Черное сердце (гет)

Я стояла на вершине башни.

Ледяные ветра дули со всех сторон, почти сбивая меня с ног. Крупные снежинки неслись по воздуху и кружились в неистовом танце.

Холод впивался кинжалами в открытые части лица.

Возможно, это выход.

Выход из этой затянувшейся иллюзии — шаг в пустоту.

Когда во сне переживаешь падение, то сразу просыпаешься — с выдохом, с дико бьющимся сердцем. Так организм проверяет, живо ли сознание.

Шаг в пустоту — и пробуждение.

Ведь всё вокруг — лишь сон.

Не может быть, просто не может быть, чтобы эти снежные холмы, этот каменный замок, эти неулыбчивые люди, говорящие так странно, чтобы этот совершенно новый и незнакомый мне мир — чтобы всё это было не сном.

Мой мир — неоновый, захлёбывающийся кровью и давящийся роботами, с триллионерами, управляющими выбранными народом властями как марионетками. С искусственным интеллектом, сумевшим захватить его и заставить пылать.

Мой мир никогда не был идеальным, но он — мой дом.

Он реален. Он не сон.

Я больше не плакала.

Сердце молчало.

Голова была пустой. В ней осталась лишь одна мысль, одна навязчивая идея: проснись, проснись, проснись.

Я с видимым усилием подняла ногу на парапет и подтянулась. Слабые руки в двух толстых варежках вцепились в скованные льдом камни.

Секунда — и сердце, только что казавшееся неживым, забилось иступлённо в грудной клетке.

Я охнула — пальцы проскользнули, коленка поехала по льду парапета.

И рухнула на пол башни.

Я заплакала.

Не только из-за моей неловкости или страха.

Лёжа на спине, я смотрела сквозь мутное стекло на мутное чужое небо и плакала, потому что слишком хотела проснуться и слишком не хотела умирать.

* * *

— Война? — сорвался с моих губ не то всхлип, не то сдавленный крик.

Король Южных Земель решил дать западникам последний решительный бой. Магия была на его стороне: вместо обычного живого человека правил отныне Югом живой вулкан.

Много ли подобных шансов выпадало южанам, измученным изнурительной обороной?

Я всё понимала, но не готова была это принять.

Порой мне казалось, что война — это сущность человека. Что большую часть его жизни определяет именно борьба. Борьба за внимание, борьба за повышение, борьба за деньги, борьба за самую свежую модель умных линз, борьба за сердце другого.

Вечная борьба.

А мой мир... Мой дом... Мой дом и вовсе заставил меня привыкнуть к тому, что война вечна и всегда стоит за твоей спиной.

Конечно, мир и прежде был беспокойным.

Бурное развитие виртуальных технологий, почти полностью вышедших из-под контроля властей и корпораций, поначалу казалось всем спасением. С упоением люди покупали дорогое оборудование, чтобы убегать от реальности — с её ростом цен на продукты, вспышками пандемий, локальными конфликтами и природными катастрофами — в волшебные миры, наполненные чудесами, приключениями и красотами.

Мои родители еще помнили годы, когда все рисовали с помощью программ пока только самое сокровенное, когда фотографировались и снимались с фильтрами, менявшими внешность до неузнаваемости, переводили шутки со своего языка на все языки планеты.

При мне люди настраивали очки и линзы так, чтобы окружающие видели их через свои уже идеальными — фильтр передавался автоматически на все устройства поблизости. В ушах у многих — специальная машинка для перевода речи с одного языка на другой. Такая функция была и у очков. Машинный перевод не был идеальным, плюс вся техника так или иначе следила за своими носителями — поэтому родители и отправили меня учить иностранные языки. Престижно (я едва попала на курс по конкурсу, оказавшись на последней строчке), достойно в плане оплаты. Мешало мне погрузиться с головой в виртуал.

Мир танцевал в экстазе с новыми технологиями, влюбившись в них без остатка, безумно, ненормально.

Мир бурлил, пенился, иногда выкипал, но всё же держался в рамках — берегах, укреплённых договорами, организациями и здравым смыслом отдельных людей, не совсем ещё продавшихся технологиям и корпорациям.

