работу, и совсем другое — находишься там в качестве пациентки. Уже через несколько часов в палате я была готова, не долечившись, оттуда сбежать. Подумаешь, отправилась бы домой чуть раньше, чем положено! Какая разница, где отлёживать бока — в палате или на любимом диване? Кодди помог бы мне с домашними делами, а я честно исполняла бы все медицинские предписания.

Там, по крайней мере, на меня не давила бы стерильность и безжизненность окружающей обстановки, не раздражали бы стены, выкрашенные в нейтральные цвета и не оставляющие простора для воображения. Во время дежурств на это совсем не обращаешь внимания, но если оказываешься на больничной койке, то на многие вещи начинаешь смотреть иначе…

Однако Хантер был неумолим, заявив, что отпустит меня восвояси не раньше 7 мая. Четыре дня ношения лонгеты, регулярный приём хондропротекторов и укрепляющих снадобий, а после снятия гипса — дополнительный день наблюдения. Только потом он был готов завизировать документы на выписку с рекомендациями избегать нагрузок на ногу ещё в течение пары недель.

Как врач, я могла только приветствовать такую дотошность, но как подопечная нашего строгого хирурга-ортопеда готова была лезть на стену от однообразия госпитальных будней и необходимости принимать зелья, чей отвратительный вкус компенсировался исключительной пользой для организма.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что меня стали невероятно раздражать мелочи, которые на самом деле не стоили выеденного яйца. Что тогда говорить о моральном состоянии тяжёлых больных, чей срок пребывания в Мунго исчислялся не пятью днями, как у меня, а месяцами? Далеко за примером ходить не надо — Северус. Он смог встать с кровати и сделать свой первый шаг только через полгода постельного режима.

«Уже завтра к полудню мы с им будем дома!» — уговаривала я себя, пытаясь задремать на опостылевшей больничной койке. Но вместо этого вертелась на простынях, пока медсестра не сжалилась над моими бесплодными попытками заснуть и не принесла снотворное.

* * *

Людская толпа подбадривает криками и свистом уличную танцовщицу фламенко в шёлковом платье c чёрным лифом и ярко-красными оборками. Пышная юбка развевается, стройные и сильные голенастые ноги, обутые в алые башмачки на каблуках, уверенно отбивают ритм. Кружевная мантилья на тёмных кудрях подрагивает в такт точным и грациозным движениям. В маленьких смуглых ладонях хищно щёлкают кастаньеты. На ступенях дома сидят двое молодых белозубых музыкантов и играют зажигательный мотив на потрёпанных, но прекрасно звучащих гитарах.

Мы с Рупертом, абсолютно неотличимые внешне от пары магглов, стоим среди зевак и любуемся танцем. Он бережно обнимает меня за пояс, чуть касаясь пальцами моего округлившегося живота. Я доверчиво прижимаюсь головой к его плечу, ощущая удивительный покой. Руперт наклоняется и нежно касается губами моего затылка. На безымянных пальцах наших рук вспыхивают и блестят золотом обручальные кольца.

Солнце бьёт с безоблачного небосвода, обрушивает потоки света на платье танцовщицы. Грохот аплодисментов оглушает, отзывается гулом в висках. Ритмично стучат кастаньеты. Алые башмачки быстро перемещаются по мостовой, кружа свою обладательницу. Длинная юбка то взметается вверх, то раскручивается красным шёлком, то красиво опадает на бёдра женщины, подчёркивая скульптурные линии её тела.

Испанка дразнит, соблазняет, упиваясь мелодией и собой. И всего за несколько минут с помощью отточенных движений успевает рассказать историю любви и страсти, одержимости и ревности, влечения и разлуки. Зрители одобрительно шумят, и в раскрытый футляр со звоном летят монеты.

Внезапно улица исчезает, словно стёртая ластиком.

Кружевная мантилья на голове танцовщицы расплывается, становится сплошным тёмным пятном. Испанский город пропадает, и вместо него появляется палата реанимации, откуда медсестра выносит груду чёрного окровавленного тряпья...

Чёрный потёртый альбом. Я достаю старую школьную колдографию, на которой мы с Лили хохочем у «Сладкого королевства», а за нашими спинами стоит Северус. Он смотрит на свою любимую подругу и радостно улыбается. Я беру ножницы и без колебаний оставляю на снимке только их двоих...

Чёрный удушливый дым. Сильный запах гари. Танцующее алое пламя, подбирающееся к ногам покойного. Крепкие объятия Руперта, который разворачивает меня к себе и не позволяет смотреть на погребальный костёр...

Чёрный плащ, широким флагом развевающийся за спиной идущего впереди человека. Цветущий вереск. Неправдоподобно яркий, режущий глаза… Запах мелких цветов проникает в ноздри, сжимает горло…

Чёрная тоска. Беспросветное отчаяние, такое же несокрушимое, как застывшие в вековом покое базальтовые скалы в Элишадере. Оцепенение. Ощущение внутреннего холода, которое способен ненадолго прогнать только навещающий меня Руперт. Его успокаивающий, ласковый голос и такие сильные, надёжные руки…

Чёрная атласная лента на свёртке. Опрокинувшееся в море, медленно умирающее солнце. Человек, навеки заключённый в посмертном портрете. Рука, прижатая к стеклу. Мне так хочется накрыть её своей, прикоснуться, ещё раз почувствовать исходящее от неё живое тепло! Тщетно…

Чёрные тучи на небе. Весенняя гроза. Тугие струи дождя, бьющие в окна, оставляющие за собой длинные влажные дорожки. Книга «Яды и противоядия» в моих руках. Доносящийся откуда-то безучастный голос Северуса: «Ты не живёшь. Это только сон. Или покой — как здесь».

