Где твои крылья, Рекки? (гет)

Кухонный нож накалился от холода, полоска металла между деревянными плашками ручки липла к коже, но Рекки почти не чувствовала этого. Рекки казалось, что она больше ничего не чувствует.

Но — обманывала себя. Снова.

— Спокойно, Рекки, тебе просто надо успокоиться, сосредоточиться, взять себя в руки и… черт!

Она бросила нож на пол, достала пачку, из нее — вытянула сигарету, следом за ней выскользнули и упали на пол еще две. Судорожно сжала зажигалку, но задубевшие пальцы едва слушались, щелчок — огонек возник и погас, возник, соскользнул палец, снова щелчок — и…

И вдруг вновь вернулась апатия.

Ничего не важно. Уже не важно.

Ничего не стоит ждать.

И ни о чем не волноваться… да, ни о чем.

Она прикурила сигарету и кинула зажигалку на пол.

Рекки подошла к двери: тянуло сквозняком, сквозняк нес в себе крупицы снега, они оседали на ее руках, таяли… Рекки закрыла дверь. И оглянулась: все тот же деревянный пол с нарисованной на нем галькой, все тот же свет, такой же нарисованный, отраженный этой галькой, мрак, грязный, с пятнами спереди, сзади, сбоку от нее, самое крупное пятно — луна, злая и красная… размытая. Она видела это все уже много раз, с того самого дня семь лет назад, как появилась здесь, с того самого дня, как начала пытаться вспомнить свой сон, столь важный для нее.

С того дня, когда начала его рисовать.

— Странно, что «сон»… — задумчиво и медленно проговорила Рекки, сама не зная, что она имеет в виду.

Втянула дым. Вытолкнула сквозь сжатые зубы.

Сквозь распахнутое окно на нее смотрел свет совсем другой луны, не красной, а серовато-белой.

Она подошла к подоконнику, облокотилась на него: было спокойно.

— Никакой импульсивности, Рекки. Все правильно, все уже решено, Рекки. И решено лучшим из возможных образом, так что…

И все же ее рука задрожала, она поспешно затушила сигарету о подоконник, бросила вниз, в холодную зимнюю ночь. А чуть позади нее, на полу все так же блестело лезвие, ярко-настоящее на этих нарисованных камнях. Она опустилась на колени, стянула кофту, рубашку под ней, обнажив белую кожу: одежда не должна мешать. И с усилием вытянула крылья, развела их, распушила черные, с белыми вкраплениями перья, потянулась рукой к…

Кухонный нож накалился от холода.

* * *

Силуэт заброшенной фабрики, ее балки, ее насквозь пустые окна в нежилой части и сейчас были видны на фоне неба: свет луны отражался от снега. Белого, нетронутого снега.

«Как на новогодней открытке», — подумала Рекки и улыбнулась фабрике, словно старому другу.

А верно, фабрика им и была — другом. Старым, давно оставленным ею другом.

Она всегда любила это место, любила решетку забора вокруг, любила бетонные плиты, разбитые окна и ворота, которые никто не открывал и створки которых, верно, уже давно прикипели друг к другу… Рекки сжала зубы, глотнула морозный воздух, закашлялась: осталось немного. Совсем чуть-чуть.

Воздух казался сладким.

— Воздух свободного человека… человека.

Что-то мелькнуло, там, вдали, за спиной — она заметила краем глаза. Тут же сжалась, плотнее надвинула на голову капюшон плаща, лишь бы придавить нимб, лишь бы его никто не заметил.

И лишь бы никто ее здесь не узнал.

Уже не оглядываясь, Рекки упала на колени у забора, отодвинула деревяшку-дверь: в сетке забора была знакомая ей дыра. Рекки припала как можно ближе к земле, и все равно торчавшая проволока коснулась ее спины — она сжалась, чуть не вскрикнула, но стерпела. Легко нашла нужное окно, подобрала, стиснула в ладони небольшой камушек.

Кинула.

Нет ответа.

— Неужели… — «…его нет», но она не стала этого договаривать. Слишком обидными были эти слова, слишком страшными.

И подобрала еще камушек. Отвела руку, прицелилась…

— Рекки? — сказал кто-то сверху.

Она сначала услышала его, лишь потом увидела, растрепанного, без своей привычной кепки, с сиявшим в ночи нимбом. И светло-серыми крыльями за спиной. Рекки почему-то вдруг подумала, что очень давно не видела его крыльев. Очень.

— Хёко…

И камешек выскользнул из ее руки, упал на снег, с ее головы слетел капюшон. Рекки стояла с запрокинутой вверх головой, подставив лицо луне и думала:

«Ты там, а я здесь, внизу. Какая ирония».

— Ты… тебе же нельзя сюда приходить, Рекки! Так, ничего не говори, я сейчас спущусь и… ты только подожди меня, немного, я, это, сейчас.

Его голова исчезла в оконном проеме, послышался какой-то шум, возня. Рекки снова накинула капюшон, придавила нимб к голове… скоро и его она лишится. Обязательно. Нужно лишь чуть-чуть времени.

Она опустила ногу в свежий блестящий снег: холодно. Только сейчас она заметила, что на правой ноге нет ботинка, один стоптанный, с намерзшим льдом носок. Ну и пусть.

Скрипнула дверь и там, в глубине двора возник силуэт Хёко. Уже без нимба — тот под кепкой, без крыльев — те под привычной красной кофтой.