Но однажды, однажды вода вспыхнула — оказалось, что и не вода это была вовсе, а горючее — бензин, который загорелся в одночасье. Искру выпустили дипфейки, вероятно перегревшись от собственной важности и значительности.

Моя страна не была в эпицентре событий, но и ей, в своё время хлебнувшей горя сполна, досталось. В старинных фильмах я видела, как персонажи сжигали письма, написанные чернилами на жёлтом пергаменте, бросая те в камин: края их чернели, сжимались, рассыпались в прах, и огонь охватывал всё больше и больше, уничтожал всё больше и больше слов, терявших с каждым мгновением остатки смысла. Моя страна пока держалась, но её приграничье уже почернело от копоти и ржавчины.

Мир плясал слишком долго и разбил ноги в кровь. Он посмотрел на того, с кем был в паре, и увидел, что за маской идеала скрывается жуткое уродливое лицо. И протрезвел, и вспомнил о своей сущности.

И схватился за меч.

Как и все, кто искренне считает себя тем, кто не может измениться, мир вернулся к старым путям. В конце концов, слишком долго в мире не было мировой войны.

А уж войны, развязанной из-за высоких технологий и их последствий, и вовсе не было никогда.

Но слишком долго люди вели свою вечную борьбу на просторах магических земель, сражаясь с троллями, рыцарями и колдунами.

Реальность и нереальность — всё перемешалось в их головах, скованных очками, шлемами и встроенными проекторами.

Экзоскелеты так походили на латы. А лазеры! Это же будто охваченные огнём мечи! А популярная в боях технология, благодаря которой из-за звука из небольшого аппарата у людей начинает течь кровь из ушей и глаз и они падают в обморок? Это же магия в чистом виде!

Поэтому эта мировая война в корне отличалась от прежних войн прежнего мира. И дело вовсе не в новых видах вооружений.

Жуткие вещи происходили порой не со зла, а просто так. Многие бились не за идеи, не за свободу, а просто так. Толпы людей разных народов шли в наёмники других стран.

Для многих, всю юность проведших в играх и выдуманных вселенных, оказалось не так-то просто отделить реальность от воображения.

Какой большой шаг проделало человечество от смешных дипфейков к крови. Какой большой и какой маленький одновременно!..

Я видела всё это и понимала не потому, что обладала каким-то провидческим умом или была частью антитехнологического движения. Я слишком мало времени проводила в виртуале и слишком много смотрела старое кино под влиянием своих родителей.

Для меня война не была игрой.

Как не была игрой она и для моей сестры.

Страх сжирал нас обеих, но её он заставлял двигаться вперёд и бороться. Она вела свою войну — против боли, против голода, против слёз испачканных в копоти детей.

Меня же этот страх губил. Я захлёбывалась в нём и тонула. Неужели человек, когда не борется, обречён найти свой конец быстрее?..

— Война?.. — повторила я.

— Она идёт так давно, моя Асса, что никто и не помнит её начало. Пора положить ей конец.

На причудливом огненном лице южного короля застыла маска решительности. Я плясала с ним, но всё ещё не знала до конца: что же прячется на самом деле под ней? Пожалуй, время это узнать.

— Я отдал приказ. Если наш план убийства Короля-Старика сработает, то всё закончится ещё быстрее.

Наш план?..

— Помнишь, Асса, ты говорила про орехи? — на его губах появилась мягкая улыбка.

* * *

Король-старик умер внезапной смертью. О нём никто более не вспоминал. Армия Запада возглавлена каким-то его родственником, которому до того момента правитель боялся дать и капельку власти. Армия Запада пошла войной на Юг.

* * *

Я слушала музыку. Она лилась мне в уши, захватывая каждую клеточку моего тела. Голова кружилась, и передо мной вставало его лицо.

Я плакала, тихо, неспешно, надеясь, что с каждой слезой из меня вытечет эта бесполезная любовь. Как с потом выходит тяжёлая болезнь.

Эта любовь — яд, который идёт по моим венам, отравляя жизнь.

Зачем мне это?

Что мне это даёт?