Оглушительное счастье и испепеляющая боль перемешаны. В сознании, душе, жизни...

Я проснулась в холодном поту. Сон от начала и до конца вызывал оторопь. В нём я навсегда потеряла Северуса. Подобно Алисе, я словно провалилась в глубокую кроличью нору, которая вынесла меня в другое измерение, обладающее собственной логикой событий.

Когда мне удалось унять колотящееся сердце, я мысленно поблагодарила судьбу за то, что это всё лишь игры разума. Тревожное забытьё, накрывшее меня после порции снотворного тягучей и душной больничной ночью.

Как хорошо, что в моём настоящем Северус жив! За нынешнюю сцену его смерти я, видимо, должна «благодарить» своё неуёмное воображение и стресс во время нападения? Мы тогда оба оказались на волоске от смерти.

Приложив руку к животу, я попыталась вспомнить пережитые во сне эмоции. Странно, насколько точно он воспроизвёл то, что я испытывала, когда была беременна дочерью. А ведь после рождения Нэтти прошло уже столько лет! Но состояние покоя, ожидание счастья и тихая погружённость в себя были такими же, как тогда!

Там, в этой новой жизни, казалось совершенно естественным, что моим мужем и отцом будущего малыша стал Руперт. Это совсем не вызывало отторжения. Наоборот, мне было очень хорошо и спокойно рядом с ним. Видимо, наша дружба с Остином уже настолько стала неотъемлемой частью не только жизни, но и моей личности, что разум, решив нарисовать альтернативную реальность, подсунул в мои земные спутники наиболее подходящую кандидатуру…

Из коридора в палату сквозь стеклянные двери сочился слабый свет, но лампу зажигать не хотелось. Я лежала в полумраке и безостановочно возвращалась к деталям увиденного. Мне всё казалось, что я упустила что-то очень важное. Вот только что именно?

Видать, нервы за последний год серьёзно сдали, если мне приснилась подобная... хотелось бы сказать «белиберда», не будь она так структурирована, логична и вполне жизнеспособна. И всё-таки… Что же меня так напугало?

Прислушавшись к себе, я поняла, что главной причиной нервозности, которая всё никак не хотела меня отпускать, была абсолютная реалистичность событий. Обычные сны такими не бывают. Безусловно, они тоже до определённого момента могут казаться связными и правдивыми, но потом иллюзия пропадает.

Однако в этот раз граница между явью и вымыслом была словно намеренно стёрта. Меня погрузили в жизнь, из которой исчез Северус. В этой перевёрнутой и жестокой реальности год назад его не удалось спасти.

Меня будто специально ткнули носом: смотри, как бы ты жила без него!

Сердце болезненно сжалось.

Какими бы стали мои дни, если бы я его потеряла? Ведь тогда всё пошло бы по иному пути. Сколько времени мне бы потребовалось, чтобы вернуть душевное равновесие и научиться жить с такой потерей?

Нет, я не буду об этом думать!

Северус уцелел, он со мной, и за этот год мы прошли с ним сложный и долгий путь к взаимопониманию. Тогда к чему был этот сон? Может быть, он послан как предостережение и совет прислушаться к словам друга, который говорил не мешкать и поскорее уехать из страны?..

Утро 7 мая, госпиталь святого Мунго

— Это вы чего — за ночь всё это написали, профессор? Во даёте!

Невинные, как у младенца, синие глаза под светло-рыжими негустыми ресницами вытаращены от удивления, как у первоклассника на первом уроке трансфигурации. Солнечные брови домиком поднялись на сбрызнутом веснушками лбу.

«Какой же он ещё мальчишка все-таки… А ведь уже усами обзавелся!»

— За половину ночи, если точнее. С трех часов пополуночи до утреннего обхода. В двух экземплярах — для себя и будущего помощника. Так делаются правильные планы проведения лабораторного исследования, мистер Уизли. Это только вы можете себе позволить сдать мне в пятом классе вместо теоретической разработки лабораторного опыта четыре слова с неуравновешенной по коэффициентам формулой предполагаемого результата: «Все смешать, нагреть, профильтровать». В слове «профильтровать» — две орфографические ошибки. Помните?

— Не-а… Домашек же много было. Но это в прошлом, профессор. Мракоборцы, между прочим, сдают экзамен по зельям. И я сдал, как видите.

— Мисс Грейнджер помогла?

— Ну… совсем немного.

Я подхватываю с прикроватной тумбочки кипу пергаментных листов и раскладываю на две стопки прямо на снежных холмах казённой простыни.

— Я позвал вас, мистер Уизли, вовсе не затем, чтобы обсуждать давным-давно полученную оценку «неудовлетворительно». У меня к вам совсем другой вопрос. Точнее, несколько.

— А задавайте! Отвечу, если знаю.

