Smiles In The Mist (джен)

После того случая Лили сосредоточилась на гуле внутри стекла. Она старалась уловить тот самый миг, когда ровная, спокойная вибрация начинала меняться и в ней появлялась первая напряжённая нота, предвещавшая свист. Если вредноскоп умел предупреждать об опасности, значит, в его работе существовал определённый ритм, закономерность, к которой можно было прикоснуться и, возможно, научиться направлять.

Без палочки войти в контакт с магией вредноскопа было куда сложнее, но у Лили впереди было всё время мира, чтобы научиться справляться собственными силами. Для этого она пыталась вспомнить всё, что когда-либо слышала о природе волшебства.

Оттолкнуться можно было хотя бы от простой мысли: намерение само по себе уже обладало силой, просто не оформленной в заклинание. Именно намерение, достаточно чёткое и устойчивое, воздействовало на магию, а слова или жесты были лишь удобной опорой, костылём в колдовстве.

А значит, в теории можно было научиться распознавать чужие намерения, влиять на них или даже изменять. Поэтому ментальные маги, способные вторгаться в чужое сознание, имели огромное преимущество и куда больше возможностей для освоения подобных чар.

В последние месяцы Северус был особенно увлечён этой теорией и принялся перелопачивать любые записи о своих чистокровных предках, до которых только сумел добраться.

Так Лили узнала о старинной и совершенно варварской традиции рода Принц — Дуэли. Наследники, желавшие занять место главы семьи, должны были одолеть действующего главу исключительно силой ментальной магии. В древности такие поединки продолжались до смерти того, а порой и тех, чья воля оказывалась слабее. Гордость, граничащая с безумием, похоже, была у них в крови и вынуждала поколения следовать единственному правилу: если хочешь власти — будь сильнее или умри.

Позже традиция смягчилась. Дуэль заканчивалась в тот момент, когда один из участников оказывался полностью подчинён чужой воле.

А затем идеи о чистоте крови сковали наследников новыми бессмысленными кандалами и почти привели Дар к вырождению.

Эйлин унаследовала способности, но, выйдя замуж за маггла, оказалась изгнана из семьи. И всё же спустя годы Дуэль состоялась — и показала, чья воля действительно была сильнейшей.

При желании Эйлин могла бы добиться невероятных высот и, возможно, даже повлиять на исход войны, но предпочла оборвать все связи и запереть себя в доме в маленьком городке, где раньше не видели волшебства.

Похоже, Дар оборачивался для своих владельцев не благословением, а бременем.

Программа Хогвартса никогда не предполагала индивидуального подхода, который учитывал бы предрасположенности мага, а Принцы лишь сталкивали наследников лбами, превращая возможных союзников в соперников. Семейное воспитание требовало развивать способности через стресс, давление и бесконечное сравнение между собой.

Лили хорошо помнила лицо Северуса, когда он рассказывал ей, что, по всей видимости, Эйлин стала первой, кто попытался разорвать этот круг. Его мать оказалась достаточно храброй, чтобы пойти против семьи, но что-то внутри неё к тому моменту уже было сломано слишком сильно. От мужа, приносившего едва ли не больше боли, чем её отец и братья, она уйти так и не смогла. И всё же сделала всё, что было в её силах, чтобы Северус сумел понять и развить свой дар.

Но, видит Мерлин, Дар так и не стал их настоящей проблемой.

Сейчас Лили оставалось лишь надеяться, что те крохи способностей, которые она получила, пока носила Гарри под сердцем, помогут ей одолеть этот чёртов вредноскоп. Злая ирония была в том, что и она осталась одинока, обретя лишь самую толику этой силы. Впрочем, пока Лили не могла нарадоваться тому, что у неё было хотя бы это. До беременности даже при палочковом Легилименс она могла прочитать мысли человека, только если он их сам озвучивал.

Лили пыталась сосредоточиться на вибрации стекла. Представляла чары, как тонкие нити паутины, растущие из центра шара и готовые задрожать от намерений и вероятностей, что задевали их во внешнем мире по ту сторону стекла. Она пыталась коснуться и потревожить их своей волей, вызвав раздражение в самом сердце плетения, заставить его вспыхнуть недовольством.

Иногда ей казалось, что гул едва заметно меняется, откликаясь на её присутствие, но обратить его в трель или свист никак не выходило.