Почему вроде обидно и больно, а вроде — совершенно всё равно?

Вроде душа сухая, она не может полюбить, а вроде... Может, она просто любит саму возможность любить, саму возможность почувствовать такое незнакомое неясное чувство к другому?

Кто знает.

Какая глупость, глупость, которую я почему-то не могу контролировать до конца, не могу победить до конца.

Я была всегда уверена, что война — сущность каждого человека, но меня это не затронуло. Нет, меня это тоже определённо затронуло. Я тоже веду борьбу, только борьбу с собственным сердцем, постоянно проигрывая бой за боем.

* * *

- Нам больше не нужно будет умирать. Больше ни одна женщина Юга не услышит вести о смерти сына, брата, мужа или отца и не возьмёт в руки меч, чтобы занять его место. Больше не будет проливаться южная кровь. Магия пришла в наши земли.

Солдаты неистовствовали. Они вскидывали вверх руки с кинжалами и трясли саблями, вторя своему королю шёпотом, почти беззвучно. Свет луны отражался на стали.

- Магия пришла в наши земли.

- Магия пришла в наши земли.

- Магия пришла в наши земли.

Я стояла рядом с королём и чувствовала, как смертельный ужас захватил всё моё существо. Я онемела, мои конечности лишились жизни, и я не могла пошевелиться или сделать полноценный вдох.

Король повернулся ко мне. Его ненормальные нечеловеческие глаза горели огнём.

— Прости меня, Асса, — едва слышно произнёс он и поцеловал меня.

Затем он сделал несколько шагов вперёд, к долине, где разместилась в палатках западная армия. Он опустился на землю и положил ладони на траву.

Мою голову прострелила дикая боль, виски словно сжало каменными клешнями, но от страха я не могла издать ни звука.

Трава вспыхнула как солома, и тоненькая струйка огня побежала вперёд. Она исчезла за вершиной холма, и несколько минут все просто стояли в тишине.

Вдруг мир приобрёл краски — краски золота и крови. Вся долина озарилась огнём. Будто сквозь вату я услышала крики.

Чернильное небо побледнело, мелкие искорки поднялись высоко, зашумело, затрещало, заклокотало пламя. Я почти ослепла от боли.

Отряд Южных Земель подошёл ближе к краю обрыва, вытащил луки и приготовил стрелы.

Король всё ещё был на земле, посылая и посылая волны огня. Мы не видели его лица, но услышали наконец его голос.

- Огонь!

Зазвенела тетива, и стрелы понеслись вниз, в долину.

Я ощутила, как с головой меня накрывает тьма.

* * *

Одиночество вполне реально.

Это человек, пустой человек, как чёрная тень, поглощающая весь свет, которая ходит за тобой, дышит в затылок, следит за тем, как ты пытаешься заснуть.

Это твой друг, твой партнёр, твой самый близкий человек.

В любой момент он может показать тебе счастье: подарить воспоминания о том времени, когда у тебя были рядом родные, были рядом друзья. Тебе будет хорошо, но тут же станет очень больно, потому что за каждый такой показ ты платишь тем, что сразу после он выходит прямо перед тобой и закрывает тебе глаза своими пустыми руками.

И ты остаёшься с ним один на один.

Одиночество — это твой насильник, твой палач, твой единственный близкий человек.

Ты можешь улыбаться, можешь смеяться, можешь делать вид, что всё хорошо. Что всё нормально.

А можешь сдаться.

Как сдалась я.

* * *

Занимался рассвет.

Растения, превратившиеся в прах. Деревья, похожие на чёрные копья, воткнутые в серую от пепла почву. Палатки и телеги, превратившиеся в труху. И обугленные останки западной армии, сокрушённой огнём. И запах. Запах. Запах.

Тысячи сожжённых трупов.

Я закашлялась, и запах ударил в самый мозг, до последней его клеточки.

Я упала на землю задыхаясь.

Никто не решился подойти ко мне, чтобы помочь встать.

Я смотрела и не понимала, виновата ли я целиком в том, что произошло, или только косвенно? Что я могла сделать, чтобы этого не произошло?

