Smiles In The Mist (джен)

По обрывкам разговоров, отражавшихся глухими вибрациями в стекле, Лили постепенно поняла: Гарри отнесли в приют Святого Гвиддфарха.

Слова долетали до неё слегка искажённо, будто проходили сквозь толщу воды, но она упрямо собирала по крупицам всю мало-мальски ценную информацию.

Так она выяснила, что порт-ключ выбросил их в Лондоне, а значит, сейчас они очень далеко и от французского убежища и от родного Коукворта.

Лили была грани отчаянья после этого открытия, но успокаивала себя тем, что из всех случайных мест, где они могли очутиться, Лондон не так уж плох. По крайней мере, она легко понимает о чём говорят люди вокруг, даже сквозь своё испорченное радио внутри вредноскопа.

И даже здесь Северус обязательно их разыщет. Он не остановится. Он не из тех, кто легко сдаётся.

Лили почти видела его — напряжённого, молчаливого, упрямо идущего по следу.

Он найдёт Гарри.

А когда это случится… она придумает, как подать ему знак. Если к тому времени и вовсе сама не обнаружит способ выбраться из этой стеклянной тюрьмы.

Лили коснулась изогнутой стены. Та едва заметно отозвалась гулом.

Нужно было только понять правила.

Разумеется, то, что Гарри оказался среди магглов, тоже усложняло Северусу задачу. Но у этого была и хорошая сторона: в маггловском приюте им точно не встретятся Пожиратели. Да и какие угодно волшебники, которые смогли бы опознать и выдать Гарри тем, кто, наверняка, продолжает за ним охоту.

Пока она сама была ничем не способна ему помочь, это совершенно не примечательное укрытие обеспечивало им двоим хоть какую-то безопасность.

Лили закрыла глаза.

— Потерпи ещё немного, Гарри, — прошептала она. — Мы выдержим.

* * *

Дни шли. Лили уже больше не могла отрицать странности, происходящие с её телом.

Она не могла хорошо разглядеть своё отражение в стекле, но руки и ноги выглядели так же, как прежде. Одежда совсем не мялась и не пачкалась, на свитере лишь остались пятна, которые она посадила на рукав в день своей… своего заключения в порт-ключ.

Время как будто перестало быть над ней властно: Лили не испытывала ни голод, ни жажду, она не уставала и не хотела спать. Никакие обычные человеческие потребности её не беспокоили.

Учитывая, что она существовала внутри шара из волшебного стекла, это новое состояние помогало ей выживать. Но как же пугало, что когда она пыталась коснуться стеклянной поверхности, пальцы проходили сквозь неё и одновременно упирались.

Лили убедила себя, что всё наверняка можно объяснить магией. Скорее всего, эти чары нечто совершенно обыкновенное, и их даже изучали на дополнительных курсах у Флитвика. Вот Северус посмеётся, как только поймёт, что она забыла о таком пустяковом заклинании. Вытащит её наружу, а потом всё объяснит. Он всегда всему находит объяснение.

Ему так или иначе придётся это сделать, потому что надежда Лили выбраться из стеклянного плена самостоятельно быстро иссякла. Не то что бы у неё было много способов. Без палочки она не могла колдовать, а физически взаимодействовать со стеной не получалось. Ни ударить ногой, ни разбить кулаком. Лили могла атаковать преграду хоть круглыми сутками, ведь больше не выдыхалась и ей не было больно. Но это было совершенно бесполезно.

Чтобы не терзаться мрачными мыслями, Лили изучала и старалась запомнить, как выглядит мир изнутри вредноскопа. Со временем она начала различать то, что раньше казалось ей просто хаотичными вспышками света.

Когда вредноскоп висел на груди у Гарри, не спрятанный под одеждой, всё вокруг было почти привычно.

Комната проявлялась очертаниями: стены, потолок, узоры на занавесках, металлические прутья кроватки. Лица нянечек, их движения, складки на платьях — всё это было видно, хоть и слегка смягчённым, словно сквозь тончайшую дымку. А вокруг каждого человека переливался мягкий ореол.

У одних он был тёплым, золотистым и спокойным, как свет прикроватной лампы. У других — колючим, с неровными краями, будто искривлённым собственным раздражением. Когда кто-то сердился, ореол темнел, уплотнялся, и стекло шара откликалось лёгкой дрожью.

Лили наблюдала, постепенно выстраивая закономерности между колебаниями света и реакциями вредноскопа.

Большинство нянечек не обращали внимания на странный шарик на груди у ребёнка. Они поправляли распашонку, кормили Гарри, поднимали его на руки. Вредноскоп оставался на виду, и Лили могла легко вообразить, что и она тоже была в этой комнате.

Когда Гарри лежал в кроватке, удавалось даже рассмотреть часть его лица, кончик носа, щёки, а иногда и морщинку на лбу, когда он сердился или хныкал. Эти короткие мгновения она запоминала почти болезненно жадно.

Но была одна нянечка вечно хмурящая густые седые брови, которая всякий раз, как замечала вредноскоп, поджимала губы и убирала шарик Гарри за пазуху.