Она пробовала снова и снова. Изнуряла себя день за днём. Вслушивалась в структуру сигнала, пытаясь запомнить его начало, форму, резкий подъём, возникавший каждый раз, как вредноскоп активировался сам, когда Гарри грозила небольшая неприятность: мяч, влетевший в распахнутое окно, плохо закрытая перегородка у кроватки или резко открытая дверь.

Лили научилась сливаться с трелью, пропуская её через себя. После этого сигналы артефакта перестали её оглушать и почти не приносили дискомфорта. Но когда она пыталась спровоцировать их сама, ничего не получалось. Гул оставался мерным, а внутри шара не зарождался даже бледный огонёк.

Лили ужасно злилась на свою ментальную глухоту, но всё же не прекращала попыток.

Гарри осваивал первые короткие слова, весело лопоча что-то самому себе. Когда он улыбался, вокруг вспыхивали тёплые, радостные ореолы света.

Он быстро учился ходить: поначалу неуклюже, широко расставляя ноги и балансируя руками, словно маленький моряк на качающейся палубе. Иногда спотыкался, падал, но упрямо поднимался и снова шёл вперёд.

Как-то раз он упал особенно неловко.

Гарри всхлипнул, потер ушибленное колено и, оглянувшись по сторонам, позвал:

— Мама?

Слово прозвучало неуверенно, почти вопросительно.

Лили рванулась к стеклу, как делала это всякий раз, когда с ним что-нибудь случалось.

Но, конечно же, ничего не изменилось.

Она не могла отряхнуть его коленки, поднять на руки, поцеловать в макушку и сказать, что всё хорошо.

Через секунду Гарри уже сам успокоился. В приюте дети быстро привыкали не плакать слишком долго.

Лили смотрела, как он неловко обнимал себя ручками, и чувствовала ноющую, глубокую тоску. Она не позволила этому чувству задержаться надолго. Так же упрямо, как её мальчик учился ходить, Лили снова и снова убеждала себя: однажды всё изменится.

И когда Гарри снова позовёт маму, она обязательно придёт к нему на помощь.

* * *

Недели складывались в месяцы, а месяцы в годы.

Однажды летом детей из приюта повезли к морю. Лили уже целую вечность не видела ничего, кроме приютских стен и ждала этого маленького путешествия едва ли не сильнее, чем его участники. А дети, которых автобус впервые должен был увезти дальше, чем больница или церковь, просто на ушах стояли от восторга, сдерживаясь только страхом, что за откровенное хулиганство их могут оставить дома, заниматься уборкой или другими, не менее полезными делами.

Стоило фырчащему двигателю стихнуть, а раздвижной двери отъехать в сторону, как пространство вокруг наполнилось новым шумом — плеском волн, шуршанием песка под босыми ногами, пронзительными криками чаек. Дети, окутанные ореолами света, весело носились по берегу, сходя с ума от непривычного простора.

Лили заворожённо следила за ясным летним небом, по которому быстро скользили облака. Это помогало почувствовать ветер, который не проникал сюда, за стеклянный купол. Но то, как солнечные лучи в считанные мгновение скрывались за белой дымкой, чтобы затем снова залить светом мокрые скалы, засохшие к концу лета колючие сухие ветки кустов, выгоревшие крыши пляжных домиков и сверкающими бликами плескаться в морской пене, прежде чем снова оказаться поглощенными тенью, помогало вспомнить прохладу и свежесть солёного бриза на щеках.

Лили почти чувствовала, как пахнет там, снаружи. Она отчаянно желала вдохнуть эту свободу полной грудью, но даже сейчас ей уже дышалось гораздо легче, чем в душных стенах приюта, поэтому унывать и печалиться было бы кощунством.

Гарри держался рядом со своими приятелями по играм, когда старшие мальчишки заняли каменный выступ у входа в узкую расщелину и не подпускали туда остальных. Они дразнили малышей, толкались и громко смеялись.

В какой-то момент вихрастый дылда отобрал у детей мяч, и свет вокруг Гарри резко вспыхнул.

Лили почувствовала знакомую горячую решимость, которая появлялась в нём всякий раз, когда он сталкивался с несправедливостью.

«Ну же, остановись… Неужели не видишь, как они сами тебя подначивают?»

Но Гарри уже вскарабкался на каменный выступ.

Он оглянулся на друга, который утирал слёзы. Потом перевёл взгляд на старшего мальчика, который пружинил мяч о землю, произнося одними губами: «Боишься?»

