Черное сердце (гет)

Безответная любовь, скажу я вам, — самое отвратительное и мерзкое чувство, с которым можно только встретиться в этой жизни.

Ревность, злость, раздражение, зависть — много ли есть плохих чувств. Но в том-то и дело, что они плохие... Плохие сами по себе, изначально.

Любовь же задумывается как что-то светлое, что-то хорошее и радостное. Что-то, что должно приносить счастье, пусть и кратковременное, пусть и ценой боли.

Но безответная любовь — это пытка самая жестокая. Светлое чувство, которое теплится в твоей душе, начинает сжирать её изнутри. Сжирать по кусочку, откусывая её и не отдавая обратно.

Ты чувствуешь всё разом — и ревность, и злость, и раздражение, и зависть. Пустую ревность, ведь ревнуешь ты того, кому ты не нужен, к тому, кому ты завидуешь. И злоба, злоба наполняет искусанную душу, потому что один лишь вопрос крутится в голове.

Почему не я?

Что со мной не так?

За что?

Жажда без возможности её утолить, голод без возможности справиться с ним, вечное ощущение неудовлетворённости, неясности, непонимания.

Что он имел в виду? Почему он так сказал? А вдруг... А вдруг!..

Вопросы без ответов.

Жизнь без почвы под ногами.

То, что должно приносить свет, приносит лишь тьму.

Сумрак.

Туман.

В котором ты бродишь и ждёшь лишь спасения, когда твоё глупое сердце, израненное, наконец решит перестать быстрее биться ради другого, потеряв слишком много крови.

* * *

Надежда часто остаётся единственным источником спокойной жизни. Пусть её и считают уделом слабых, но она работает. Да, ты сидишь и ничего не делаешь, упиваясь надеждой и твердя про себя: всё образуется, всё точно образуется; однако порой это всё, что можно сделать. Порой наивная надежда намного реальнее и проще действий. А главное, эффективнее.

Но когда надежда из твоей жизни исчезает, как исчезают весной сугробы под весенними лучами, ты остаёшься ни с чем.

Ты оказываешься один на один с ревущим жаром опасного солнца, которое сжигает твою кожу, твою душу, оставляя лишь пепел. Ты превращаешься во что-то иное, не человека, нет, функцию.

Функция живёт дальше, больше она не думает, что всё образуется и всё точно будет хорошо. Функция ходит, дышит, даже смеётся, но живёт только здесь и сейчас. У функции не может быть будущего, потому что без надежды нет будущего.

* * *

Я слегла: тряслась под мехами и противно потела. Дрожь была такая сильная, что я боялась прикусить язык. Липкая густая слюна никак не желала глотаться, и мне приходилось выплёвывать её в деревянную плошку, а в горле словно бы застрял твёрдый шарик.

Глаза не желали закрываться до конца, и то и дело правое веко пускалось в залихватский пляс. Голоса постоянно болела.

Как глупо. Как героиня дешёвого романа. Видимо, меня после выхода из подземного мира захватило разом всё — и акклиматизация, и внешние болезни, и пережитый стресс.

Я не могла больше рисовать схемы у себя в голове, строить планы на будущее, я проиграла в игру, и понятия не имела, каким будет следующий раунд. Глухие отчаяние поселилось в охваченном припадками сердце.

Мне было жарко, так жарко, словно я пылала изнутри. Можно было только догадываться о температуре, но она явно была около 40.

Если бы я выкинула венец, как только узнала о его силе, может, он бы не смог убить всех тех людей?.. Может, они остались бы живы, и началась бы битва между ними и южанами, честная, кровавая битва. В ней мог бы погибнуть и он. В ней могли бы сгореть и Запад, и Юг одновременно.

Сны были не лучше.

Мне снилось много мёртвых. Мне снилось, как я оставалась одна в темноте, я кричала, но меня никто не слышал.

Лица моих родных плавали в моей памяти, как слабое отражение в мутной воде, черты сгладились, всё приобрело серый цвет. Краски стёрлись, звуки, запахи, я не могла вспомнить деталей, голоса…

Мир вокруг потерял жизнь, и всё казалось ненастоящим, каким-то кошмаром, невозможно было проснуться, невозможно было растолкать себя и заставить проснуться...

Я скатилась с шёлковой простыни на пол, поднялась и, качаясь как пьяная, поплелась к небольшому столику, на котором стоял остывший ужин. Там, на столике, лежал нож; его блеск отвлёк меня, и я не могла оторвать глаз от него.

