Smiles In The Mist (джен)

Когда замок впервые вырос над водами Чёрного озера, Лили захватило то же чувство, что и много лет назад.

К этому невозможно было привыкнуть.

Ей вдруг вспомнился последний курс. Тогда, сидя в карете, она сокрушалась, что это ужасно несправедливо: первокурсники впервые видят Хогвартс с воды, а выпускники, которым предстоит увидеть его в последний раз, такой возможности лишены. Ей так хотелось ещё хотя бы раз подплыть к освещённому замку через тёмное озеро и посмотреть, как башни одна за другой вырастают над скалами.

Что ж, мечты сбываются.

В мерцании аур замок был ещё прекрасней. Древняя магия, смешанная с огоньками новых чар мерцала и переливалась. Это было настоящее волшебство, переплетение забытого в веках и того, чему еще только предстояло вписать свою часть в историю.

Лили настолько растворилась в этом необыкновенном ощущении, таком знакомом и родном и совершенно новым в тоже самое время, что вообще не заметила, как вредноскоп запоздало свистнул, когда Гарри прилетело веткой дерева прямо в лоб.

«Гарри!»

Он отшатнулся, лодка качнулась — и в следующую секунду её сын с плеском исчез в Чёрном озере.

«Вот ведь…»

Тревога Лили успела вспыхнуть и погаснуть почти сразу: огромное щупальце подхватило их в воде и совершенно невозмутимо водрузило мокрого Гарри обратно в лодку.

«Не время расслабляться», — напомнила себе Лили.

Пожалуй, Хогвартс действительно оставался прежним.

* * *

Прошедшие десять лет выдавали только новые седые пряди в идеально гладком пучке МакГонагалл.

Лили слушала её речь и предвкушала, как уже через несколько минут очутится среди родных стен гриффиндорской башни. В том, что Гарри поступит именно на Гриффиндор, она не сомневалась ни секунды. А куда ещё шляпа могла отправить её мальчика, который ввязался в неравную драку, чтобы защитить того, кто слабее? Её мальчика, который ухитрился запугать этих же хулиганов, чтобы они не тронули Тони даже, когда он будет далеко?

Определённо Гриффиндор. Что же ещё? Гарри мог тысячу раз быть в сговоре с Горбином насчёт Пуффендуя или Когтеврана, но судьбу не обманешь. Да и гены тоже.

Лили окунулась в воспоминание о том, как её форменный галстук впервые окрасился ало-золотыми полосками и как нерешительно она двинулась в сторону своего стола, рассматривая лица будущих соседей по башне. Стивен, староста факультета, устраивал крошечный разноцветный фейерверк каждый раз, когда шляпа распределяла очередного львёнка. Это была такая малость, но она тогда помогла зашагать к своим чуточку увереннее.

И вот сейчас двери Большого зала вот-вот должны были раскрыться перед Гарри, который пока, правда, топтался в ожидании помощи, близоруко щурясь.

Затем она увидела Джеймса. Лили ахнула, увидев, как сильно его исказило Пламя. Он выглядел, словно прошло не десять, а все двадцать лет. От прежней легкомысленности не осталось ни следа. Перед ней устало опирался на трость потрёпанный жизнью мужчина. Он что-то шутил, но звучало это больше не весело.

Вместе с Гарри они двинулись обратно к Чёрному озеру, и глядя как ночные огни, окружавшие замок, отражались на стёклах очков Джеймса, Лили невольно вернулась мыслями в ту роковую ночь, когда видела его и остальных Мародёров в последний раз.

Когда Лили перебирала в памяти эти события, она всегда фокусировалась на моментах, когда Волдеморт уже явился. Пыталась восстановить в памяти что же именно произошло с ней и жив ли Сев. Но сейчас, увидев бывшего одноклассника, она вспомнила с чего всё началось.

Что понадобилось компании Мародёров у их дома именно тогда? Если бы не это ужасное стечение обстоятельств, то, возможно, им хватило времени. И как сейчас остальные из неразлучной четвёрки? Судя по облику Джеймса кто-то точно не пережил атаку.

«Сириус? — Догадка болезненно кольнула. — Наверняка, Сириус».

Они с Джеймсом были не разлей вода ещё с той самой первой поездки в Хогвартс-экспрессе. Трудно было представить, что один из них допустил, чтобы второй так сильно опустил руки.

Тем временем Джеймс уже гремел тростью в сторону Большого зала, а успешно высушенный Гарри едва за ним поспевал.

Лили наблюдала за изменившейся, прихрамывающей походкой знакомого незнакомца впереди и продолжала размышлять.