Тогда мир исчезал.

За стеклом темнело, привычные очертания растворялись, и вокруг воцарялась глухая тьма. Оставались лишь световые пятна, которые Лили назвала для себя аурами.

Стены, лица или мебель больше были не видны, но плотные пятна света, их перемещения, приближение и удаление составляли ткань новой реальности. Мир становился иным, хоть и лишённым чётких форм, но наполненным новыми деталями. Она видела, как свет одной нянечки движется между кроватками, в которых теплятся, то вспыхивая, то приглушаясь огоньки детей, как кто-то проходит мимо, оставляя после себя дрожащий след раздражения или усталости.

И вместе с аурами приходили другие сигналы — те, что улавливал сам вредноскоп. Лёгкие колебания пространства, едва различимые изменения фона, странные рябящие искажения, не связанные напрямую с людьми. Их ощущало уже не человеческое зрение, а магическое, больше всего напоминавшее обмен мыслеобразами, который ей удалось освоить благодаря Гарри и Севу.

В этом режиме Лили ощущала мир иначе, как поле напряжений и намерений.

Когда шарик возвращался на грудь Гарри и обычное зрение снова проявлялось, Лили ловила себя на том, что уже не пугается того, что скоро всё скроется обратно. Она научилась существовать в обоих состояниях, чередуя человеческое восприятие и магическое, как два разных способа видеть одну и ту же реальность. И с каждым разом она всё больше привыкала ко второму слою мира.

* * *

День начинался обыкновенно.

Вредноскоп висел на груди у Гарри, покачиваясь в такт его неловким движениям. Лили видела комнату ясно: белёсый зимний свет просачивался сквозь окно, на стене темнела старая гравюра в тяжёлой деревянной раме, а над кроваткой медленно вращались деревянные звёздочки и выцветшие фигурки животных, подвешенные на тонких нитях.

Гарри тянулся к ним обеими руками, сосредоточенно хмурясь. Его пальцы хватали воздух, иногда задевали игрушки, и те начинали лениво кружиться, отбрасывая мягкие тени на потолок.

И именно в эту спокойную, тихую секунду стекло загудело. Сначала едва заметно, словно кто-то слегка провёл пальцем по натянутой струне. Затем звук стал глубже, плотнее, а изогнутая поверхность шара завибрировала, как от землетрясения.

Лили насторожилась, пытаясь понять понять, отчего же встревожился вредноскоп.

Всё пространство внутри стекла вспыхнуло алым, поглощая очертания предметов и сливая ауры в единое бесформенное пятно. В ту же секунду раздался пронзительный свист.

Лили пошатнулась, звук прошёл сквозь неё, оглушил, разметал мысли, заставил дрожать каждую её клеточку. Она инстинктивно зажала уши, но это оказалось бессмысленно: свист рождался в самой структуре её нового мира.

Волна за волной он обрушивался на неё, а свет всё не гас, пульсируя новыми и новыми вспышками. Лили впервые по-настоящему запаниковала. Ей казалось, будто она не выдержит этого напряжения и рассыплется вместе со звенящими осколками стеклянного мира.

Но в одно мгновение всё закончилось.

Свет схлынул и следом свист оборвался так резко, что Лили на мгновение подумалось, что она просто потеряла слух.

Когда очертания мира вновь стали различимы, Гарри уже хныкал на руках у нянечки, прижатый к её груди.

Нянечка стояла бледная, глядя на обломки тяжёлой рамы и рассыпавшееся стекло в кроватке. Осколки поблёскивали на матрасе там, где секунду назад лежал ребёнок.

— Господь милосердный… — прошептала она и перекрестилась. — Это же прямо на него бы…

Она прижала мальчика крепче.

— Провидение, — выдохнула она. — Ангел-хранитель у тебя, малыш.

Несмотря на облегчение, что Гарри не пострадал, Лили ещё долго приходила в себя.

* * *

Существование в преображённом теле внутри вредноскопа постепенно стирало привычное ощущение времени: оно больше не делилось само на дни и ночи, а растягивалось в вязкую, бесконечную ленту, в которой события растворялись и теряли чёткость.

Но даже когда шар оказывался спрятан под слоями ткани, Лили старалась различать утро по мягким тёплым ореолам света и ночь по густой тьме, где оставались лишь редкие огоньки аур. Она упрямо держалась за эти признаки, чтобы хоть как-то отслеживать дни, проведённые взаперти, но, похоже, сбилась со счёта.

Сначала она ждала.

Ждала, что однажды дверь приюта распахнётся, и в проёме вспыхнет особенный свет — незнакомый другим, но мгновенно узнаваемый для неё. Она почувствует его раньше, чем увидит, и поймёт: Сев наконец пришёл за ними.

Но недели сменяли друг друга, и этого света не появлялось.

Иногда Лили злилась на него — за то, что он так и не сумел их найти. Иногда сходила с ума от тревоги, думая, что с Северусом могло случиться что-то непоправимое, потому что добровольно он никогда бы их не оставил.