Вспомнилось, как одно время у меня было предположение, что только смерть может освободить от этого мрачного мира и вернуть домой. Но я слишком любила жизнь, и в итоге оно забылось за суетой дней в замке Белых Холмов.

Блестящее лезвие, похожее на тонкий осколок зеркала, бросало огненные зайчики на тёмный потолок, а грубая ручка была так удобна, не скользила... Такое острое лезвие...

Свобода, свобода и дом манили меня.

Я не ударила его... Но ведь в итоге дело не только и не столько в нём, сколько во мне...

Температура шептала ласково в ухо: это всё нереально...

Руку обожгло болью, я закричала и выронила ножик.

С пальцев капала кровь на каменный пол, а туман рассеивался, отзываясь острой болью. Я почти вывалилась из комнаты, сжимая окровавленную руку.

Стражники снаружи подняли страшный крик.

Около недели меня держали в комнате, постоянно следя за мной. Всегда в помещении находилась служанка. Больше никаких ножей на подносах не было, еду приносили уже разрезанной на мелкие кусочки.

Я немного пришла в себя: болезнь стала отступать, но голова всё ещё болела, а глаза плохо подчинялись.

Но главное, что физическая боль и реальный страх смерти влетели в меня как пуля, которая несла с собой здравомыслие.

Я наконец начала думать.

Думать усиленно, ожесточённо. Больше ставить эксперименты над собой я не хотела, хватило одного раза: рана всё ещё ныла и сочилась. Моя главная цель сейчас — обеспечить себе возможность дожить до своего возвращения.

Но как?..

Ведь король...

Король, должно быть, меня больше не любит...

Я смотрела в пустоту. Я вспоминала его, своего старого друга. Я была на него зла. С чего-то. Он не был ни в чём виноват, но я была зла на него. Я завязла в чувствах и эмоциях, погрязла в фантазиях. Мне было удобно думать, что я влюблена в него. Эта любовь приносила мне боль, но боль мягкую, слабую, как я теперь понимала, удобную боль. Мне было удобно любить парня, который любил не меня. Удобно страдать и ничего не делать, потому что он был занят. Удобно было прятаться, удобно было делать вид, что я просто его подруга. Но я злилась не только на себя. Понимал ли он или нет, что происходит, но он не должен был быть мне другом. Не должен был быть рядом. Не должен был касаться, звать в рестораны, гулять со мной. Зачем он это делал? Для чего? Из доброты? В пекло южного короля эту доброту!

Он делал мне удобно.

Южный король был неудобен.

Он делал всё, что можно было сделать, чтобы меня выбить из колеи. Его прямой взгляд, его уверенность, его понимание, что он хочет. Его мужественность, сила — я его опасалась. Всегда опасалась, будто нутром чувствуя, что не потяну. Что будет страшно, жарко, даже горячо, нелегко, непросто, больно. Боль будет настоящая, кровавая. От которой едва дышится. Никакого удобства, просто сразу бегом — вниз, со скалы, в самую пропасть.

И пропасть в этой лаве, сгинуть.

Сколько я думала, что любить больно. Думала на основании своего опыта. Думала, что мне больно. Но мне не было больно, потому что по-настоящему я и не любила.

Да, не любила.

До попадания из своего мира в этот.

Ужас за свою жизнь, ужас от произошедшего по моей вине, ужас от ощущения того, что король больше меня не любит... Ужас от понимания себя и своих новых чувств.

Где-то в глубине живота зияла пустота, страшная, острая, до свиста в ушах, до головокружения — в этой пустоте затаился страх.

Страх, что южный король больше меня не любит. Что человек, которого я считала монстром и спасителям одновременно, забыл про меня.

Всю свою юность я была постоянно не уверена в себе. Я считала себя страшной (уродливые коленки, огромный картошкообразный нос, разные по форме глаза, дряблый живот и т.д.). Я считала себя невезучей. Я считала себя лохом. Я считала себя несмешной (вот это, пожалуй, было правдой). Школа, университет — нигде я не пользовалась популярностью, нигде не была к месту. Я казалась себе, как все подростки считают, уникальной и неповторимой, не такой, другой. Конечно, это было не так. И это была простая защитная реакция на понимание, глубоко спрятанное в душе, что я просто не могла подстроиться, стеснялась и мучилась своими комплексами слишком сильно, чтобы исправить ситуацию. Я не была более страшной, чем некоторые. Я не была более невезучей, чем многие. Я не была таким уж лохом. С юмором было не очень, но это тоже несмертельно. Шутки я воспринимала, в конце концов!