— Вы ещё на дежурстве или уже сменились?

— Сменился. Сразу после восьми. Там сейчас Маркус сидит, ну, вы его знаете. А что?

— Отлично.

— Что — «отлично»?

— Что Маркус, а не Поттер. Второй вопрос: вы осознаёте, что на крыше в Абердине с большой вероятностью спасли мне жизнь?

— Угу. Но я даже не думал, честно говоря.

«А когда вы вообще думаете, мистер Уизли? Едкая насмешка завертелась на языке. Но так и не прозвучала. У этого разговора есть цель, я должен быть с этим парнем честен и серьёзен, как никогда».

Он чешет затылок. Недавно подстриженная по аврорской моде и тщательно причёсанная с утра огненная шевелюра привычно приобретает разгильдяйски-растрёпанный вид.

— Вопрос третий: почему вы рискнули собой? Ради бывшего учителя, с которым все шесть лет учёбы были в конфликте.

«Ближе всех к проёму окна находился именно я. Если бы парень не вскрикнул, не толкнул…»

— А… Вот не знаю. Правда. Говорю, как-то само собой всё получилось.

— Давайте поподробнее. Даже то, что получилось само собой, вполне подлежит анализу.

— Ну… Помните, мы стояли, смотрели…

— Помню. Поэтому уточнение: не «мы стояли и смотрели», а я наблюдал бой, вы околачивались рядом.

— Не околачивался! — Он морщит сплошь наперченный веснушками нос. — Я, вообще-то, тоже… наблюдал.

— Вот как? И что заметили прямо перед тем, как в слуховое окно попало боевое заклятие?

Он смотрит на меня с прищуром. Словно целится.

— А вам зачем? Главное ведь — я успел, да?

— Успели. Повезло. Но скажите, мистер Уизли, успели бы вы или нет, если бы на крыше против нас действительно оказались два человека?

— Какие ещё два человека?

— Я прекрасно помню ваш спор с мистером Поттером. Он видел крупного, могучего мужчину, «дядьку с шипастой палочкой», как он выразился, с непокрытой стриженой головой, в дорожном плаще тёмного цвета, без традиционной для пожирателя смерти маски. Судя по всему, это Амброзиус Джагсон. А вы видели… ДАМУ. Опишите мне её!

— Ну какая там дама!

— Не врать! Вы меня знаете — если что, не погнушаюсь вломиться в ваши воспоминания с помощью Легиллименс.

Он смотрит на меня исподлобья, скривив губу. И молча стискивает кулак в кармане форменных брюк, чересчур широких и коротких для мосластых ног.

Палочка там, несомненно...

— Это, вообще-то, будет нападение на сотрудника. Не в ваших интересах, профессор!

— Я давно привык не считаться со своими интересами. Не сегодня-завтра меня все равно не станет, если вы или ваши товарищи будете выполнять своё поручение с тем же рвением и упорством, с каким нынешней ночью. Вы ведь спали, как младенец, когда я вышел в коридор попросить пергамент.

«С Гриффиндором — по-гриффиндорски. Прямо и конкретно, без обиняков».

Мой собеседник вспыхивает так, что его белокожее, совершенно ирландское лицо становится похожим по цвету на багровеющий в тигле над огнём кусок металла.

— Так что там была за дама, мистер Уизли?

— Да расскажу, расскажу! Только не считайте меня сумасшедшим. Если описывать так, как это принято у нас, мракоборцев, то я видел на краю крыши особу женского пола, примерно двадцати лет от роду. Ростом, пожалуй, около 5 футов и шести с половиной дюймов, стройного телосложения. Волосы рыжие, немного темнее моих, длинные, убраны в простую причёску типа «конский хвост». Глаза зелёные. Одета была не по сезону — в летнее платье без рукавов, обувь отсутствовала… Я вообще не хотел сначала про неё ничего говорить, как-то само в споре вылетело.

— Почему не хотели?

— Ну… Гарри же!

— Что «Гарри»? Смелее, гриффиндорская ваша душа!

— Короче, на маму его она похожа. На Лили Поттер. У него фотография есть, показывал. А еще я видел её через Омут Памяти в ваших воспоминаниях.

— То есть, вы узнали девушку, но скрыли это от лучшего друга?

— Можно подумать, ему было бы приятно знать, что его мама привидением сделалась!

— Если бы вы были внимательнее на уроках, вы бы, наверное, знали, что привидения привязаны к месту, которое было дорого им при жизни. Какого смеркута тогда Абердин? Лили там не бывала.

— Ага. И ещё у призраков должна быть аура холодная. Мы в школе раз побывали на юбилее смерти Почти Безголового Ника. Там, на пирушке, такая холодрыга стояла, что буквально уши замёрзли!

— Но вряд ли бы вы почувствовали холод ауры одного-единственного привидения в такую погоду, которая была тогда ночью, не правда ли?..

— Если она не призрак, тогда... кто?

— Вот за тем, чтобы это выяснить, я и позвал вас, мистер Уизли. Вы, как большой друг Гарри Поттера, в курсе того, что с Лили Эванс нас в детстве многое связывало. Я её помню. На самом деле, мы мало знаем о памяти, и о том, на какие шутки способно человеческое сознание, особенно наделённое магическим даром. Мне Лили вполне могла бы присниться или даже пригрезиться наяву. Но не вам же! Вы ещё только ходить учились, когда её не стало.

