Smiles In The Mist (джен)

У Лили не было времени прийти в себя после потрясения. Вредноскоп среагировал не просто так — место, куда попал Гарри, было насквозь пропитано густым, вязким ощущением чар. Они заметно отличались от тех, что легко и свободно струились в воздухе Косого переулка. Здесь магия клубилась, как дым, цеплялась за предметы, оседала тяжёлым налётом на витринах, полках и старых деревянных балках под потолком.

А тёмные артефакты мерцали буквально повсюду. Одни тускло переливались, другие казались мёртвыми и безмолвными, но почти от каждого тянулся след боли и сложных чар, способных подчинить чужую волю.

Лили казалось, что сама лавка дышит — медленно, тяжело, словно в её стенах дремлет нечто древнее.

Гарри, конечно, ничего этого не замечал. Для него это было просто странное место, полное пыльных вещей.

Лили отчаянно хотелось, чтобы её мальчик выбрался отсюда как можно скорее. От аур, которые бликами всё отчётливее проступали среди неправильного, давящего пространства, страх становился только сильнее, но остановить его она не могла. Ей оставалось лишь смотреть, как Гарри идёт на голос владельца лавки всё дальше в темноту.

Когда Гарри очутился в маленькой комнате на втором этаже, Лили всё ещё была напряжена, пытаясь найти хоть малейшую возможность вмешаться.

На крошечное мгновение ей показалось, что теперь можно немного перевести дух, но тут её взгляд зацепился за тень на стене. Несколько секунд Лили пыталась понять, почему солнечный свет так странно ложится на комнату. Он будто рассеивался в одном месте, не проникая туда, куда должен был, — словно его поглощало огромное тёмное пятно.

А потом Лили поняла, что это вовсе не тень. По стене растекалась чёрная, дымящаяся аура неведомого существа.

За годы рядом с Гарри Лили видела множество световых пятен: тусклый, тоскливый огонёк печали, искрящиеся всполохи гнева, тёплое сияние радости. Но этот сгусток чистой, концентрированной тьмы не походил ни на что из того, что она встречала прежде.

Мрак клубился под потолком, сворачиваясь кольцами, и постепенно Лили начала различать в нём очертания огромного восточного дракона. Его тело уходило прямо в стены и потолок, будто комната была слишком мала, чтобы вместить его целиком. Рога цеплялись за балки, длинные усы едва заметно колыхались в неподвижном воздухе, а массивная голова нависала над кроватью Гарри. Прямо на лбу чудовища нелепо, почти издевательски красовались часы с вращающимися глазами и языком-маятником.

Лили похолодела.

— Гарри… нет…

Её мальчик собирался жить под одной крышей с демоном.

Лили привычно потянулась к вибрации вредноскопа — и с удивлением обнаружила, что магия внутри стекла по-прежнему отзывалась лишь на то, что находилось внизу: на тёмные артефакты, выставленные на продажу. А это нечто вредноскоп почему-то совершенно игнорировал. Хотя на взгляд Лили оно было опаснее всего содержимого лавки вместе взятого. Она не понимала, что происходит, и первая ночь тянулась бесконечно.

Сам Гарри быстро заснул и теперь тихо сопел, свернувшись клубком на новой кровати, ничего не подозревая. А Лили не сводила глаз с чудовища под потолком.

Оно казалось живым, но каким-то очень медленным, словно дремлющим. Иногда огромное тело едва заметно шевелилось, кольца тьмы смещались среди балок и перекрытий, будто существо устраивалось поудобнее во сне.

Тень не выходила у Лили из головы все последующие дни.

Впрочем, тревожиться о ней постоянно было снова некогда. Гарри заставили оттирать мокрой тряпкой и щёткой проклятые статуэтки, потом он зачем-то пощекотал Руку Кровавым Таро… В общем, пытливый ум её сына прекрасно справлялся с тем, чтобы отвлечь Лили от гигантского змея под потолком новой спальни.

«И в кого ты такой любопытный?» — гадала она, едва успев предупредить Гарри о том, что маска эфиопского божка вот-вот вспыхнет оттого, что он повесил её лицом к стене.

Кажется, Лили рано обрадовалась тому, что Гарри наконец очутился в волшебном мире. Опасностей здесь оказалось куда больше, чем в маггловском приюте, а её сын обладал каким-то поразительным талантом находить их и обрушивать на свою неуёмную голову.

Спокойные дни закончились.

Но тяжелее всего было смириться с присутствием запретной магии в их жизни.

Лили никак не могла оградить от неё Гарри. Настоящей пыткой было смотреть, как на лице её мальчика появляется такая знакомая улыбка, с каким увлечением он листает книги и как заворожённо внимает каждому слову Горбина.

