Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

Так привык в своем странствии писать дневник, что решил продолжать записывать для себя мысли и размышления.

Вернувшись в Москву, я снова почувствовал себя дома, в тихом пристанище. Как увидал отцовский особняк с громадной дворней и окружающие его лачужки, как въехал в свои старые комнаты, мне стало покойно, тепло и привычно. Только Фёдора мне никогда не вернуть, и эта утрата так и продолжает болеть. В отцовском доме мне все напоминает, как мы с Фёдором жили перед отъездом в Астрахань: как он приносил мне с утра огуречный рассол с мёдом и ворчал, что я опять поздно приехал из гостей, как тревожился, чтобы я не вышел со двора без теплого платка и перчаток, как в ожидании вязал длинные носки и радовался, когда я входил в прихожую. А я позволял себе, когда он раздевал меня ко сну, взяв книгу, читать. И теперь это воспоминание меня колет.

Тимофей меня изрядно удивил, по прибытии в Москву вдруг потребовав расчёт. Мне казалось, что мы с ним живем душа в душу, но на мой вопрос, не обидел ли я его чем, он преспокойно заявил, что очень мне за ласку благодарен, но в лакеях больше состоять не намерен, а намерен поступить приказчиком в лавку. Какая жалость, что страсти обуревают и души простых людей, и они проявляют недовольство своим жизненным жребием, не понимая, что привязанность к собственным желаниям и служит причиной страданий! Тимофея я отпустил, пожаловав рублем на прощание, за что он с искренней благодарностью поцеловал мне руку. Так что расстались мы хорошо.

Управляющий князя Василия уже нашел мне нового камердинера из прежней отцовской дворни. Антон, кажется, почитает новое своё положение большою удачею и всячески старается заслужить моё расположение. Но я не могу доверять ему так безгранично, как Фёдору, и только время покажет, что он за человек.

Да и не мне укорять Тимофея за то, что того обуревают желания. Сам я ничуть не лучше. Уже в Тарбеево я не смог устоять, когда вечером после охоты открыв дверь, обнаружил за ней улыбающуюся девицу в нарядном камчатом сарафане с подносом, на котором стояли графинчик настойки, рюмки и накрытое салфеткой блюдо с закуской. От неожиданности я отступил в комнату, а она со словами: "Не желаете ли угоститься на ночь, барин?", вошла за мной следом. Она была так хороша, так румяна и статна, так радушно угощала, что все наставления учителя вылетели у меня из головы и я предался своему главному пристрастию. А по возвращении в Москву я сразу навестил Адель. Она была мне очень рада и простодушно воскликнула: "Ah! Comme votre bon cœur m’a manqué, mon petit gros!"⁽¹⁾

* * *

Учитель открыл мне смысл жизни, но, даже зная несомненную истину, как тяжело, как порой невыносимо тяжело наложить цепи на свои чувства и искать блаженства не в страстях, а в своем сердце! Учитель так далеко, и я не знаю, к чьей помощи и совету прибегнуть.

К Дарси я обратиться не могу и не хочу. Плотские страсти, как кажется, его вообще не тревожат. С дамами и барышнями он неизменно любезен, не подавая ни малейшего повода заподозрить себя в сердечной склонности. Холостяцких компаний он избегает и вряд ли способен вообразить, каким неодолимым может быть чувственный порыв. Учителя он встречал, но всей глубины его учения осознать не способен, потому что у него отсутствует шишка, которая отвечает за благоговение и способность воспринимать возвышенное. Несмотря на наше общее путешествие и на всё, что он для меня сделал, между нами так и не возникло душевного сродства, без которого не может быть истинной дружбы.

Сейчас Дарси, как и я, погружен в рассеяния светской жизни, но, кажется, большого удовольствия от этого не испытывает. Он навестил графа Мусина-Пушкина, чтобы познакомиться с его собранием русских древностей, и, как обычно, получил приглашение изучать коллекцию, когда ему будет угодно. Я несколько раз встречал его на обедах у Болконских. Князь Николай Андреевич весьма к нему расположен, заявляя, что тот, хотя и врёт временами английскую чушь про всеобщие права, но умен и его разжигает. Дарси охотно спорит и с ним, и с Андреем. С княжной он безупречно вежлив и уважителен, а с княгиней любезен. Если бы я мог также точно отмерять дозы светской благовоспитанности!

* * *

Долохов вернулся. Он снова стал семеновским офицером и его репутация лихого бретера служит магнитом, притягивающим молодежь. Среди прочих я обнаружил в его компании Николая Ростова, который тоже вернулся из похода. Тот сильно возмужал, отрастил усы и приобрел несколько развязную офицерскую повадку.