— А… Между прочим, она тоже вас спасла.

— ???

— Ну, рукой показала: смотри, мол! Я повернулся туда, куда она машет, а там — тень какая-то. И как по мозгам — опасность! Я даже не понял, что это было, просто сшиб вас на пол и сам тут же хлопнулся. И тут нам прилетело от этого Джагсона.

— Сшибли и тоже упали, вполне сознательно прикрыв меня собой.

— Ну а как иначе? Живой же человек...

— Мистер Уизли, — я направил палочку на палатную дверь, невербально устанавливая меж нами и всем остальным госпиталем плотный невидимый барьер Impenetrabilitas, — если я для вас всё же живой человек, а не упырь, змей подколодный, козёл и как там вы ещё меня прежде именовали, нам предстоит быть друг с другом откровенными до конца. Там, в Абердине, во время боя, мне тоже вспомнилась Лили Эванс. Причём в том же облике, в котором её увидели и вы. Я должен знать, как вы проникли в мои воспоминания, как смогли их визуализировать.

— Вот ей-богу, даже и не пытался. Ни проникать, ни это… визуализировать. Очень мне надо! Своих заморочек хватает, честное слово! Вы мне лучше скажите, бывают ли у людей заразные сны?

— Какие сны?

— Заразные! Вы не ослышались. Вот было дело, рассказал мне Гарри, что ему приснилось… Ну, в общем, похороны приснились. А через пару-другую ночей я тоже это всё увидел, один в один!

— Похороны, значит?

— Ага.

— Чьи же?

— Извиняюсь... ваши!

— ?!

— Ага! Да ещё так явственно, что я, когда проснулся, не сразу осознал, что дома нахожусь. Маму спросил: на седьмой день цветы посылать, или как?

«Только сохранить самообладание! Каменную маску на лицо, чуть усмехнуться уголком губ. Я — покойник? Вот и буду спокоен как покойник!»

— Может, всё проще? Мистер Поттер в красках расписал вам свой сон, а вы человек впечатлительный, воображение у вас хорошее, ваш мозг переварил информацию и выдал тот же сюжет?

— Ну да? — Он, сомневаясь, чешет нос. — Я тоже так подумал сперва. Но мы же проверили! Гермиона сказала: если мой сон только от рассказов Гарри, значит, у нас во снах будут разные детали, я же половину, как минимум, сам додумать должен. И мы давай обсуждать, кто там, во снах, как выглядел да что делал… «Музыка была? — Нет! Только чайки кричали. — Ага, чайки, и у меня тоже. — А миссис Малфой цветы принесла. — Да, точно. Какого цвета? — Белые. — И у меня белые! А ты что делал? — Гермиону за плечи обнимал. Она плакала. — Верно! Со Слизерина был кто-нибудь? — Нет. Только, разве что, Малфои… — Вот именно. А докторша стояла с такими каменными глазами, и здоровый такой дядька её от погребального костра отвернул. — Да, дядька. Кажется, его зовут Руперт Остин». В общем, всё совпало, даже мелочи. А так не бывает.

— Значит бывает, мистер Уизли…

— И… что теперь? Это вещий сон, да? Вас что — все-таки убьют?

— Необязательно. «Предупреждён — значит вооружён». Что ещё странного вы замечали в последнее время?

— Мама плачет. Я думал, из-за брата. Ну, он погиб, вы знаете. А оказалось, ей тоже всякая чепуха видится, и она просыпается вся в слезах.

— Какая чепуха?

— Не делится. Один только раз вечером они с Гермионой поднялись у нас в Норе наверх, в старую спальню Фреда и Джорджа, и шептались там весь вечер. А Гермиона потом и говорит: «Рон, ты не хотел бы уйти из Аврората?» — «А что?» — «Так лучше будет». — «Почему?» — «Не знаю. Всем нам лучше — и всё». Чтобы она чего-то да не знала! Вот не поверю! Мне кажется, мы с Гарри вас мёртвым видали, а мама — меня.

— Вы мне всё рассказали, мистер Уизли?

— Ну, да…

— Позвольте мне в этом убедиться.

— Как?

— Приличного думосброса мне сейчас не достать. Но легилименция могла бы открыть мне ваши воспоминания во всей полноте. Как вы знаете, мне ничего не стоило бы применить это полезное умение к вам и без вашего согласия. Но честность — за честность! К тому же, если добровольно, результат чище.

— А… вот не надо!

— Почему же?

— Понимаете, там есть такое…

Он вскидывается на скрипучем больничном табурете. В голосе, ставшем неожиданно выше и звонче, слышится тревожный медный колокольчик. Страх? Нет, всего лишь... стеснение?

— Какое «такое»?

— Ну … Короче, у меня девушка есть.

— Полагаете, я увижу что-то новое для себя?

— А вот не дам вам это видеть. Хоть убейте! Она говорит, легилименция неизбирательна. Как начнёте мозги выворачивать...

— Не буду. Тем более, что по моим подсчётам, минут через десять-пятнадцать эта девушка собственной персоной будет здесь. Мисс Грейнджер вознамерилась сегодня навестить меня перед самой выпиской. А мы уже столько времени беседуем, но истина ближе не стала.

