Неловкость (гет)

Если и существовало в целом мире какое-то слово, способное описать их отношения, то это слово было «неловкость».

Стефан был холоден. Мария — обижена на него. Больше, чем стоило обижаться на кого-либо принцессе и супруге одного из сыновей императора.

О визитах своего мужа в свои покои её высочество принцесса Мария всегда знала заранее. Стефан всегда предупреждал её. Присылал слугу с запиской, просил уведомить, если встреча по какой-либо причине была невозможна. Посещал покои жены Стефан редко — не чаще одного раза в месяц. И после рождения Максимиана был впервые.

За появлением Стефана на пороге её спальни всегда следовала короткая, полная неловкости и формальностей беседа, словно они находились не в спальне, а на дурном балу. Затем — поспешная и тоже неловкая близость, если то действо можно было так назвать. Затем — ещё одна краткая и донельзя неловкая беседа, после которой Стефан благодарил её и уходил. Так происходило всякий раз во время его визитов. Стефан всегда вёл себя отстранённо до холодности и, казалось, приходил лишь исполнить неприятную повинность, а Мария всякий раз не понимала, что ей стоит говорить.

Погода за окном сегодня была чудная. Необыкновенно тёплый вечер для этого времени года. И ясный. Солнце ещё не успело скрыться совсем, но уже окрасило небо в оттенки нежно-розового и золотого. Мария любила розовый цвет. Особенно такой — светлый, нежный, едва-едва заметный. И пусть Мария не слишком любила долгие прогулки в это время года, сейчас ей хотелось оказаться в дворцовом парке, хотелось любоваться небом, облака на котором казались почти перламутровыми, хотелось наслаждаться последними тёплыми деньками этого года...

Вместо этого Мария полулежала на кровати в тонкой, почти прозрачной батистовой сорочке, накрытая до самого пояса тяжёлым одеялом и нервно теребила завязки на рукавах этой новой чудесной сорочки, тогда как Стефан, безупречно аккуратно одетый, с идеальной осанкой, весь в перстнях и благовониях, стоял в дверях со всё тем же скучающим выражением на красивом равнодушном лице. Равнодушный, холодный и совсем-совсем чужой. Стоял — и словно бы не смотрел. Словно бы не видел. Не замечал.

Почти прозрачная сорочка, под которой легко можно было увидеть все очертания фигуры, была призвана несколько исправить отношения меж супругами. О наивная мысль!

Мод, одна из новеньких фрейлин, полагала, что стоит только его высочеству принцу Стефана увидеть её высочество принцессу Марию в подобном предмете гардероба — и он обязательно воспылает к супруге неземной страстью. Мод полагала, что подобная откровенность могла растопить сердце любого мужчины. Даже если сердце этого мужчины было куском льда.

У Стефана сердце, кажется, было сделано из камня, а не изо льда. Разве можно было растопить его подобной мелочью? Если уж даже рождение сына и наследника не разбило лёд меж ними.

— Выше высочество, — наконец, после несколько более продолжительного молчания, чем то было уместно, сухо поприветствовал Марию Стефан, чуть склонив голову в знак приветствия. — Достаточно ли вы восстановились после родов?

— Да, — прошептала Мария и кивнула.

После родов прошло уже четыре месяца. Два месяца — с тех пор, как над Марией в соборе прочитали очистительные молитвы. И всё же Стефан сегодня приходил лишь впервые.

В комнате вновь воцарилось молчание.

Мария комкала рукава новой сорочки, Стефан перебирал перстни на своих пальцах... Мария не в первый раз за три с лишним года брака подумала, что от него вновь слишком сильно для мужчины пахло благовониями. Розмарином и, кажется, сандалом. Сегодня розмарином пахло, кажется, даже сильнее обычного.

— Наш сын — чудесный мальчик, — вновь заговорил Стефан после некоторой паузы, потом на мгновенье замолчал, и секунду спустя вновь продолжил говорить. — Но, признаюсь, я бы дал ему иное имя.

Принцесса Анна, одна из ятровок, накануне родов Марии предлагала назвать ребёнка по святцам, но там для мальчика в тот день было два имени — Август и Томас. А Марии не нравилось ни одно из них. Августом звали герцога Туаредского, которого Мария терпеть не могла, а Томас... Можно ли было представить императора с таким именем?..

— Да, — вновь прошептала Мария. — Я решила назвать не по святцам, а в честь вашего отца.

В конце концов, не могла же Мария надолго оставить ребёнка без имени, коль уж муж не успел вовремя вернуться из своей поездки? А имя Максимиан казалось ей самым подходящим — ибо свёкор её так ласково улыбался, взяв малыша на руки... Разве Мария имела право назвать сына как-то иначе?

Один из перстней на пальцах Стефана провернулся дважды. Мария вздрогнула и отвернулась, почувствовав себя едва ли не униженной. К чему были эти неловкие, дурацкие разговоры, от которых хотелось закричать от отчаяния и досады? Не лучше ли было бы, если бы Стефан и вовсе не говорил с ней, когда приходил для исполнения супружеского долга?..