Я гордился тем, что, памятуя свой прошлый проигрыш Долохову, воздерживался от игры на крупные ставки, и предпочитал слушать Илюшку с хором, любоваться цыганками и пить шампанское, которое там разносят непрестанно. Но не подумал, что следовало бы предупредить Николая Ростова, что Долохов склонен к странным и порой очень жестоким поступкам, и горько теперь в этом каюсь. По Москве даже ходит слух, что он не брезгает шулерством, но я не верю, чтобы он был на такое способен. Хотя, после того, что произошло на пирушке в Английской гостинице на прошлой неделе...

Долохов избрал своей жертвой Ростова. Не знаю, чем тот его обозлил, до того их отношения были самые дружеские. На парадном обеде в честь князя Багратиона они сидели рядом и казались очень веселы.

Но Долохов, начав метать банк с незначительного куша, быстро поднял ставки, так что за несколько часов Ростов проиграл десятки тысяч рублей. На него страшно было смотреть: он был красен, весь в поту, несмотря на то, что в комнате не было жарко, и прилагал все усилия, чтобы казаться спокойным, но не мог скрыть своего ужаса и отчаяния. Почему он не остановился? Почему продолжал играть? Почему я его не остановил, уже понимая, к чему ведет Долохов?.. Мы все были словно зачарованы, не сводили глаз с карточного стола, и чары спали только тогда, когда Долохов, со словами: "Ужинать, ужинать пора!", отложил колоду и начал быстро подводить итог записи Ростова. Запели цыгане, но мне было уже не до веселья. Я при первой возможности уехал и всю обратную дорогу думал о том, какую страшную власть приобретает один человек над другим, когда чужие страсти становятся орудием его злой воли. Я помнил, как сам летом проиграл Долохову почти пять тысяч, и так же не мог остановиться, хотя чувствовал, что валюсь в пучину несчастья. Меня тогда выручил князь Василий, заплатив долг и отправив в Астрахань.

На третий день, тревожась о Николае, я поехал к Ростовым. Он нигде не появлялся, не выходил из дома и встретил меня небрежно и грубо. Но, видно, мое сочувствие тронуло его сердце, потому что он признался мне, что глубоко раскаивается в своем поступке и намерен после уплаты долга тут же отбыть в армию, где и жить на жалованье, дабы не вводить отца в новые расходы. Я поддержал его в этом благородном намерении. Особое мое восхищение вызвал граф Ростов, который, по словам Николая, ни в чем не стал упрекать сына и принялся собирать деньги. Николай не мог говорить о его великодушии и отцовской любви без слёз на глазах. Давно не было у меня такого открытого и душевного разговора. Надеюсь, мой приезд послужил Николаю утешением. То, что случилось, случилось в ослеплении страсти, и никогда более с ним не повторится, в этом я уверен. Учитель говорил, что человека, побеждённого страстями, надлежит не осуждать, а жалеть. И разве не тому же учил Спаситель, заповедуя прощать согрешивших?

* * *

С Андреем после ранения произошла большая перемена. При нашей первой встрече разговор долго не мог остановиться; мы спрашивали и отвечали коротко о таких вещах, о которых сами знали, что надо было говорить долго. Он не только похудел и осунулся. В нем стало меньше гордости и насмешливости и появилось новое спокойствие.

Он с улыбкой отозвался о своей прежней мечте о славе: "Какой я был зеленый юнец!", и сказал, что под Аустерлицем так ярко представил отсутствие себя в этой жизни, что эта мечта стала выглядеть чем-то вроде дурно намалеванной картины, которая кажется прекрасной только при искусственном освещении волшебного фонаря. Увидев небо, он понял подлинную меру земных вещей. Тот английский майор, который рискнул жизнью, чтобы его вытащить, казался ему до того человеком поверхностным и легкомысленным. А все потому, что он судил людей слишком строго и в каждом желал видеть полное совершенство человеческих достоинств. Теперь он понял, что хотя майора вроде бы интересовали только самые ближайшие, практические интересы, это не означало, что для него закрыты далекие светлые горизонты.

Андрей и с женой стал спокойнее, признав, что прежде не ценил как должно ее искренность и душевную чистоту. Теперь он обращается с ней снисходительно и ласково, и княгиня оттого просто расцвела. Конечно, дело тут и в материнстве: с маленьким Николенькой на руках она выглядит как Рафаэлева мадонна.