Я могла выкинуть венец, могла спрятать его в самом дальнем уголке форта, могла перестать постоянно носить его с собой. Тогда бы я не провалилась в колодец, в страну таншей, с ним — и не впитала бы в себя его магию. И ничего этого не было бы.

Я могла бы убить себя. Вдруг это ослабило бы его морально? Я могла бы перерезать себе горло. Ничего этого не было бы.

Я могла бы его убить. Когда он со мной, он слаб, он безоружен. Я могла бы воткнуть нож ему в горло. Он бы умер, и ничего этого не было бы.

Я могла бы сделать всё это и сейчас. Все настолько увлечены открывшейся сценой, что я могла бы подойти к королю и подарить ему победный поцелуй и удар кинжала в самое сердце.

Я расплакалась.

Сопли и слёзы лились и лились, но никто даже не шелохнулся. Меня вырвало.

Я с трудом встала, пошатываясь и путаясь в подоле платья, повернулась спиной к долине и самым быстрым шагом из возможных в данную минуту пошла в сторону кареты.

Я слаба, я ничего не могла и смогла бы сделать. Да и что я могу сделать с человеком, с существом, кто может силой мысли сжечь целый военный лагерь?

Я рыдая доползла до кареты и с грохотом захлопнула за собой её дверь. В сумраке кареты я наконец ничего не видела, надеясь, что картины долины исчезнут вслед за всеми, кто остался снаружи. Но этого не происходило.

Мне казалось, что я больше никогда не почувствую ни запаха еды, ни запаха цветов, не отмою грязные от земли и пепельной травы руки, не изгоню из головы образ сожжённой долины.

Я бы не назвала свою жизнь в Четырёх Землях счастливой или удачной. Да, конечно, в сравнении с рядовым северянином или южанином мне повезло. Но это не отменяет того, что всё моё существование здесь состоит из горестей, потерь и одиночества. Наверное, я чем-то заслужила такое. Но чем я могла заслужить прямое участие в массовом убийстве? Что я могла сделать такого страшного, что оправдало бы такое отношение ко мне судьбы? Неужели дело в моём мелком эгоизме и желании выжить в этом мире, которое и заставляло меня потворствовать магии, таскать с собой венец и бояться, что как только король узнает, что дело не во мне, он от меня избавится? Неужели дело в том, что я так сильно цепляюсь за свою жизнь, что забыла о жизнях других?

Карета двинулась с места.

На самом деле, думаю, мне в глубине души было плевать на всех: на западников, на южан. Намного проще было воспринимать всех вокруг жителей Четырёх Земель, лично мне незнакомых, как некие фигуры, далёкие и неясные, к которым я не испытываю ничего, кроме прохладного любопытства стороннего зрителя. Сторонние зрители могут пустить слезу, для того чтобы снять напряжение. Они плачут над собой и собственными проблемами, которые видят в шевелениях персонажей. Они были для меня именно что персонажами, а не живыми людьми.

В результате мой мир был крошечным, сжатым. Я словно выстроила вокруг себя высоченные толстые стены, за которыми надёжно спряталась от окружающих, боясь необходимости выйти за ворота крепости и оказаться посреди чистого поля, где переменчивые ветра сбивали с ног и где в любой момент кто угодно мог напасть.

Но ворота моей крепости раскрылись настежь, захлопнуть их обратно у меня не получалось. Я стояла на пороге, но выходить наружу… Нет, я не хотела этого делать.

Но сейчас меня выдернули и протащили через порог вперёд, воткнув крюк прямо в грудь, до мяса, до крови, до костей.

Смотри, смотри, смотри!

Моя глаза раскрылись.

В западниках и южанах я неожиданно увидела своих, тех, кого я оставила дома, кто в каждой из стран моего мира сейчас где-то далеко-далеко харкал кровью, полз в грязи и смотрел на других сквозь шлем экзоскелета.

В них я увидела людей. Людей с самыми противоречивыми чувствами и эмоциями.

Мне было стыдно, что прежде считала их NPC, страстно хотела изолировать их, на самом-то деле более живых, от себя...