Она пыталась восстановить в памяти ту ночь, которая резко перевернула их жизни, пытаясь вытащить из памяти хоть малейшую деталь, которая подсказала бы, жив ли он, в порядке ли. Она отчётливо помнила, как стояла среди обломков дома, в последней, отчаянной попытке заставить Волдеморта передумать. Как тот с каждым её словом всё сильнее расплывался в улыбке, словно находил это чем-то забавным. Как из его палочки вырвалось…

Дальше воспоминание обрывалось.

Всё заливало ослепляющим пламенем, и следующей картинкой в памяти было тёмное, беззвёздное небо над Кенсингтонским парком.

Иногда Лили ловила себя на мысли, что отдала бы всё за возможность отправить один-единственный Патронус. Незнание, неопределённость и одиночество превращались в тяжёлый, почти осязаемый груз, давящий сильнее, чем стеклянные стены, смыкавшиеся над её головой.

Как сейчас Северус? Что стало с Волдемортом? Закончилась ли война? Кто теперь у власти? Что вообще творится в волшебном мире?

Не имея ответов, Лили всё чаще уходила в воспоминания, перебирая их как единственное, что принадлежало ей безраздельно. Она возвращалась в прошлое: в безмятежные летние дни в Коукворте, к маминой домашней еде, которую сама Лили так и не научилась готовить — в отличие от безупречной хозяйки Петуньи. Затем мысленно переносилась в башню Гриффиндора, вспоминая, как они с Мэри и Джесс по ночам гадали на суженого и давились смехом, стараясь не разбудить соседок.

Иногда она оказывалась в своём любимом укромном уголке библиотеки, вдыхая знакомый запах старых книг и пыли. Иногда гуляла по улочкам Хогсмида — пила сливочное пиво, грызла яблоко в карамели и, смеясь, накручивала вязаный шарф на шею Севу, который упрямо не признавал ни шапок, ни варежек.

А потом приходило воспоминание об их первом неловком поцелуе — о том, как она, уверенная, что сердце вот-вот выскочит из груди, первой потянулась к нему.

Более свежие воспоминания приносили больше грусти, хотя когда-то были самыми счастливыми. Вот отец ведёт её к алтарю. Вот они вместе с Севом обустраивают лабораторию. Вот он задремал за книгой, и раскрытый том медленно сползает с его груди. А вот Сев, сосредоточенно нахмурившись, пытается магией собрать маггловскую кроватку для Гарри, — но на полу снова и снова оказываются лишние детали.

А вот Сев держит на руках их сына. Над Гарри склоняется Эйлин, и в ней больше почти невозможно узнать прежнюю холодную, сдержанную женщину.

Воспоминания были лоскутными, как будто в ткани прошлого не хватало целых кусков. Поэтому Лили бережно хранила те, что остались, снова и снова возвращаясь к самым дорогим.

И именно в такие моменты начали появляться провалы.

Сначала это было почти незаметно. Она теряла нить мысли, и гул внутри шара на секунду становился тише. Ауры тускнели, словно кто-то накрывал лампу плотной тканью.

Потом свет возвращался, а Лили списывала это на рассеянность.

Но постепенно паузы стали длиннее.

Мысли начинали растекаться, как чернила в воде. Образы теряли чёткость, расплывались, а вместе с ними расплывалась и она сама. Пространство становилось мягким, тёплым, почти ласковым.

Лили тянуло куда-то глубже, туда, где не нужно ждать, тревожиться, надеяться.

Она цеплялась за свет сына, за едва заметную пульсацию его присутствия, но однажды и этого оказалось недостаточно.

Сознание начало растворяться быстрее, чем прежде. Гул почти исчез. Имя Гарри ускользало. Она почувствовала, что ещё немного, и не сможет вернуться. В тот самый миг, когда её уже почти затянуло небытие, вредноскоп активировался. Пространство вспыхнуло, а затем раздался тот же противный, назойливый свист.

Лили рвануло обратно.

Сознание собрало себя, словно рассыпавшиеся осколки, и мир вновь стал чётким.

Она увидела, как Гарри, увлёкшись, тянется к горячей кружке. Нянечка обернулась на звук и успела отодвинуть её на середину стола. Нахмурившись, женщина настороженно покосилась на шарик.

Но и свист уже оборвался.

Лили застыла внутри шара, потрясённая что едва избежала бездны. В груди рождалось болезненное, но исцеляющие осознание.

Она не знала, что происходит в волшебном мире. Не знала, найдёт ли их Северус. Но здесь и сейчас у неё было одно: вредноскоп. И раз уж пока она была обречена оставаться взаперти волшебного артефакта, то ей нужно было научиться им управлять. Такая цель — почти невыполнимая, требующая долгого и кропотливого труда — должна была спасти её от небытия. И возможно, однажды помочь Гарри.

Впервые за долгие месяцы ожидания Лили перестала быть лишь наблюдателем в своём новом мире, наполнившись решимостью его возглавить.