— Кого это? Тебя или этой лужи? — крикнул Гарри. — Отвали от Ника, и попробуй догони меня, придурок!

И прыгнул.

Лили в ужасе зажмурилась, а в следующую секунду шар обдало холодной волной.

Гарри быстро погружался под воду. Ореол света вокруг него беспорядочно заплясал. Мальчик пытался всплыть, отчаянно махал руками, но хаотичные движения лишь на мгновение выталкивали его на поверхность.

Лили металась внутри стеклянной тюрьмы.

— Нет… нет…

Из вредноскопа начал разливаться свет. Но этого было мало — слишком мало. Нужно было заставить шар свистеть и светиться изо всех сил, чтобы хоть кто-нибудь на берегу заметил.

Лили мысленно собрала всю свою волю в один отчаянный импульс.

Вода вокруг Гарри темнела. Его свет пульсировал всё слабее.

И вдруг какая-то ниточка из сотен волшебных паутинок поддалась: по воздуху пробежала волна и бледный огонёк внутри шара заалел, разгораясь пламенем.

Теперь Лили ухватилась за эту искру. Она подхватила новую волну своей мыслью и толкнула её сильнее.

Алая точка вспыхнула ещё ярче, а вредноскоп завыл так, будто пытался перекричать само море.

Через несколько мучительно долгих секунд чья-то рука схватила Гарри и потащила к берегу.

Его вытащили на камни. Он кашлял, захлёбывался, выплёвывая солёную воду, но был жив.

Трель вредноскопа постепенно стихла, и свет внутри стекла погас.

Лили опустилась на стеклянное дно, дрожа от пережитого ужаса. Но сквозь страх уже пробивалось другое чувство. Она наконец смогла сделать то, чего пыталась добиться долгие годы. Вредноскоп подчинился её воле.

* * *

Со временем успех удалось закрепить. Лили научилась распознавать и подхватывать сигнал вредноскопа, когда тот уже начинал реагировать на что-то вокруг. Стоило ей уловить первую лёгкую волну, пробежавшую сквозь обычный гул паутинок, или заметить крохотный бледный огонёк, зарождающийся в сердцевине шара, как она легко синхронизировалась с ним: заставляла вспышку разгореться ярче — или, наоборот, приглушала сигнал, делая его почти незаметным, если Гарри нужно было затаиться в комнате приятелей во время внезапного обхода воспитательницы, которую в приюте прозвали Кочергой.

Гарри довольно быстро заметил эти странные подсказки и научился их распознавать. Так началось их почти-общение. Он шёпотом делился своими тревогами и страхами со своим талисманом, благодарил, когда удавалось избежать нагоняя, а иногда сердито шептал что-нибудь вроде «ну и ладно», когда вредноскоп слишком настойчиво отговаривал его от очередной авантюры.

Чем старше он становился, тем чаще задавался вопросом, что же это за шар висит у него на груди. При этом Гарри по-прежнему словно не замечал вспышек стихийной магии, которые становились всё сильнее. Сначала это тревожило Лили: она не понимала, почему мальчик будто не обращает на них внимания. Потом ей стало ясно, в чём дело. У Гарри просто не было никого, кто мог бы объяснить, что с ним происходит и как он отличался от остальных детей.

Лили никогда не была одна. С самого начала рядом был Сев — человек, у которого на всё находились ответы. Он рассказал ей о волшебстве, о Хогвартсе, о том, сколько чудес на самом деле таил в себе мир.

Гарри же рос в полном неведении.

Эти мысли каждый раз терзали душу Лили, пока однажды мир магии сам не открылся её сыну.

В тот день Гарри потерялся.

Пока он бродил по тёмным, незнакомым улицам города, Лили не находила себе места. Шум маггловского Лондона давил со всех сторон: вокруг было слишком много людей, движения, опасностей, на которые вредноскоп даже не успевал реагировать, недовольно пульсируя разными нитями и гудя, чем только мешал сосредоточиться.

Но как только кирпичная стена во дворике «Дырявого Котла» расступилась и Гарри шагнул в Косой переулок, Лили мгновенно забыла о всём, что ещё секунду назад её отвлекало.

Ей снова было одиннадцать.

Она снова стояла на пороге мира, который когда-то казался невозможным, вернувшись в тот самый день, когда впервые по-настоящему поверила, что магия существует. Что волшебники существуют. Что всё это — не игра, которую они с Севом выдумали на двоих.