При остановках, под крики и мольбы южан, прославляющих магию и короля, я быстро выходила из кареты, пряча лицо за лёгкой тканью, и уходила в покои, подготовленные хозяевами постоялых дворов.

Я не давала никому к себе прикоснуться. Я запиралась в комнатах и почти всё время проводила в воде, даже когда она остывала и становилась ледяной. Я лежала в ней, и холод сковывал моё тело. За окном все ночи напролёт южане пели песни и танцевали вокруг костров.

И каждый раз, как только я задумывалась о произошедшем, перед моими глазами вставал король. Мне бы забыть о нём, думать только о том, что я виновата, что ведь это и моя вина, мои грехи. Но он стоял передо мной и просто смотрел. И мне хотелось ударить его, заорать на него, визжать в его лицо, выбить из него ответ.

За что? За что он так со мной? И почему мне так больно от того, что как он поступил.

Почему мне так больно? Почему так тяжело, так мучительно, так плохо? Почему будто сердце разбилось на миллион крошечных осколков, а душа забилась в самый дальний уголок тела? Почему так тяжело дышать? Почему от ужаса трясёт? Трясёт не только от образа трупов, но и от мысли о нём?

Почему я чувствую это как предательство? Почему мне больно, что он меня предал? Почему мне не всё равно?

Почему меня это должно волновать?

Первые три остановки я плакала.

В последнюю я с головой нырнула в кадку, провела под водой столько времени, сколько могла, и поднялась уже без единой слезы.

После этого я переоделась и сказала страже, что хочу отделиться от процессии и уехать вперёд.

Рано утром, сразу после рассвета, когда южане наконец угомонились, я вышла наружу и в сопровождении стражников и служанок направилась к карете. От потухших костров шёл слабый дымок, солдаты сладко сопли, лёжа в обнимку с девушками среди пустых кувшинов и кубков.

Столица только просыпалась, когда я въехала в город, но на улицах уже готовились к триумфальному возвращению армии. Флажки и ленты свешивались из окон, всё сияло чистотой, во дворах виднелись праздничные, богато накрытые столы.

В форте все суетливо бегали, кто с тканями, кто с блюдами, кто с кувшинами.

Оказавшись в покоях, я выгнала служанок и сама содрала с себя слой за слоем одежду, выкинув её за дверь. Она, пусть и была другой, свежей, новой, всё ещё пахла.

Мне захотелось помыться. Попытаться снова отмыть этот запах, этот пепел, эту пыль с себя. Но кадка была пустой, а последнее, что я желала, — это взаимодействие с людьми.

На столике стоял таз, кувшин с водой и губка для умывания. Я тёрла губкой кожу до красноты. Кожа горела от чистоты, но мне всё ещё виделись на ней остатки пепла, въевшегося в неё.

Слёз не было, глаза жгла сухость, будто все слёзы, что были во мне сохранены на десятилетия, я выплакала за один раз.

Тогда я ещё не понимала, почему в моей беспокойной душе смешался ужас из-за пережитого и смертельная обида на южного короля.

* * *

Тяжёлые металлические латы пропали, и он остался в исподнем: шароварах и рубахе. Его слегка пошатывало: то ли от выпитого алкоголя, то ли от усталости; под глазами залегли тени.

Понимает ли он, что использовал меня? Мои «способности» — его оружие. Его брак на мне — часть плана, часть стратегии, которую тогда не увидели его сановники и двор. Не увидела и я, продолжая упорно носить с собой… носить с собой проклятый венец.

Он любит меня, он пошёл за мной в чужой мир магии, не пугаясь неизвестности. Он уничтожил магические блоки таншей, сжёг их, как сжёг западных солдат.

Да, я была уверена в том, что он любит меня, но разве от этого его расчёт становился менее холодным, чем мой собственный? Разве можно так поступить с человеком, которого любишь?

Я была жестока к нему, но никогда и не декларировала своё особенное чувство.

Наверное, это ответ судьбы. Моя расплата и моё наказание.

Я ведь молила когда-то, просила, умоляла, чтобы в моей жизни не было любви, потому что она несёт всегда боль. Возможно, поэтому вся любовь, что была в моей жизни, вся она — безответна.