Лили уже видела этот азарт. Эту жадную, почти ненасытную тягу к знаниям в глазах Сева, когда он притаскивал очередную книгу матери или невесть где добытый запрещённый формуляр.

Теперь так смотрел Гарри. И сколько бы Лили ни пыталась держать тьму подальше от сына, та всё-таки нашла лазейку. А хуже всего было то, что рядом оказался кто-то, готовый этот интерес поощрять.

А тут ещё и это жуткое, мерзкое чудище. Сначала Лили всё время казалось, что оно наблюдает за ними. Порой огромная голова едва заметно поворачивалась вслед за Гарри.

«Только попробуй тронуть его».

Ей ничего не оставалось, как бросаться угрозами.

Чудище тем временем заговорило, подтверждая догадки Лили о том, что оно всё же скорее живое, чем нет. Только вот вёл себя демонюга совсем не как кровожадный монстр. Он говорил с Гарри дурацким шепелявым голосом, отпускал непристойные шутки и курил. А ещё играл с её мальчиком в шахматы и рассказывал о совершенно неподходящих для ребёнка, да и для любого приличного волшебника, чарах.

Все эти пакостные сглазы были вовсе не тем, что Лили хотела бы для Гарри. Он не должен был запоминать тёмномагические инкантации. Не должен был когда-либо применять их в своей жизни. Её мальчик должен владеть светлой магией и держаться как можно дальше от манящей бездны тёмных ритуалов.

Лили всё ещё надеялась, что это можно будет исправить. Когда она сможет поговорить с ним, она всё объяснит. В конце концов, удалось же ей переубедить Сева.

Но пока каждый новый день приносил лишь новые испытания.

* * *

Лили ни на мгновение не обманул облик волшебника, вошедшего в лавку. Его аура выдавала в нём куда более опытного мага, чем он пытался казаться. Сложное, многослойное плетение, обрамлявшее силуэт, и внимательный, цепкий взгляд голубых глаз ясно говорили: перед ними вовсе не обычный посетитель.

Его взгляд задержался на вредноскопе так, словно он мог разглядеть Лили, скованную в зачарованном стекле. В этот миг она почувствовала себя особенно крошечной под этим мягким, но настойчивым давлением из-за очков-половинок. Да, так смотреть мог только Альбус Дамблдор.

Теперь они спасены?

— Откуда вы знаете моё имя? — спросил Гарри.

— А почему ты думаешь, что оно твоё? — спокойно ответил Дамблдор.

Лили потянулась к магии вредноскопа. Сейчас активировать его было бы проще простого. Но что-то заставило её замереть, прислушавшись к разговору. Слова директора были какими-то странными. И странными вовсе не в его духе. Он говорил с Гарри так, словно уже понимал, кто перед ним, только вот не спешил этого раскрывать. И, похоже, совершенно не собирался забирать его из этой жуткой лавки.

Почему он говорит загадками? Он должен отправить Патронус Северусу, позвать авроров, пусть они заберут Гарри отсюда и отправят в Азкабан и Горбина и изгонят эту… нечисть куда-нибудь откуда она явилась. Ну или отнесут в какой-нибудь заповедник для монстров.

Лили всё же решилась привлечь его внимание, но Дамблдор уже исчез. Отвлёк Гарри и аппарировал, словно и не было этого разговора.

* * *

Дни сливались в недели, недели — в месяцы. Гарри всё больше осваивался в лавке, и со временем Горбин понемногу начал доверять ему задания посложнее тряпки и ведра с водой.

Пока Гарри ещё не обзавёлся собственной палочкой, Горбин усадил его за лабораторный стол и принялся обучать приготовлению простейших составов.

Лили наблюдала, как сын впервые берётся за зелье и изо всех сил старается выглядеть сосредоточенным. Получалось не очень: он ёрзал на стуле от нетерпения и с трудом дослушивал инструкции до конца. А потом уверенно кивнул самому себе и пробормотал, что всё обязательно получится замечательно. В конце концов, картошку в приюте он чистил не раз.

Лили не смогла сдержать улыбку.

Она смотрела, как Гарри ошибается и сердится на себя. Как пробует снова. Запоминает. Постепенно начинает замечать тот самый миг, когда что-то идёт не так, ещё до того, как содержимое котла успевает свернуться, задымиться или приобрести совершенно непредусмотренный рецептом цвет.

Первые успехи были неровными, иногда почти случайными. Но когда особенно упрямый состав наконец приобретал нужный оттенок, свет вокруг Гарри вспыхивал ярче и живее, и Лили ловила себя на том, что невероятно гордится своим мальчиком.