«Мне по-прежнему непонятно, как ты пролез в мои личные воспоминания, мальчик.

Лили, Лили, может, ты сама мне объяснишь?»

— Гермиона говорит, дело в маховике времени, — словно поймав мои мысли на лету, торопливо бормочет Рональд Уизли. — Кто-то, скорее всего, мама Малфоя, задействовал его, чтобы вы тогда, год назад, после боя в школе, продержались до врачей. Время от этого с катушек съезжает, а магия тасует вероятности как колоду карт. И сны — это то, чего на самом деле не было, но вполне могло и произойти… И ещё запросто произойдёт, если мы всем этим странностям значения не придадим! Потому что время стремится к равновесию.

— Слышал уже. От самой мисс Грейнджер. Сомнительно… Коллекционный хроноворот Малфоев, чудом оказавшийся у миссис Нарциссы посреди сражения, когда у неё даже палочки при себе не было — сыну отдала?

— И думала в тот момент только о том, чтобы найти этого самого сына живым. Моя мама, кстати, тоже. Все мамы в таких условиях думали бы только так.

— Тут не до разорения коллекции артефактов дражайшего супруга, не правда ли, мистер Уизли? Не могла миссис Нарцисса предвидеть, что ей эта дракклова игрушка понадобится!

— А мне кажется, Гермиона все-таки права. Она ж умная! Вот смотрите, сколько раз вы могли и в самом деле умереть за этот год. Да раз пять, наверное! В воющей хижине — раз. Мы, кстати, так и подумали, когда вы отключились. В больнице — два. Гарри это тоже видел в одном из снов. Потом вас могли засудить… И почти засудили, только министр вмешался. Ну и в Абердине тоже. А теперь за вами вообще бывший приятель охотится, аварию вам устроил. И мы его, гада, никак не прижучим, что тоже странно. Если на одного человека валится столько случаев — это же неспроста!

«Дети жестоки. Даже слегка повзрослевшие дети! Неужели не видно, что делают сейчас со мной его слова?

Ты ещё не знаешь, парень, что меня посещали мысли о суициде! Так что не пять раз я мог преставиться, а все шесть! Этот мир считает до четырёх, или, в лучшем случае, до семи. Ждём седьмой оказии?»

— Вы, конечно, в курсе, мистер Уизли, как продвигается расследование? Как люди Джагсона выяснили, что я буду возвращаться с миссис Мэри с праздника на министерском автомобиле?

— А-а-а, это? Да всё просто. Кто-то отследил вас на церемонии и повесил на машину сигнальный маячок. Крохотная метка, pharus на колёсный диск. Сэвидж, наш дознаватель, нашёл следы применения этого заклинания на обломках автомобиля. Не всех ещё предателей вычистили из Министерства...

— Мистер Уизли, у меня к вам есть настоятельная просьба.

— Молчать об этом разговоре, да?

— Нет. Я не настолько глуп. У вас есть друзья, они спросят, лгать вы не станете. Другая просьба. Важнее.

— Какая?

— Дайте мне честное слово, что к осени выйдете в отставку. По собственному желанию. Время сейчас мирное, хоть и не всех предателей вычистили. Вас отпустят легко. С работой, пожалуй, проблем не будет. Вы знамениты, даже уважаемы, отец вас запросто пристроит в другом отделе Министерства. Или брату помогать будете в его лавке.

— Но… Зачем?

— Не зачем, а почему. Потому что мама плачет. И потому что мои, как вы изволите выражаться, бывшие приятели, попади они в госпиталь минувшей ночью, прежде чем заняться мной, походя уничтожили бы вас. Ничего личного, просто сонный мракоборец — отличная мишень.

Он прищурился. Взгляд темнеет, словно в небесных радужках в одночасье испортилась погода. Возможно, видит в мыслях собственный труп, разбросанный кровавыми ошмётками по частям вперемешку с обломками больничного кресла.

— Я могу... подумать?

— Подумайте. Минуты три хватит? На одной чаше весов — друг Гарри, новые сложные задания, вечная слава и орден посмертно. На другой — братья, мама, невеста… И то, чего не стоит видеть легилименту — тоже.

Время замедляет бег, когда мы смотрим друг другу в глаза.

— Пожалуй, вы правы, профессор. Уйду. Вот только Джагсона возьмём. Ну не могу я дело не доделать, Гарри бросить!

— Даёте слово?

— Ага. Даю.

— Спасибо.

— Но у меня к вам тоже одна просьба.

— Я ваш должник. Выполню. Только хорошо подумайте, что будете просить.

— Тогда и вы дайте слово, что прекратите из себя на публику упыря корчить. Нормальный человек ведь, а ведёте себя… Как вражина какая-то!

— Нормальный? Вы уверены?

— Уверен. Что я вас, в бою не видал? Ну как, даёте слово?

— Даю. Персонально для вас.

* * *

— У вас не больше часа, мисс Грейнджер. Постарайтесь быть краткой! К тому же, вас внизу ожидает друг.

«Скоро явится Сметвик, чтобы, по традиции, попрощаться с выздоровевшим пациентом, потом принесут документы, одежду. А я сегодня ещё не видел Мэри».