Одна из дочерей Джеймса, кажется, была ровесницей Гарри. Значит, в этом году тоже должна была поступать в Хогвартс. Лили перебрала в памяти лица первокурсников, с которыми успел столкнуться Гарри, но ни одной девочки, в которой смогла бы узнать черты Поттера, не вспомнила. Впрочем, дети могли пойти в Джесс.

Ох, Джесс. Лили вспомнила, как отчаянно её одноклассница была влюблена в Джеймса и как долго и упорно тот умудрялся этого не замечать, продолжая вместо этого терроризировать своими ухаживаниями саму Лили.

Тот год, когда Джеймс твёрдо втемяшил себе в голову, что они просто обязаны быть вместе, стал для неё началом бесконечного стыда.

От него было некуда спрятаться. Они жили в одной башне, учились вместе, ели за одним столом, а значит, от назойливых ухаживаний и бесконечных попыток произвести на неё впечатление невозможно было скрыться даже в гостиной собственного факультета.

Но хуже всего были публичные признания.

Лили до сих пор хотелось провалиться сквозь землю при одном воспоминании о том Дне святого Валентина, когда Джеймс устроил в Большом зале салют из сердец и каким-то образом раздобыл целый хор купидонов.

Она тогда сидела за гриффиндорским столом, заливаясь краской под взглядами всех четырёх факультетов, и отчаянно выискивала в толпе хоть кого-нибудь, кто спас бы её и избавил от необходимости дослушивать невероятно слащавую песню до конца. Впрочем, со стыдом и с его источником она в итоге справилась самостоятельно, заодно выяснив, что заклинание против пикси вполне себе работает и на других назойливых крылатых существ. А сердечки замечательно группируются чарами и атакуют нужную лохматую цель.

А когда Джеймс сделал это помпезное предложение встречаться? Разумеется, тоже в окружении зрителей. Тогда Лили согласилась, но почему-то даже в этот момент ей хотелось раствориться в воздухе и оказаться далеко-далеко от всех этих выжидающих взглядов.

Но все вокруг говорили, как ей повезло. И как это невероятно, что этот красавчик, звезда квиддича, лучший охотник за последние лет двадцать, наследник древнейшей и невероятно богатой семьи выбрал именно её своим объектом обожания. И как красиво, романтично и настойчиво он её добивается!

Только много лет спустя Лили смогла признаться себе, что тогда ей просто не хватило уверенности, чтобы противостоять такому напору. Да и дело было не только в Джеймсе.

Она была ужасно, безумно зла на Сева.

Его оскорбление разбило ей сердце. Одним словом он растоптал те чувства, которые она ещё толком не успела понять и которые только начинали робко распускаться во что-то большее, чем дружба. Наверное, тогда Лили даже самой себе не смогла бы объяснить, какое отношение Северус имел к её согласию встречаться с Джеймсом. Теперь, спустя годы могла.

Она доказывала Севу — хотя они почти не разговаривали, всем вокруг — хотя никто ничего от неё не требовал, но больше всего самой себе. Что она прекрасно справится без него. Что ей вовсе не нужен человек, способный причинить ей такую боль. Что на её факультете есть достойные люди, которые уважают её, ценят её и никогда, ни при каких обстоятельствах не назовут этим словом. А Джеймс как раз очень старательно демонстрировал, насколько сильно её ценит, и тогда это казалось достаточным основанием, чтобы починить себя об волшебную сказку, которую он предлагал.

Только вот театральные представления Джеймса никуда не делись. Лили пыталась с ним разговаривать. Просила не устраивать публичных признаний, не дарить ей подарков, стоимость которых даже представить было страшно. Объясняла, что ей неловко, что она не любит, когда на них смотрят, что совершенно не хочет становиться главной темой разговоров за завтраком.

Джеймс слушал, кивал, обещал, что больше не поставит её в неловкое положение.

А потом придумывал очередной сюрприз.

Скорее всего он просто никогда не задумывался о том, какое впечатление производит одна только его фамилия. Он вырос в мире, где все знали, кто он такой, кем были его родители и какое место занимает его семья. Его талант, успехи в квиддиче и обаяние только добавляли блеска тому, что у него уже было.

Это и было настоящей проблемой. Лили слишком много вложила в свою собственную репутацию, чтобы теперь безропотно наблюдать, как её имя всё чаще произносят исключительно рядом с именем Джеймса Поттера.

Но стоило ей попытаться объяснить это Джеймсу, как он снова начинал уверять, что ему совершенно всё равно, из какой она семьи.

Он говорил это с такой искренностью, что Лили порой начинала сомневаться, не придирается ли она к нему, пыталась убедить себя, что привыкнет. Уговаривала саму себя, что это просто такая его манера любить. Потом — что было бы неблагодарно расстраиваться из-за того, сколько сил он тратит, чтобы сделать ей приятно.