Косой переулок шумел жизнью.

Магазинчики тянулись вдоль улицы, витрины переливались чарами, а среди толпы людей двигались ауры, сиявшие куда ярче, чем у магглов. В их свете переливались золотистые и перламутровые нити заклинаний, а тонкие кружева магии парили в воздухе над улицей.

Гарри шёл осторожно, озираясь по сторонам. Для него всё это было странным и чужим, но Лили чувствовала, как его собственный свет то сжимается, то снова вспыхивает от любопытства.

Её захлестнула радость.

Она словно вернулась домой — пусть даже не могла больше ничего коснуться, пробежаться пальцами по корешкам книг во Флориш и Блотс, долго-долго выбирать вкусы мороженого в кондитерской Фортескью, чтобя потом набрать себе на два шарика больше, и сказать Севу, что объелась. А всё для того, чтобы он со вздохом героически забрал у неё креманку, не заметив её маленький трюк.

После окончания школы они так и не нашли времени посидеть в этом кафе вместе. Приходил ли он сюда уже один? Всматривался ли в толпу, надеясь увидеть её или Гарри?

Она так засмотрелась на Косой переулок, что едва не пропустила, как Гарри неловко стащил булочку у рыжеволосой девочки — дочери Молли Уизли — и кинулся бежать, сгорая от стыда.

«Прости, прости, прости, мой маленький», — Лили прикрыла глаза, чувствуя, как бешено колотится сердце сына. — «Я куплю тебе все сладости мира, как только выберусь».

Она всё ещё была погружена в свои мысли, когда среди множества огней вдруг почувствовала приближение знакомого света. И узнала его раньше, чем успела осознать это разумом.

Яркий, но жёстко сдерживаемый огонь искрился, будто закупоренная буря. Его переливы были рваными, беспокойными, как дикое пламя, которое рвалось из глубины, отчаянно ищя воздух. Свет был нестабильный, сдавленный строгим контролем, но всё равно до боли родным.

Северус. Это был Северус.

Спустя бесконечные семь лет неведения, ожидания и страха Лили наконец чувствовала его так близко.

На мгновение она застыла, не веря своему счастью.

— Гарри? — хрипло спросил голос, который она жаждала услышать столько лет.

Слёзы брызнули из глаз. Она не чувствовала их, но знала, что они катятся по щекам.

— Сев… — прошептала она, прижимая ладонь к стеклянной стене.

Гарри дёрнул плечом, и вредноскоп качнулся у него на груди.

И в этот момент Лили молнией поразило осознание: её сын понятия не имеет, кто перед ним.

Нужно было помочь, дать подсказку, чтобы Северус убедился, что не ошибся.

Лили закрыла глаза, отгораживаясь от огней снаружи, и сосредоточилась на тихом гуле вредноскопа. Она пыталась нащупать хотя бы крохотный сигнал опасности, любое колебание нитей и выкрутить его на полную мощность, разогнать до тех пор, пока свет и свист не оглушили бы её саму.

Она сосредоточилась так, как никогда раньше. Тело медленно поднялось в воздух, сливаясь с магией шара. Лили зависла посреди ровной глади. Настолько неподвижной и безмолвной, по ней не пробегало даже самой мелкой ряби.

— Нет…

Смутно знакомое пятно, которое было ещё одним волшебником, утягивало Северуса от них с Гарри.

— Отпусти этого оборванца.

Лили посылала импульс за импульсом, изо всех сил пытаясь зацепиться хотя бы за малейшую помеху в магии. Но тишина внутри шара оставалась прежней. Волшебство лишь мягко окутывало её со всех сторон, не откликаясь на её волю.

Она кричала, хотя знала, что её никто не услышит.

— Работай… Ну же… Пожалуйста… Сев!

Лили не прекращала. Пыталась снова и снова, не желая сдаваться.

Гарри запрыгнул на порог какого-то магазина.

Звякнули колокольчики.

На короткое мгновение внутри стеклянного мира по-прежнему царила тишина. А затем по воздуху промчалась волна, нащупавшая угрозу. Вредноскоп вспыхнул алым светом и залился пронзительной трелью.

Гарри выругался и поспешно накрыл талисман ладонью.

Дверь захлопнулась.

Лили выжала из вредноскопа последний импульс, а затем резко отпустила хватку.

Она тяжело опустилась на пол, зарываясь пальцами в волосы. Уткнулась лицом в колени и разрешила себе расплакаться.