Я меряю шагами чистенькую палату, ставшую в это утро самой настоящей общественной приёмной.

Слишком много встреч, когда нужна только одна.

Вместо ответа моя гостья возвращается к двери. Витой жезл из виноградной лозы тычется кончиком в замочную скважину:

— Densissimo. Protego. Сonclave Inimicum… На всякий случай, профессор!

— Хотите, чтобы сюда немедленно сбежалось полдюжины лекарей и мракоборцев, почувствовавших установку тройной защиты?

— Не почувствуют. Я применяла эту триаду несколько раз — она достаточно надёжна. Определить наличие защитных чар, конечно, можно, но вот снять их одним движением не получится, нужен целый ряд последовательных действий. Как правило, мы с ребятами успевали уйти.

— Вас собирается кто-то похитить?

— Нет, конечно. Но я подумала, может, вам так будет удобнее беседовать.

— Вы здесь уже четыре минуты, а беседа всё ещё не началась. Вы уверены, что я… гм… располагаю сегодня таким длительным досугом? К делу, мисс Грейнджер!

— Да, к делу… У вас действительно почти не осталось времени, профессор. Аберрации временно-пространственных отношений, которые учёные условно называют «поломкой Дракона», нарастают. И вертится всё это вокруг вас. Вы в опасности. И не только вы. Те, кто с вами контактирует, общается — тоже.

— Хм. Смелый вывод. Доказательства?

— Парни рассказали мне про Абердин. Вы должны были погибнуть.

— Ну ещё бы мистер Уизли не похвалился подвигом!

— Он вообще-то ничего подвигом не считает! — Она вспыхивает до корней волос, остриженных коротко, по маггловской спортивной моде. — Его предупредил… призрак, который на самом деле вовсе не призрак.

— Знаю. Каким-то пока неясным мне образом ваш друг прорвался в мои собственные воспоминания и увидел то, что было предназначено мне одному. Я сам разберусь с этим, мисс Грейнджер!

— Если успеете. А я могу просто рассказать.

— Вам что-то известно, что может быть неизвестно мне?

— Возможно… Но мне придётся начать издалека. Ответите мне на один вопрос?

— Если знаю ответ.

— Как вы нашли нас в лесу Дин? Никто же не знал, что мы именно там.

— Вас выдал портрет Финеаса Найджелуса Блэка. Вы взяли его с собой в поход, чтобы шпионить за тем, что делается в Хогвартсе. Найджелус действительно может, как многие персоны, нарисованные хорошим художником-магом, путешествовать из рамы в раму и посещать картины в кабинете, где при жизни провёл почти 10 лет. Мы с мистером Блэком регулярно беседовали, и именно он сказал мне что вы, мисс Грейнджер, предложили устроить очередное убежище в лесу Дин. Лес, конечно, велик…

— Да, примерно сто тридцать один миллион квадратных ярдов.

— С половиной! А путешественники, особенно малоопытные, как правило, стремятся устроить бивак поближе к источнику воды. Даже если воду им может обеспечить примитивное Агуаменти. Трудно ли после этого найти вашу палатку неподалёку от единственного подходящего чистого озерца?

— Не трудно.

— А ещё вы не подумали о том, что школа у нас все-таки особенная. Каким бы ни был учитель по своему нраву и убеждениям, он остаётся верен своему коллективу и действует исключительно в интересах школы, как бы это ни выглядело со стороны... Но при чём тут аберрации времени?

— Слушайте, профессор, сейчас поймёте. Значит, нас сдал мистер Найджеллус… Что ж, я так и думала! А он рассказал вам о том, что мы тогда с Роном… Как бы это сказать… Крепко поцапались. И он ушёл от нас. Мы думали, что домой. Что мы его потеряли, как друга...

— Ну, да, и что?

— Рон вернулся. Как раз тогда, когда Гарри полез в воду за мечом. Очень вовремя — Гарри там едва не захлебнулся.

— Честно говоря, я и подумать не мог, что ваш Избранный так плохо плавает — после его победы в испытании на воде во время Турнира Трех Волшебников…

— Да плавать-то Гарри умеет. Просто у него на шее амулет был. Тот самый крестраж. Медальон Слизерина. А когда нырнул — цепочка в шею впилась. Чуть не задушила! Рон его и вытащил — вместе с мечом и медальоном. Я тогда очень удивилась: мы ведь стоянку меняли, Рон просто не мог знать, что мы на этом озере! Спросила, конечно. Оказалось, у него был с собой делюминатор. Тот, который Дамблдор подарил напоследок в завещании. Рон сидел у брата, в коттедже «Ракушка», когда внезапно услышал в сознании мой голос. Думаю, это была вообще не я, а просто совесть — мы же были в ссоре, он мне тогда надерзил здорово! Совесть заставляет волноваться. А когда Рон волнуется, он просто вертит в руках что попало. Вот подвернулся под руку этот делюминатор, включился... Возник огненный шар, который Рона к нам и привёл.

— У хорошо сделанных артефактных предметов, даже предназначенных просто для дистанционного выключения света, вполне могут быть разнообразные дополнительные функции. При чём тут я и «поломка Дракона»?