Но год за годом я под влиянием буллинга и самокопаний (ведь буллинг должен чем-то быть вызван, не может быть, чтобы виноваты были они, а не то, что это моя вина, что я жертва, они сторонние, они же объективны, они не моя семья) шаг за шагом нивелировала себя как человека, как девушку. Я же страшная, ужасная, просто кошмарная.

Наверное, поэтому влюбилась в того, кто был добр и дружелюбен. Наконец-то кто-то не считал будто бы меня такой отвратительной. Поэтому так боролась сейчас, отказывалась признаться самой себе, что посмела дать слабину. Что посмела... Влюбиться?.. Что это? Что происходит?

И в кого... Человека страшного, невозможной, невероятной, нечеловеческой силы. Которому вольно или невольно помогла стать ещё мощнее. Которого, возможно, превратила в чудовище...

Стражники снаружи навели меня на мысль, что мне грозит наказание за моё поведение. Хотя все слуги по-прежнему обращались ко мне, как к королеве.

Он прячет случившееся? На меня ведь было покушение, можно подумать, что в ослабленном состоянии я могу быть лёгкой добычей... Но вдруг...

Как же быть?

Я без остановки думала.

Нет, не надо думать о любви, это совершенно бессмысленная затея. Бестолковая, ненужная и бесполезная.

Так. Что у нас по планам?

Претвориться сумасшедшей? Тем более, я не так далеко ушла от безумия. Тогда меня запрут где-нибудь, но трогать по идее не будут.

Может, сбежать?.. Но как?

Может, поговорить с королём?.. Сказать, что хочу домой, попросить меня отпустить. Я не буду больше тревожить никого. Может, уплыву из Четырёх Земель.

Вы больше меня не увидите, ваше величество, больше никогда в вашей жизни...

Как я боялась вновь увидеть его. И как этого хотела...

— Ваше величество, — новая служанка вошла в покои с большим тазом воды, чтобы меня умыть.

— Сколько я здесь уже? Сколько болею? — севшим голосом спросила я её.

— Около трёх недель, ваше величество, — присела служанка.

Три недели…

— Я хотела бы увидеть короля, — прохрипела я. — Немедленно.

Служанки засуетились, но ни одна из них не побежала наружу, чтобы предупредить охранников. Слово королевы было для них превыше всего.

Они шустро переодели меня, чуть трясущуюся то ли от усталости, то ли от предвкушения встречи, то ли от ужаса.

Пошатываясь, я вышла из покоев под руку со служанкой. Удивительно, но никто не задал мне ни единого вопроса. Почему? Ведь король может быть не на месте...

Хотя теперь все его враги мертвы... Чем ему заниматься?

Я шла медленно, ощущая под ногами лишь хлипкую доску тонюсенького моста. Шла вперёд в полной тишине, стоявшей как вокруг меня, так и внутри меня. От перенапряжения я не могла думать. Я только следила за своим шагом, чтобы случайно не упасть с этого воображаемого моста.

Он был в своём обычном кабинете. В обычной одежде, без лат, без защиты.

Нас оставили вдвоём. Я стояла молча, опустив глаза на проклятущий пол. Когда-то здесь он сообщил мне, что берёт меня в жёны.

Он вышел из-за стола и встал наротив.

И заговорил первым.

— Ты хотела меня убить. Пусть мгновение, но в твоих глазах я увидел это желание. Эту злобу. Я не знал, как поступить. Король должен избавляться от всего, что ему угрожает, — эти слова были так холодны, а весь его вид так далёк...

Это конец.

— Вы говорили мне как-то, что никогда не сделаете мне больно… — нашла я в себе силы произнести короткую фразу.

В его лице проскользнуло что-то животное.

— Тогда же я говорил, как помню, что не могу жить без тебя. Я не врал, — холод из голоса испарился. Тон стал ниже и глубже. — Асса, я не смогу дышать в мире, где тебя нет. Я начну задыхаться и от боли сожгу его дотла, — он не сделал ни шага в мою сторону, но я видела, как он сжимает и разжимает чуть искрившиеся кулаки. — Ты спрашивала, есть ли гарантия, что я остановлюсь. Без тебя её точно нет.