Обретя спокойствие, Андрей не утратил интереса к общим предметам. Он сам признался мне, что его по-прежнему тянет туда, где готовится будущее, от которого зависят судьбы миллионов. Поэтому сейчас он занимается критическим разбором последней кампании и задумал составить проект об изменении воинских уставов. По его словам, мы недостаточно доверяем разумению офицеров, тогда как у французов каждый знает, чего от него требуют, и волен действовать по обстоятельствам. Старый князь над планами сына слегка подсмеивается, говоря, что тот принимает за новое открытие то, чему учили ещё при Потёмкине и Суворове, а нынешние порядки заведены покойным императором, из гения Фридриха усвоившим только прусскую муштру. Дарси слушал эти рассуждения (дело было за обедом у старого князя) с большим вниманием, но отговорился тем, что как человек штатский о воинских предметах судить не может, заметив только, что, по его опыту, его арендаторы обычно лучше господина понимают, что и как надо сделать на своей ферме.

Ко мне старый князь благоволит, хотя от всех душевных сомнений у него, как и Дарси, есть только один рецепт: заняться делом. Но каким делом? В этом весь вопрос. Намерение поступить в кавалергарды теперь мне самому смешно, устроиться в Архив, как предложил князь Василий, и закопаться в бессмысленные бумаги — тем более. Если Астрахань чему и научила меня, так тому, что к чиновничьей службе я решительно неспособен. Если у Дарси нет шишки благоговения, то у меня чинопочитания. Никогда мне не перекроить себя на манер герра Бутенопа. Оттого я чувствую себя щепкой, которую несет по воле волн, и решительно не способен определить свой путь, хотя и понимаю, что каждый поступок включается в цепь причин, и оттого мое безделье все равно определяет будущее.

* * *

Вчера на меня нашла такая тоска, что не было сил даже на то, чтобы подняться с дивана. Антон хлопотал вокруг меня, но я был до того бесчувственен, что никак не откликался на его заботу. Потом вспомнил поступок Долохова и в душе говорил ему самые злобные слова. Как далеко мне до невозмутимости учителя!

Спас меня от тоски Заиграй. Дарси поселил своего щенка вместе с собой и постоянно о нем печётся. Заиграй теперь носится по Портретной, сгрыз кисти со всех портьер и успел приучить слуг смотреть под ноги, чтобы не услышать пронзительный вопль. Антон объяснил мне, что это называется "борзой визг" и что борзые существа очень нежные. Я вспомнил, как нежное существо держало мертвой хваткой волка, и внутренне содрогнулся. Антон, пока его не взяли в казачки, был при псарне и почитает себя знатоком собак.

Заиграй просунул нос в дверь, убедился, что кроме меня и Антона в комнатах никого нет и тут же потребовал, чтобы с ним поиграли. Может, у животных и нет души, но есть нечто лучшее: чистое и доверчивое сердце. Так что, возясь с Заиграем, я на некоторое время позабыл о своем несовершенстве. Но и тут совершил промашку: Заиграй принялся ловить мои руки, а я, увлёкшись игрой, схватил его за обе лапы и потянул к себе. Антон мгновенно пришел в ужас: "Что вы, барин, нельзя!". Оказалось, что у щенков слабые кости и ноги им легко повредить. Наконец-то я понял, почему в дороге Дарси не давал Заиграю прыгать из экипажа, а вынимал его на руках, несмотря на немалый вес.

Заиграя скоро от меня увезут. Дарси собрался в Одессу, и Иван Васильев погружен в приготовления. Думаю, тогда мы с Дарси простимся, и, похоже, если не навсегда, то на долгие годы. Благодаря знакомству с ним я повидал Россию и познакомился с учителем, за что глубоко благодарен. А еще понял, что совершенство в его понимании, когда все заранее расчислено по календарю и по часам, мне совсем не по вкусу. Когда учитель говорил о сострадании, он не упоминал, что его надлежит проявлять по расписанию! Душевные порывы могут вовлечь в беду, но могут и побудить к поступку, на который один рассудок никогда бы не решился. Если бы мне еще научиться видеть не только причины, но и последствия такого поступка...

* * *

Ночью видел сон, от которого проснулся с трепещущимся сердцем. Видел, будто ко мне в спальню вошел учитель. Я бросился ему навстречу, и я будто его целую, и руки его, а он говорит: "Приметил ли ты, что у меня лицо другое?" Я посмотрел на него, продолжая держать его в своих объятиях, и будто вижу, что лицо его молодое и черты совершенно другие, совсем не азиатские. И будто я ему говорю: "Я бы вас узнал, ежели бы случайно с вами встретился", и думаю между тем: "Правду ли я сказал?" И вдруг вижу, что он держит большую книгу, писанную от руки. И будто я говорю: "Это я написал". И он ответил мне наклонением головы. Я открыл книгу, и на странице будто увидел прекрасное изображение девицы в прозрачной одежде и с прозрачным телом, возлетающей к облакам. И будто я, глядя на этот рисунок, чувствую, что я делаю дурно, и не могу оторваться от него. Я погибну от своей развратности.

1) "Ах, как мне не хватало вашего доброго сердца, мой толстячок!" — франц.

Вернуться к тексту