— Так Рон же всё время с собой эту штуку таскает. Вот и в Абердине тоже. Вы поверите, что, наблюдая бой, он оставался бы спокоен? Нет, конечно. Глядел, как мракоборцы работают, а сам в кармане тискал делюминатор. Просто по привычке! И как тогда, в «Ракушке» — ко мне, так и в Абердине делюминатор Дамблдора подключил Рона к вашему сознанию.

— Возможно. Мне он о делюминаторе ничего не сказал…

— Он сам не всегда осознает, что делает. Это же Рон! Но решения принимает правильные. Удивительно, правда?

— «Есть много, друг Горацио, на свете, что и не снилось нашим мудрецам». Дальше! У вас любопытный ход мыслей, мисс Грейнджер! Но время идёт.

— Вот именно — идёт. Вы чувствуете, что… слишком быстро?

— Что вы имеете в виду?

— По моим подсчётам, с момента битвы за Хогвартс, когда вас… почти убили, вы подвергались смертельной опасности ещё не меньше пяти или шести раз. И всякий раз вас спасали оказавшиеся рядом люди. Миссис Нарцисса, доктора, миссис Макдональд, господин министр, а недавно и Рон. И это — всего за год! А вы ведь не мракоборец из опергруппы, не пожарный, не военный — ваш род занятий не связан сейчас с высокой вероятностью риска. Вы значительную часть этого года провели в условиях, в принципе исключающих опасность для жизни — под присмотром лекарей в госпитале, в гостях у настоящего друга, под охраной Аврората... Если арифмантическая теория Семи последовательных случаев верна, седьмое «приключение» может стать для вас последним, если рядом никого не окажется. Более того, если даже окажется, то не факт, что он останется жив. Рону пары дюймов не хватило, чтобы получить по голове куском гранита или здоровенной доской! Я вам говорила про хроноворот. Теперь я в этом убеждена — его действительно использовали, чтобы задержать вашу смерть. У ребят все странные сны и видения связаны с тем, что вас больше нет — их подсознание преподносит это как свершившийся факт, а не простую вероятность, которая есть у каждого. Как там, у Голтроппа? «Один сон — только сон, два одинаковых сна у одного человека — стресс, два одинаковых сна у разных людей — предвидение».

— Думаете, я без вас этого не понимаю?

Она умолкает. Взгляд абсолютно спокоен.

— Но… Надо же что-то делать, профессор!

— Вот пока вы столь бурно теоретизировали, я и делал тут кое-что. Видите — на тумбочке две стопки пергаментов? Возьмите одну. Ознакомьтесь внимательно. Только не здесь, а дома! В спокойной обстановке, лучше — с хорошей библиотекой под боком.

— Что это?

— Выполненное... обещание. В том числе — данное вам. Если ваша арифмантическая теория верна — практическую часть работы предстоит завершить именно вам. За помощью обратитесь тогда к Слагхорну, старик не откажет, будет польщён. А также к миссис Макдональд — лучшего токсиколога вам не найти.

Она стремительно пробегает глазами по убористым строчкам.

— Но… зелёный эликсир? Это же яд несусветный! Неужели он может быть и лекарством?

— Да. Атропин — тоже яд, но употребляется как лекарство по обе стороны от Барьера Секретности. А виперотоксинами неплохо ревматизм лечится.

— Так вы напросились в Абердин с мракоборцами… из-за моей просьбы?!

— В том числе. Следите за речью, мисс Грейнджер! «Напросился»! Модификация, предположительно, найдена. Осталось проверить на практике.

«Гилдерой Локхарт будет признан дееспособным. И переедет из палаты госпиталя святого Мунго в куда как менее комфортабельные аппартаменты.

Сотни старых чудаков перестанут забывать домашний адрес, выйдя к ближайшему киоску за свежей газетой, не будут волочить ноги после инсульта, вернут себе ясность мысли и речи.

Алиса Вуд-Лонгботтом, наконец, обнимет сына. А муж её Фрэнк поздравит парня с успешной сдачей экзаменов ЖАБА и обсудит с ним перспективы дальнейшей учёбы — с последующей Министерской сертификацией на право преподавания гербологии в средних учебных заведениях. Кажется, об этом мечтал ваш приятель Невилл, мисс Грейнджер? Об этом, да ещё о том, чтобы я как-нибудь случайненько с движущейся лестницы грянулся...

А ваши родители Хьюго и Джин больше не будут топить в непрерывной работе в заморской клинике скорбь по своей дочери Гермионе, «умершей от болезни в младшем дошкольном возрасте». И, наконец, вернутся из-за границы.

Домой.

На круги своя».

— Это же настоящий прорыв, профессор!

— Пока — только теория. Требующая воплощения и проверки. Обещайте мне добиться результата, что бы со мной ни случилось. Это важно для науки.

— Не -а! — Она смешно мотает стриженой головой. Как жеребёнок, отгоняющий назойливую муху. — Не буду я ничего такого обещать. Вы сами проведёте опыт. А я, если позволите, буду ассистировать. Вам же нужен помощник в лаборатории.

— Нужен. Но вы сами все уши мне прожужжали своими временными аберрациями. Мало ли, что со мной может быть! Годовой цикл уже замкнулся, время стремится к восстановлению.

— Вероятность — не есть непреложность. Наверное. Надо только быть осторожными. Всем нам, и вам — в первую очередь. А давайте маму Малфоя напрямую спросим, правда ли она задействовала хроноворот? Это бы многое объяснило.