Страх, сжиравший меня живьём столь долго, показал мне острые зубы и зарычал, постепенно уползая в тень.

В памяти всплыл образ костров до небес и пепельного леса — он не преувеличивал. Он готов был сжечь подземье.

После таких слов не бросают на казнь. Хотя бы меня оставят в живых, это теперь было ясно.

Мне стало резко жарко и тут же мучительно холодно. По спине пробежала струйка пота.

Я чуть приблизилась к нему и неотрывно осмотрела его лицо, загорелое, мужественное, с явными признаками упрямого, несгибаемого и волевого характера. Его удивительные глаза без зрачков смотрели в пустоту, но я чувствовала, что их фокус был на мне, и я с невиданной для себя твёрдостью выдержала его взгляд. В них я видела много, но ничего, что походило бы на мстительность или ненависть.

— Асса… — прошептал он, и из-под его сжатых пальцев вырвались язычки пламени.

Он был зол или нет? Он любил меня настолько сильно, что не мог убить даже за откровенное преступление. Но темница всё ещё оставалась рабочим вариантом.

Мне нужно было действовать.

Мой дом, такой туманный, неявный, неблизкий, улыбнулся мне: что хотела бы для меня мама, что хотел бы отец, любивший мать и нас с сестрой, что сказала бы сестра, что…

Уайтхилл мёртв. Мой дом слишком далёк от меня. Что мне сделать, чтобы вернуться туда? Как быть?

Как быть, что я здесь и он здесь, а они там?

Мы здесь, а они там.

Мой разум барахлил: спасение от гибели что-то сбило в нём, поломало какую-то деталь, какую-то маленькую шестерёнку, о важности которой для всего механизма я прежде и не догадывалась.

Мой следующий шаг был нетвёрд. Наверное, слишком нетвёрд, потому что король наконец сдвинулся с места и в мгновение ока оказался рядом со мной, готовый подхватить меня при падении.

— Я король, и если бы мог приказать тебе полюбить меня, я бы это сделал. Но я… Я просто прошу тебя, Асса, — он разжал кулак и осторожно поднял мою голову за подбородок, — Асса, никогда не пытайся… не пытайся убить себя.

Я округлила глаза. За всеми переживаниями и болезнями я совсем забыла про жалкую свою попытку исчезнуть из этого мира огня и пепла.

— Тебе не жаль меня, я знаю, но пожалей этот мир, — тихо добавил король.

Я всё же прощена? Мой кинжал у его горла, мои злые слова, моё несогласие с ним — это всё откровенная измена. И он закрыл на это всё глаза?..

Ведь я действительно хотела его убить. Это было короткое помешательство, безумие, хотя его обоснование всё ещё казалось рациональным и каким-то правильным. Праведным почти что. Это могло бы стать моим искуплением.

Но всё же мои действия могли считаться за покушение.

Он наклонил голову и замер, почти коснувшись губами моих губ. От него привычно шёл жар. Первое время меня это так пугало: словно он постоянно страдал от лихорадки.

— Я понимаю, что ты чувствуешь.

Мои губы дрогнули.

— Но это моё решение. Их смерть — моя ноша, не твоя. Ненавидь меня, презирай, но не бери на себя страдания всего западного народа.

Он провёл сгибом указательного пальца по моей нижней губе.

— Асса, я так… Я так безумно соскучился по тебе, — сказал он, будучи в мгновении от поцелуя.

Удивительно, но я не была готова сейчас к этому. Злоба, что пылала когда-то в моей груди, исчезла. Только что кусавший и рвавший меня изнутри страх куда-то пропал. В моей душе ничего не осталось, одна пустота, заполненная сумрачными образами семьи и дома. Всё было выжжено, как то поле. Остался один пепел.

Если бы он закрыл сейчас меня от мира, ветер бы всё унес, весь этот пепел развеял бы.

Я всё ещё была функцией. Моя сущность не готова была принять на себя столько, слишком много страха, слишком много боли, много ярости, слишком мало надежды и света. С той поры, как дома началась большая война, я не знала покоя. Оказавшись здесь, в Четырёх Землях, я забыла о том, что в моей жизни он вообще когда-то был.

Припадок, вялая попытка наложить на себя руки, осознание неизбежного конца — это стало последней каплей.

Сейчас мне нужна была эмоциональная связь, а не физическая. И это был вопрос жизни и смерти.