Он использовал меня для спасения страны.

Как я использовала его — как защитника, как охранника, как спасителя от внешнего неизвестного мира.

Вот и всё.

Разбитое сердце шептало слова мести и отчаяния.

Если он любил меня, то зачем использовал?

Да, ради страны. Но это не отменяет вопроса.

Зачем? За что? Почему я так зла на него?

Они существуют? Они существовали, все эти тысячи солдат, сгинувших в его огне? Они кричали в моей голове, а король, прежде стоявший передо мной в моих мыслях, был сейчас вполне реален. Он стоял передо мной, а я не ударяла его. Не орала на него. Не визжала ему в лицо.

Я ненавидела его, но почему-то это было очень больно. Так больно, что я молчала.

Он чуть расставил руки в стороны, будто приглашая в свои объятия. Я сделала шаг, потом второй, затем третий.

Его поцелуй был лишён нежности.

Не теряя времени, он развязал тесёмки халата и стянул его с моих плеч. Следующими стали ленты, державшие мои волосы. Завившиеся в пучке локоны упали мне на спину и защекотали покрывшуюся ознобом кожу.

Одну руку он запустил в мои кудри, сжав ладонью основание шеи, а другой принялся ласкать меня, не отрываясь от моих губ.

С них срывались предательские стоны.

И весь ужас, всё горе и всё отвращение, что я испытывала в эти последние дни, всё с хлопком испарилось, и эти эмоции подавила, пылая, слепая и глухая ярость.

Я думала, что до этого было плохо. Но я ошибалась. В его объятиях, в его любви, в его страсти мне было... Мне было хорошо. Я была в безопасности. Крики солдат затихли за его жаром. Он закрыл их собой.

И осознание этого, осознание собственных чувств влетело мне в мозг. И я стала зла. Было так больно от этой ярости, ранившей меня изнутри миллионами пуль, ножей и осколков, и так хотелось сделать больно ему в ответ. Никогда до этого, даже в минуту самого глухого отчаяния, я не испытывала ничего подобного.

Я стала зла, невероятно зла, и я ответила на его поцелуй и ласки со свирепостью, даже большей, чем была у него.

Он застонал, и я резво подняла руки, расставив их в стороны. Он отпустил меня на мгновение, но только чтобы заново обхватить, приподнять и понести в сторону ложа.

В процессе перемещения я смогла отбрыкаться от него и встала прямо у края кровати. Всю силу воли, откуда-то взявшуюся у меня, я тратила на то, чтобы скрыть озноб.

Шаровары не без моей помощи уже почти сваливались с него, а пояс от них валялся где-то позади, вместе с моим многострадальным халатом.

Тишину спальни нарушало только его тяжёлое дыхание.

Я ненавидела то, что чувствовала.

Резкое движение — и его шаровары присоединились к остальной нашей одежде на полу. Я выпрямила спину и, глядя ему строго в лицо, искажённое страстью, указала пальцем на кровать. Заставить голос не дрожать я не могла.

Он повиновался. Лёжа на спине, приподнявшись на локтях, совершенно обнажённый, он казался беззащитнее, чем когда-либо. И тем более слабее, чем когда он нависал надо мной.

Я скрестила руки на груди.

— Асса, — несколько умоляющим тоном прохрипел он моё имя.

Человек, совсем недавно собственноручно заживо спаливший целый военный лагерь и сделавший меня соучастницей этого, лежал передо мной и был готов умолять.

Но я была слишком зла, чтобы тратить время на игры, и без лишних движений залезла на него. Он протянул руки и, впившись раскалёнными как кочерга сожжёнными пальцами в мои бёдра, направил меня, потихоньку опуская чуть ниже.

Этими руками он их всех и сжёг.

У меня дома, в моём мире, люди такими же руками жмут на кнопки, держатся ими за джойстики, нажимают на курки.

Я вспомнила, как моя сестра, в бытность свою волонтёром, попала под тяжёлый обстрел. Когда она вернулась, она почти не могла спать, а её руки мелко тряслись, хотя она старалась прятать их за спиной…

А сейчас эти руки... Разве так можно? Они могут больше никогда не касаться меня? Они могут больше никогда не отпускать меня?