Она не знала, чего именно ей хотелось больше сейчас — чтобы муж ушёл, унеся с собой запах ненавистного ей розмарина, или чтобы внезапно воспылал неземной страстью, как то пророчила улыбчивая Мод, или чтобы поскорее выполнил супружеский долг, или принёс ей Максимиана, которого днём Мария старалась лишний раз не выпускать из рук.

— Что же... — задумчиво проговорил Стефан. — Надеюсь, если следующим ребёнком будет мальчик, а я застану известие о ваших родах в дороге, вы не назовёте сына Бартоломью.

Мария вновь вздрогнула. Ей вновь захотелось закричать. Ну что за человек достался ей в мужья? За что Создатель приготовил ей такое испытание?..

— И какое же имя мне стоит дать нашему второму сыну, если он родится? — едва слышно поинтересовалась Мария, пытаясь скрыть раздражение.

— Какое вам будет угодно, — заметил Стефан совершенно равнодушно. — Кроме этого. Можете даже дать женское, если того захотите.

Мария промолчала.

— Прошу прощения, что утомил вас этим разговором, ваше высочество, — сказал Стефан словно бы даже с сожалением. — Я не должен был вас расстраивать. Могу я?..

Мария повернула голову, сжала губы и решительно кивнула.

Стефан, заметила она, принялся растёгивать пуговицы на своём дублете. Одна, вторая... Всего двадцать восемь пуговиц, если считать те, что были на рукавах. Стефан снял с себя туфли, оставшись в чулках, поставил туфли стоять у двери. Сам подошёл к кровати.

Мария дрожащей рукой отбросила в сторону одеяло, Стефан коснулся завязок на своих бриджах. Потом — забрался на кровать. Перина чуть прогнулась под его весом, и Мария постаралась лечь так, чтобы ему было удобнее.

Происходящее дальше... было сложно назвать близостью даже в том значении слова, что обычно подразумевала под тем принцесса Анна. Стефан старался не касаться Марии больше, чем того... требовала их ситуация. Мария старалась смотреть в сторону — на висевший на стене портрет дамы с лютней, на статуэтку на каминной полке, на резьбу на деревянных панелях, закрывавших нижнюю часть стен, — вдыхала ненавистный запах розмарина и невольно считала толчки, хоть и сбивалась, наверное, после каждого шестого или десятого.

Стефан не причинял ей боли, старался всё делать настолько аккуратно, насколько этот процесс, должно быть, вообще мог быть аккуратен. Но он никогда её и не целовал, не обнимал, ни касался даже лишний раз... И происходящее меж ними всегда напоминало скорее повинность, чем жест любви.

При очередном взгляде на нарисованную лютню Марии пришло в голову, что, кажется, где-то во дворце она уже видела такой инструмент. Надо будет попросить Терезу или кого из фрейлин, чтобы принесли его ей. Из Марии была, пожалуй, не самая хорошая лютнистка, но, пожалуй, в этой стране у неё была прекрасная возможность таковой стать...

Когда всё закончилось, Стефан прилёг рядом с ней. Опустил голову на подушку, прикрыл глаза на некоторое время. Он всегда лежал так некоторое время после исполнения супружеского долга. Но на ночь никогда не оставался. Говорили, даже принц Оноре оставался на ночь у принцессы Хельги, а ведь принца Оноре никто не считал верным и хорошим мужем!.. И от того, что Стефан никогда не оставался, было... Обидно до дрожи.

— Может быть, останетесь на ночь? — поинтересовалась она у мужа без особой надежды.

Стефан повернул к ней голову и распахнул свои янтарные глаза. На минуту Марии даже показалось, что выражение лица её мужа несколько смягчилось.

— Если позволите распахнуть окно и погасить камин, — сказал Стефан.

В своих покоях Мария просила топить камин даже летом. Здесь, в этой огромной империи, бывало холодно и сыро даже летними днями. А на дворе стоял уже конец сентября, пусть и достаточно тёплый для этих мест. Даже если Мария наденет поверх сорочки тёплый халат, и в том случае... Всё равно будет прохладно.

— Но я тогда замёрзну! — возмутилась Мария одной мысли о том, что в её спальне может стать холодно.

Стефан молча кивнул ей и присел на кровати. Затем встал. Принялся неторопливо собираться. Завязки на бриджах, туфли, дублет и все пуговицы на нём... Мария смотрела ему в спину и чувствовала, что губы у неё дрожат от обиды.

А Стефан закончил одеваться и повернулся к жене. Кажется, он хотел сказать что-то, вновь завести разговор, за который неловко станет им обоим, но быстро передумал.

— Благодарю вас, ваше высочество, — Стефан вновь чуть наклонил голову и вскоре покинул покои жены.

Мария забралась под одеяло, повернулась на бок и обхватила себя руками.