А её саму всё это время словно выжимали из собственной жизни капля за каплей.

Ей оставалось только бесконечно соответствовать ожиданиям того, что она сама же и захотела. И это сводило с ума. Ей приходилось спорить с собой и вести переговоры, где рациональная часть утверждала, что всё правильно. Так и должно быть. Она должна радоваться, ведь её так любят. Ведь их парочку обожает весь Хогвартс. Ведь Дамблдор уже пригласил их вместе в Орден.

Но на сердце становилось всё тяжелее, словно она угодила в красивую ловушку, стены которой сжимались всё сильнее. Она соглашалась на всё более и более серьёзные шаги, чувствуя себя обязанной за его щедрые жесты. Говорить «нет», когда тебя буквально топят новыми и новыми романтическими подвигами было бы неверно. Неверно же, да?

Иногда Лили с ужасом ловила себя на мысли, что становится похожа на Петунью, которая добровольно отказалась от всего, на что была способна, ради надёжного брака и места у плиты. А теперь её саму все поздравляли с тем, что она сумела заполучить Джеймса Поттера.

Конечно, Джеймс никогда не говорил, что она должна отказаться от своих планов. Он вообще редко задумывался о том, что у неё могут быть планы, не совпадающие с его собственными.

И в тот момент, когда она случайно узнала от загонщика команды по квиддичу об идее с помолвкой, которую Джеймс собирался приурочить к победе Гриффиндора в финале кубка факультетов, и в которую уже было вовлечено с десяток человек, что-то внутри неё взорвалось.

До того момента она даже не представляла, насколько сильно сдавливала собственные чувства, утрамбовывая их куда-то поглубже всякий раз, когда они не совпадали с тем, что она должна была чувствовать. А теперь они вырвались все разом.

Лили помнила, шагала туда-сюда по заброшенному туалету, размахивая руками, а Джеймс всё сильнее оседал, опираясь о раковину. В какой-то момент он выпрямился и крикнул, что её любит, словно пытался вновь атаковать этим. И в этот момент она, наконец, поняла, что происходило.

— Это неправда, Джеймс! И никогда ею не было! Ты любишь не меня. Ты любишь себя, то, какой ты, когда влюблён в меня!

Он уставился на неё.

— Что?..

— Это тебе нравятся все эти жесты! Нравится быть в центре внимания, нравится придумывать очередной невероятный сюрприз и видеть, как все вокруг смотрят на тебя и думают: «Какой же наш Джеймс молодец!». А если бы ты хоть немного интересовался именно мной, ты бы знал, что это только всё портит!

— Лилс…

— Все эти годы я трудилась, корпела над нуднейшими эссе, единственная не спала на классах у Бинса, пробивалась в Клуб Слизней не для того, чтобы в итоге вся школа смотрела на меня как на чёртову Золушку, которой невероятно повезло отхватить богатенького принца!

Она уже задыхалась, но остановиться больше не могла.

— Ты хоть представляешь, сколько раз я слышала эти разговоры в коридорах? Как мне повезло. Какой ты щедрый и галантный, истинно благородный рыцарь, который снизошёл до меня, и мне остаётся только восхищаться тем, какой ты замечательный!

Джеймс зарылся руками в волосах, захлёбываясь от возмущения.

— Да, что ты хочешь-то тогда?

Недоумение было так явно написано на его лице, что, казалось, что он сейчас не выдержит и встряхнёт её за плечи, лишь бы переключить это странный, неправильный поток информации, который почему-то произносили её губы.

— Что я хочу? — Лили всплеснула руками. — Чтобы ты прислушался ко мне хотя бы раз и прекратил при всех осыпать меня безумно дорогущими подарками!

Джеймс застонал и постучал себе по лбу.

— Ты меня так с ума сведёшь! Почему тебя так злит, что я просто выражаю свои чувства? Почему бы тебе просто не порадоваться? Зачем вечно что-то накручивать и усложнять? Это просто невозможно, Лилс!

— А что я на самом деле чувствую, уже неважно, да? Хочу ли я вообще быть твоей Золушкой? Так вот, нет! Дракклы дери, не хочу! Я никогда не хотела быть чьим-то главным трофеем или медалью за правильные идеалы! Я отдельный человек, понимаешь? Которая старалась и не спала ночами, разучивая как вообще писать этими вашими перьями, кто такие эти волшебники на карточках шоколадных лягушек, догоняя годы тех знаний, что было для вас обычным делом с пелёнок, а потом делала домашнюю работу… Это всё было не для того, чтобы просто отхватить удачную партию и запереться в какой-нибудь дальней комнате наследного поместья.