— Я просто так скучаю по дому... Так хочу домой, — прошептала я, глотая редкие крупные солёные слёзы, катившиеся по щекам прямо в рот. Я даже не заметила, как начала плакать. Я убрала руку короля с моего подбородка и просто прижалась к его груди.

Мне было очень-очень одиноко посреди этого пепла в душе.

Я слышала быстрый тяжёлый стук сердца и медленное дыхание. И было жарко. У него всегда был жар. Но сейчас он стал каким-то особенным: острым, даже болезненным.

Может, он тоже одинок посреди пепла, оставленного его магией?

Мучается ли он осознанием, скольких людей сжёг заживо?

Как чувствовали себя, например, те, что запустили ядерный удар по мирным городам? Помогало ли то, что решение об ударе было не их, что это был просто приказ?

Что ощущают богатые бизнесмены, столько лет наживавшие себе сокровища бесконечным и неограниченным развитием технологий, которые погубили мир?

В моём мире на кнопки и курки не нажимают те, кто отдаёт приказы.

Король же Южных Земель сам принял решение и сам его привёл в исполнение.

Судья и палач в одном лице.

— Как вы справляетесь с этой ношей, ваше величество?

Он обнял меня за талию крепко-крепко. От него пахло морской солью и кожей.

— Я хотел переодеться в обычного горожанина, как прежде. Хотел посмотреть на них, побыть среди них. Но я пока не нашёл ткань достаточно красного цвета.

Что-то мне подсказывало, что он никому не говорил это. Возможно, даже самому себе. До этого момента.

— Можем сходить вместе, — предложила я. Пустота уютно потянулась и закивала мне одобрительно.

Я уже была одета как южная горожанка, в простое платье и простой тюрбан. Королю потребовалось минут десять, чтобы облачиться в более подходящий костюм. Выбранный мной тюрбан из кроваво-алой ткани он держал в руках всего несколько секунд, прежде чем закрепить его на голове.

Он надел повязку на чёрный глаз, закрепил на поясе кинжал в дешёвых ножнах и взял меня за руку. За ширмой оказалась потайная дверь, а за ней — потайной коридор. Мы спустились вниз и оказались в библиотеке.

Король повернулся ко мне и аккуратно закрыл нижнюю часть моего лица газовой тканью, отрезок которой был пришит к тюрбану как раз для такого случая.

Далее мы вышли из библиотеки и прошли через боковые ворота. Уже темнело, но стражники всё равно узнали своего правителя и низко поклонились. Никакого удивления в их лицах я не заметила.

Южная столица готовилась ко сну.

Торговцы распродавали оставшийся товар и шумно кричали в попытках привлечь к своим лавкам и лоткам внимание, дети сонно зевали и прижимались к своим родителям, боясь отстать от них, а городские коты уже свернулись ожидающе в клубочки, предвкушая вольготную ночную жизнь на пустых без людей улицах.

Крики чаек, запах моря, шум волн, доносившийся с набережной, топот ног по каменным мостовым — жизнь продолжалась.

Король, сейчас походивший на обычного молодого ослепшего южанина, сжал мои пальцы.

Он вёл меня вниз, прямо к побережью.

Мы встали у перегородки набережной; волны мягко и нежно переговаривались друг с другом, неспешно, лениво, и их разговор заглушал голос города.

— Мы живы, и мы дышим, — произнёс король. — Значит, это того стоило.

Я вздохнула полной грудью. Мне не хотелось спорить. Да, пожалуй, я жива и дышу. Возможно, этого недостаточно для меня, но это хорошая основа, чтобы по кирпичику отстраивать себя заново.

Неужели из осколков сердца вырастут побеги и свяжут их вновь в единое целое?

Может, и стоило дать слабину. Может, я, глупая, слабая и не умеющая любить, на самом деле умею любить? Просто по-своему... Может, надо перестать бояться. Да, сердце разбилось, но я всё ещё живая. Я живая и я дышу. Может, пора перестать бояться боли, бояться последствий, которые не наступили. Может, пора шагнуть в пропасть, не понимая, земля там или туман в иное измерение. Дать своему сердцу ожить? Разобьётся опять, и пусть. Срастётся снова.

Он оставил на моём запястье поцелуй.

— Наступит день, Асса, когда ты проснёшься от своего сна и поймёшь, что я могу быть твоим домом.

И, может, мы научимся жить дальше. Мы — здесь. Они — там.

Я — с сердцем, чёрным от печали. Он — с сердцем, чёрным от любви.