Горбин, на её взгляд, был с ним чересчур строг.

Он почти никогда не хвалил подмастерье, хотя явно видел его способности. Замечал, к чему Гарри тянется, что схватывает на лету, где ошибается снова и снова. Подсовывал задания сложнее, объяснял, поправлял и позволял учиться гораздо большему, чем обычно позволили бы ребёнку его возраста.

Лили нехотя признавала, что это уже немало.

Но всё равно после каждого законченного зелья, когда Гарри утирал со лба пот и гасил огонь под котлом, она тихонько говорила:

«Мой маленький умница. Как же ты сегодня постарался».

Даже если в котле в этот раз дымилась совершенно безнадёжная бурда.

Впрочем, свою долю родительского восхищения Гарри всё-таки получал — с самой неожиданной стороны.

Бэркес, несмотря на чудовищный облик, оказался куда сентиментальнее Горбина. Он едва ли не прослезился над первым удачным зельем «Шмитти», бурно радовался каждому новому достижению и с одинаковым энтузиазмом подбадривал почти любые попытки Гарри заниматься магией. И, что самое главное, именно Бэркес чаще всего разговаривал с мальчиком по душам.

Лили по-прежнему не нравилось, что Гарри обучают опасным, порой запрещённым вещам. Она всё ещё настораживалась, стоило Бэркесу показать ему очередное сомнительное заклинание, и мысленно спорила с Горбином всякий раз, когда тот давал Гарри книгу, которую ребёнку совершенно точно не следовало читать.

Но так или иначе ей приходилось постепенно признавать одну странную, почти нелепую вещь. Самое тёмное существо во всей этой лавке давало Гарри ту заботу, которой пока не мог дать ему ни один человек.

Лили задумчиво посмотрела на клубившуюся под потолком тьму.

«Ладно. Пожалуй, заповедника для чудовищ вполне достаточно. Изгонять тебя теперь будет как-то несправедливо».

* * *

Последняя ночь перед Хогвартсом казалась такой странной.

Гарри долго не мог уснуть. Несколько раз вставал проверить собранные вещи, снова ложился, ворочался, а потом всё-таки затих, раскинувшись поперёк кровати.

Лили смотрела на него и думала о завтрашнем дне. О месте, которое когда-то было её домом тоже и где совсем скоро ей предстояло снова очутиться.

Бэркес находился здесь же, как и всегда. Его огромное тело занимало почти всё пространство у дальней стены, тёмные кольца медленно переплетались между балками, а голова покоилась на полке.

Несколько секунд он просто наблюдал за спящим мальчиком.

— Похоже, жашнул. — Негромко произнёс он. — Я уж думал вшю ночщь провожитша.

Бэркес склонился чуть ниже и протянул коготь к стеклянному волчку, легонько касаясь его.

— Шшшто жже ты такое? Кагуцучи не ошштавил бы свою печать на прошштой безделушшке. Ты куда интерешшнее, чем кажешься. Только вот никак я тебя не ражжгадаю.

Лили замерла.

«Кагуцучи?»

Имя ничего ей не говорило, но отчего-то не давало покоя. Она попыталась вспомнить. Перебрала обрывки знаний о тёмных чарах, старых ритуалах, существах, о которых когда-то читала или слышала от Сева. Может быть, сам Бэркес уже упоминал это имя? Или она встречала его раньше — в книге, в разговоре, много лет назад?

Но стоило ей попытаться ухватиться за воспоминание, как мысли неизменно ускользали куда-то в сторону и оставалось только пламя. Ослепительно яркое, алое, почти белое в самой сердцевине. Лили словно на мгновение ощутила его жар — и тут же отшатнулась от собственного воспоминания.

Бэркес тем временем продолжал рассуждать вслух.

— Иногда ты бешишьша из-за вещей, которые шшамому артефакту должны быть шовершенно бежражличны.

Уголок его пасти едва заметно дёрнулся.

— Ошобенно когда Шмитти делает что-нибудь идиотшкое.

Лили возмутилась бы, если бы могла не согласиться.

Бэркес чуть повернул исполинскую голову, чтобы лучше видеть вредноскоп.

— Когда вредншкоп шрабатывает шам, я шушвтую его чары. Вшо очень шкучно. Но иногда пробиваетша что-то ещё.

Весёлость исчезла из его голоса.

— Чужая воля там, где её быть не должно.

Лили похолодела. Бэркес снова посмотрел на шар и глазные яблоки часов завертелись.

— Я не жжнаю, што ты такое, и, пожалуй, не хочу жжнать. Я не нашштолько тронулша умом, штобы лежть в дела Кагуцучи. Ешли бы ты шобиралошь навредить мальчишке, у тебя было нешколько лет.