Джеймс пытался возражать. Принялся в очередной объяснять, что все подарки для банковских счетов его семьи не более чем мелочи, исчезновение которых даже не заметно среди золотых гор в ячейках Гринготтса. И она должна просто воспринимать их также.

Затем рассказал, что если ей не нравятся большие поместья, то у него есть дом и поменьше, в Годриковой впадине.

Лили мотала головой, борясь с желанием зажать уши, но уже не спорила.

Джеймс, видимо, решив, что у него вышло объясниться, перепрыгнул на новую тему, принявшись уверять, что никогда не считал её хуже себя из-за происхождения.

— Да, только вот вся школа теперь считает. — Хрипло произнесла Лили и закашлялась, чувствуя, как пересохло во рту. — И утверждается всё больше с каждым твоим новым жестом. Ты вообще не представляешь, каково мне! И никогда не сможешь представить. Потому что ты никогда не был девушкой, никогда не рождался в семье магглов и никогда не оказывался один в совершенно чужом мире.

Она говорила и говорила, уже почти не разбирая собственных слов. И с каждым из них становилось легче. Лили чувствовала, как наконец распрямляются плечи, словно вместе с каждым обвинением она сбрасывала с себя напряжение, копившееся все долгие месяцы их отношений. Ей стало так легко, что, казалось, ещё немного, и она поднимется в воздух так же, как взмывала в детстве от непроизвольного выброса магии.

В тот день она вернула себе свободу и себя саму, в последний момент выскочив из набиравшего скорость поезда, который нёс её в чужое, пугающее будущее.

Теперь, спустя столько лет, она даже немного удивлялась, как долго они умудрились провстречаться. Впрочем, в семнадцать ей многое казалось совершенно иначе. Тогда она была уверена, что обязана разобраться во всём сразу: в любви, в будущем, в том, какой должна быть её жизнь.

Ошиблась, конечно. Но в конце концов разобралась.

Лили посмотрела на Джеймса, который всё так же гремел тростью впереди.

Интересно, каким мужем он стал для Джесс? Устраивал ли ей такие же представления? Хотя Джесс, пожалуй, была бы от них в восторге. Особенно от купидонов.

При воспоминании о той песне Лили невольно поморщилась.

Нет, вот купидонов она бы не пожелала даже Джесс.

Лили оторвалась от воспоминаний, почувствовав в Большом зале что-то странное.

Среди множества ярких, переплетающихся аур выделялось тёмное пятно. Тусклое, почти угасшее, оно словно состояло из обрывков, которые каким-то непостижимым образом продолжали держаться вместе. Лили попыталась присмотреться, но чем дольше она вглядывалась, тем меньше понимала, что именно видит.

Это была человеческая аура? Чужое заклинание? Или…

На мгновение ей показалось, что она смотрит на что-то израненное.

Но разве душу можно ранить?

Лили не находила ответа. Непонятная аура пугала её, и всё время, пока шло Распределение, она то и дело возвращалась к ней взглядом, пытаясь разобраться в увиденном.

— СЛИЗЕРИН!

«Что? Почему?»

Она оторопело уставилась на Гарри. Шляпа совсем уже истрепалась? Как её мальчик умудрился…

Но тут Лили заметила, что сын уже направляется к столу Слизерина, и невольно улыбнулась.

«Ты победил, Сев. Это ведь ты ставил на змеек. И посмотри-ка: твой сын сейчас идёт прямо к твоему бывшему столу».

Она вспомнила, как они спорили об этом ещё до рождения Гарри. Тогда они как раз выбирали цвет для стен детской и умудрились разругаться из-за того, не повлияет ли обстановка комнаты на будущие предпочтения ребёнка.

Господи, какая же это была глупость.

И как же она по всему этому соскучилась.

Возвращение в Хогвартс только сильнее напомнило Лили, насколько одинокой она была все эти годы. Замок оставался прежним, но жизнь в нём не останавливалась. Преподаватели встречали новые поколения учеников, её одноклассники обзаводились семьями, растили детей, ссорились, мирились, старели. А она всё это время оставалась пленницей крошечного стеклянного амулета.

Лили мотнула головой.

Нет уж. Как только она выберется, первым делом обнимет Гарри. Потом Сева. А потом съест огромный кусок печёночного пирога.

За десять лет у неё накопился целый список дел, которыми она непременно займётся, оказавшись на свободе. Обнять близких, вкусно поесть, послушать музыку, выяснить, не распалась ли до сих пор её любимая ABBA…

А пока придётся привыкать к жизни в подземельях.