Злоба захлестнула меня.

Что же делать, что же делать…

… спрятанный когда-то ножик вылетел из-под подушки за долю секунды и оказался у его горла. Я не могла даже понять, как и когда я это провернула, будто это был и не я, а кто-то другой. Я даже забыла об этом ножике, который, видимо, служанки оставляли на месте, меняя постель.

Он ничего делать не стал; так и лежал с тяжело вздымавшейся грудью, держа свои горячие руки на моих бёдрах. Его страшные глаза без зрачков смотрели на всё и ни на что одновременно.

— Никто не должен обладать такой силой, — прошептала я. — Дома люди, которые не могут остановиться, начинают мировые войны, лишь бы добиться своих целей. Но у них нет магии. А с ней тебя никто не остановит.

Он не шевелился. Только его пальцы чуть сильнее сжали мои бёдра.

— Где гарантия, что ты остановишься?

Он не моргал и молчал.

Рука чуть нажала на рукоятку, и на его шее выступили капельки крови.

— И почему… — мой голос задрожал. Главный вопрос, мучивший меня всё это время, вылетел до того, как я успела его до конца обдумать. — За что ты втянул меня в это? Зачем? За что?

Я виновата. Я виновата, что не стала даже предполагать, что он захочет сделать с властью над магией. Я виновата, что не придавала значению его способностям и не интересовалась, насколько опасны они стали.

Я виновата.

Но это не отнимает его вины.

Несмотря на всю свою любовь, он бросил меня в это пламя, что сожгло тысячи людей, чтобы оно горело ярче.

На что он ещё способен?..

Что же будет с нами дальше?..

Ярость сожгла всё дотла, и страх вгрыз свои острые зубы в остатки моей души.

Что я делаю?

Что же я наделала?..

— Если я такой монстр, почему ты до сих пор не перерезала мне горло? — спокойно сказал он.

Мои губы задрожали. Я поняла, что ещё чуть-чуть, и меня захлестнёт.

Я не могла это сделать. Просто не могла. Сколько бы не представляла в своей жизни, как смогла бы отомстить кому-либо за что-либо, в момент истины я опустила руки. И почему опустила!..

Я не видела его зрачков, но я помнила его прежние глаза — один чёрный, другой совсем светлый. Они умели когда-то смеяться. И в их взгляде можно было пропасть. Просто я не давала себе это сделать.

— Потому что я не монстр, — потому что слаба. Потому что не могу отнять жизнь даже у того, кто этого, казалось бы, достоин. Даже ради потенциального спасения других. Ради спасения своей совести. Я не могла.

Я слезла с короля, отшвырнув нож в угол комнаты, и отошла к маленькому зарешёченному окну.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Я вцепилась в каменный подоконник пальцами и уткнулась головой в решётку.

— Я король, и я должен думать в первую очередь о жизни своего народа. Запад никогда не жалел нас, сжигал наши деревни, наши поля, сеял смуту, убивал.

Вдох. Выдох. Было очень больно.

— Когда ты будешь мёртв, они отомстят. Ты сделал всё только ещё хуже, — сквозь зубы ответила я, чувствуя, как в груди зарождается крик, и пытаясь его сдержать. — Кто-то должен был остановиться. Теперь уже поздно.

Он король? Конечно, поэтому он так поступил. Он король, а я всего лишь одна его подданная. Одна из миллиона. Ведь душа одного человека не имеет цены, когда речь идёт о спасении целой страны.

И любовь тут не имеет никакого значения.

Так устроен мир.

Что этот, что тот.

Голову прострелило болью, прямо в правый висок.

— Прошу, оставьте меня, оставьте, — прошептала я.

— Асса, — из его голоса разом пропали лёд и спокойствие. — Асса, у тебя начинается припадок.

Я не понимала, где нахожусь. Лоб болел от чего-то ребристого, впившегося в кожу, а пальцы скрючило спазмом. Выдох. Выдох. Где вдох?

— Асса! — послышалось где-то в тумане.

В глазах потемнело, пальцы разжались, и больше я ничего не видела.