Бэркес замолчал.

— Но это ведь не кашаетша Шмитти. Только Кагуцучи и тебя. Или мне очень хочетша в это верить.

Снова это имя.

Лили отчаянно захотелось спросить, что оно значит. Да кто вообще такой этот Кагуцучи? Что за печать он оставил на вредноскопе? И почему стоило попытаться вспомнить о нём, как следом накатывал беспричинный, необъятный, почти первобытный страх?

В комнате снова стало тихо.

— Жавтра Шмитти уедет.

Теперь Бэркес смотрел только на Гарри.

— И Шмитти, конечно, уверен, что шовершенно готов к Хогвартшу.

В его голос вернулась знакомая насмешка.

— Он вообще обычно уверен, что готов ко вшему.

Лили улыбнулась.

— А я вот не уверен.

Он произнёс это чуть тише, почти шёпотом.

— Мы жделали всё, что могли. Горбин научил его думать. Иногда даже перед тем, как что-нибудь вытворить. Я же научил его выживать. Он уже немного шправляетша шо швоим Даром. Умеет жащищатьша. Умеет не покажывать вше карты шражу.

Бэркес тихо выдохнул.

Лили смотрела на него.

— Мало, конечно. Для обычного мальчишки, может, и хватило бы. Но Шмитти никогда не будет обычным. Его Дар уже почуяли, а жначит охота началась уже давно. Такое вшегда жамечают.

Усы устало шевельнулись. Бэркес понуро отвернулся к окну. Его глаза прекратили вертеться, пока он вглядывался в ночную тьму.

— Да, шовшем ничего не ушпел. Ещё бы лет дешать-двадцать. Но вы люди, живёте шовшем уж быштро. Я дал так много, как только шмог.

Лили вдруг отчаянно захотелось сказать ему, что он сделал достаточно, что они оба сделали невероятно много. Что Гарри вырос здесь счастливее, чем она когда-то смела надеяться. Но говорить она всё ещё была не способна.

— Впрочщем, — Бэркес снова перевёл взгляд на стеклянный шар, — вожможно, у него припасён ещщё один кожырь, о котором пока никто не догадываетша. И ешли я вшо-таки не шошёл ш ума и болтаю ш шамим шобой, то жапомни одну вещь.

Он вновь чуть понизил голос.

— Ты оставляешь шлед.

Лили напряглась.

— Я жаметил его лишь потому, што и шам когда-то пришёл иж-жа границ вашего мира. Такие вешши легче почуять, когда шам жнаешь, каково это — быть ждесь чужим.

Он усмехнулся собственной формулировке.

— В Хогвартше будь осторожнее. Ошобенно шо Штариком.

Перед Лили мгновенно возникли голубые глаза за очками-половинками. Тот слишком долгий взгляд на вредноскоп.

Значит, ей не показалось.

— Пушть у Шмитти оштанетша его шекрет. Хоть што-то в запаше. Потому что его будут пыташьша шломать.

Бэркес помолчал.

— Я давно живу, — произнёс он неожиданно спокойно. — Дольше, чем ваши миништерштва, школы и половина ваших жалких правил. И жнаешь, што люди делают, когда находят волшебника, который может жалежьть в чужую голову?

Он не ждал ответа.

— Штараютша первым делом жалежьть в его.

Лили похолодела.

— И я шейчаш не про ваши чары. У любых чар есть срок. А вот ешли жапугать… Или привяжать долгом. Ещё можно убедить, што только рядом ты в бежопашношти. Шделать так, штобы каждый шобштвенный выбор кажалша неправильным, пока однажды выбирать уже не жахочетша.

Усы Бэркеса встрепенулись.

— Потому што тот, кто может подчинить чужую волю, шлишком опашен, пока принадлежит шамому шебе. — Он аккуратно подул и одеяло слегка поднялось в воздух и бережно накрыло Гарри. — Я не для того учил Шмитти думать швоей головой.

На несколько секунд повисла тишина.

— Если Штарик жаметит то же, што жаметил я, жагадку он в покое не оштавит. Он вообще не любит жагадок, которые не может ражгадать.

Бэркес медленно поднялся обратно к балкам, устраиваясь среди них удобнее, и ещё раз посмотрел на спящего Гарри.

— В общем… ешли ты дейштвительно там, пришмотри жа ним.

Лили позволила вредноскопу издать тоненькую трель.

Страшная пасть медленно растянулась в улыбке. Глазные яблоки провернули круг и снова сфокусировались на Гарри.

— И пушть не ленитша делать домашшку.