— Так она вам и откроется! Особенно — если вы догадались верно.

— Ну… вы же легилимент! Можете так спросить, что будет не отвертеться.

— И не подумаю. Мне и так проблем с законом хватило, мисс Грейнджер. А вы не справитесь. Похоже, легилименция — вторая дисциплина после предсказаний, с которой у вас ничего не получится. Кроме того, что это знание нам даст? Ну, подтвердим мы, что хроноворот каким-то чудом был у неё, что она его использовала… Что это даст?

— Специалисты Отдела Тайн смогли вытащить миссис Минтабл из прошлого. Она, конечно, всё равно потом умерла, но аберрации времени удалось остановить. Мы могли бы обратиться к Невыразимцам.

— А вы не думаете, что «поломка Дракона» просто постепенно исчерпала себя именно потому, что исчезла из этого мира её первопричина — миссис Минтабл?

— Вы хотите сказать… Если вас не будет — время само вернётся к обычному ходу и перестанет тасовать вероятности?

— Да.

— И вы так спокойно об этом говорите? А школа? А миссис Макдональд? А мы?..

— Ну, школа тысячу лет стоит, что ей сделается. У людей — свои судьбы, и они просто пойдут тем путём, который так или иначе прошли бы — без меня.

«Видения исчезнут, погребальный костёр во снах станет просто памятью о недавних событиях, а не знаком будущего…

Мэри.

Мэри кто-то тоже видел в своих вероятностных снах?

Она жива там, в той, несостоявшейся пока реальности?»

Мисс Грейнджер вскакивает со стула. Протягивает мне рукопись.

— А это? Исчезнет?

— Возможно. Или будет написано немного позже — другим почерком. Слагхорна, скажем, или Стичкомба-младшего. Вы ведь не оставите идеи о возвращении своим родителям полноценной памяти с помощью зелья, а значит, так или иначе обратитесь к другому специалисту.

— Чушь! Вы это уже сделали, профессор! И основу добыли, и анализ провели, и поняли, что дальше надо! К чёрту Моржа вместе с его знаменитым учеником, младшим Стичкомбом! Это ваше открытие. И… вам же хочется самому довести дело до конца!

— Снимите защиту, мисс Грейнджер. Мне возиться неохота. С минуты на минуту здесь будет старший целитель.

«Хочется!

Умеешь ты задеть в душе учёного нужную струну, девочка!»

Она снова вынимает палочку. Драккл побери, сколько раз говорить — волшебной палочке не место в заднем кармане маггловских денимовых брючек!

— Solitudo completa!!!

Кончик полированной виноградной лозы упирается в центр верхнего пергаментного листа. Кажется, я целое мгновение вижу, как тонко вибрирует под светлым извитым деревом сухая драконья жила. А потом...

Вспышка флуоресцентно-синего света режет глаза. Тугой гул забивает уши. Стопка листов в гибкой девичьей руке сама собой свивается в плотный, компактный свиток, стремительно уменьшается, чернеет. Вокруг свитка воздвигается холодный полупрозрачный куб цвета раух-топаза.

— Лихо!

— Абсолютная изоляция! — Подбросив на ладони крохотный, не больше вставки для кольца или кулона, блестящий камешек, мисс Грейнджер опускает его в нелепый ридикюльчик с местами осыпавшимся бисерным орнаментом. — У профессора Квирелла подцепила ещё во втором классе. Этим способом маги-археологи пакуют добытые при раскопках предметы, чтобы точно до музея доехали. Я думала, вы знаете.

— Теперь знаю. Это у вас модифицированное заклинание Redusolitudo, которым некоторые ювелиры уменьшают и помещают в украшения живые цветы.

«Последний опыт применения мной Redusolitudo — изготовление подарка на свадьбу, на которую меня никто и не подумал пригласить…

Где теперь цветёт та живая роза, навсегда застывшая в осколке горного хрусталя?

Под землёй, на глубине шести с половиной футов, на тихом погосте Годриковой Лощины? Или все ещё в развалинах детской?

Я думал, ты ждёшь меня за гранью, Лили. А ты толкнула первого же подходящего мальчишку прикрыть меня собой».

— Да. В основе — Redusolitudo, но усиленное и обеспечивающее полную защиту от внешних воздействий, в том числе от времени. Когда при раскопках археологи находят чьи-нибудь мощи, тело в гробу может в первые минуты выглядеть точно так же, как человек в момент кончины. Но после вскрытия могильника при контакте с воздухом начинается стремительное разложение, теряется масса научной информации. А так мощи остаются в первозданном виде, да и транспортировать удобно. Потом, в музейной лаборатории, расколдуют — и всё.

— Надеюсь, вы знаете и как расколдовать.

— Поможете, если что? Это же ваше…

— И не подумаю. У меня второй экземпляр остался.

Невидимые бастионы защиты с тихим шелестом осыпаются. Воздух в палате перестаёт звенеть и давить на уши.

Я распахиваю окно и жадно вдыхаю влажный майский ветер.

— Мне, пожалуй, пора. Буду ждать вашей совы, профессор. Как сможете встретиться для работы — сразу дайте знать, пожалуйста.

— До свидания, мисс Грейнджер.