— Ре-екки! — позвал он, но тут же зажал рот себе рукой, перешел на шепот, — Рекки, пойдем внутрь, быстрее.

Он подбежал, схватил ее запястье, потянул за собой. Она подчинилась. Шаг, шаг, еще один — крыльцо, белое от снега, коридор, полуразрушенная лестница, еще одна… У Рекки сбивалось дыхание, но она старалась не подавать виду. Вдруг его горячая рука скользнула чуть ниже, от рукава кофты — к коже…

Хёко остановился. Обернулся на нее, сказал как мог тихо:

— Рекки, ты совсем холодная. Что случилось?

Она не отвечала. Он беспокойно, с напряженным вниманием смотрел в ее глаза, но те казались непроницаемо-серыми. Неживыми. Вдруг он резко вдохнул, словно догадавшись о чем-то.

— Рекки! — крикнул со страхом и злобой, но тут же спохватился, снова понизил голос, — неужели ты ходила к стене? Ты касалась ее? Неужели ты… ты пыталась…

Он стиснул ее руку до боли. Рекки поморщилась, но тут же улыбнулась, плавно провела головой из стороны в сторону:

— Нет, стена тут ни при чем. Совсем ни при чем. Можешь не беспокоится, я просто замерзла, пока шла сюда и…

— И?

— Давай не здесь, Хёко. Куда мы идем? Наверное, в?..

— В нежилую часть фабрики, — закончил он за нее. Продолжил: — Там безопаснее всего, да и… ну, вдруг тебя увидит кто-то, будут проблемы.

Она кивнула.

— Прости, что пришла к тебе, я…

Но Хёко ожесточенно замотал головой, перебил ее:

— Не говори так! Не люблю, когда ты извиняешься… пойдем.

И снова потянул Рекки за собой.

Вскоре они оказались в пыльном, незнакомом Рекки коридоре. Большая часть дверей в нем была забита досками, какие-то вовсе отсутствовали, и тогда через дверные проемы на них падал белый лунный свет. Хищный свет. Наконец, около одной из дверей они остановились. Незаколоченной. Закрытой.

За ней была длинная комната с высоким потолком, с металлической решеткой окна, с бетонным, покрытым пылью, кусками дерева, мусором полом... У стены стояла пара кроватей с тонкими, свернутыми рулонами матрасами, а прямо по центру — костровище: зола и угли.

— Вот и… пришли, да? — выдохнула Рекки и изможденно опустилась на одну из кроватей, прижала лопатки к холодной стене, стараясь как-то унять возникшие из ниоткуда тошноту и головокружение.

Она видела, как дыхание оседает паром в воздухе. Ну и пусть.

— Да, пришли, — сказал Хёко и затворил дверь, поежился от холода. — Здесь раньше был какой-то цех… ну, когда фабрика еще работала. Может, тут не так уж и уютно, но… тут можно побыть одному. В эту комнату никто не ходит, кроме меня, так что и искать не станут.

— Спасибо тебе.

— Не за что, — кинул он. — Сейчас, тебя надо согреть чем-нибудь…

Сгреб с пола валявшиеся тут и там куски дерева, кинул к углям, потом сел рядом и долго возился, что-то тер, на что-то дул, загораживал от ветра спиной и руками… Рекки наблюдала отстраненно. Наконец у его рук затрещал тепло-рыжий огонь. Запахло дымом и жаром. Хёко потер ладони друг о друга, подержал их над пламенем. Упер руки в колени, встал, поднял один из матрасов, расстелил его у костра, как можно ближе:

— Иди сюда, Рекки.

Кивнула. И тяжело опустилась на матрас рядом с ним, прислонилась к его руке, стянула капюшон, — нимб едва уловимо мерцал, странно дрожал, — положила голову на его плечо.

— Знаешь, Хёко, ты ни в чем не виноват. Я сама пришла в эту часть города, но если они узнают… тебя ведь тоже накажут. Как и в тот раз, со стеной.

— Мне все равно.

— А мне нет! — она повысила голос, ее ногти впились в ладонь. — Мне не все равно, что они с тобой сделают, и все-таки… и все-таки я пришла. В общем, прости, Хёко, я снова веду себя как эгоистка. Но, думаю, это уже в последний раз.

Трещал огонь, дерево внутри него рассыхалось, чернело, разделялось сегментами… это было ужасно красиво.

— Рекки, я не понимаю, о чем ты говоришь. Что ты имеешь в виду под этим «в последний раз», а? Это даже звучит как-то… грустно, что ли.

— А ты не заметил?

— Что?

Рекки подняла голову, посмотрела на него выжидательно-длинно: ничего. Он и в самом деле ничего не понял. Она чуть отодвинулась, встала: плащ упал с ее плеч. Сжала нижний край кофты, неловко развернулась — спиной к Хёко, лицом к стене… И убрала черные волосы за плечо, стала медленно расстегивать мелкие пуговицы, стягивать рукава кофты, затем — пуговицы рубашки, пропитанной на спине кровью, обнажила некогда белую кожу. И ее руки безвольно повисли по обе стороны от тела.

Какое-то время было тихо. Только треск огня, только жалобный вой ветра за окном, биение редкого снега о стекло там, высоко над головой.

Наконец:

— Где твои крылья, Рекки? — голос Хёко был хрипл и неестественен. Совсем не похож на его голос.

Совсем.

— Я их отрезала, — спокойно ответила она. Завела одну из рук за спину, прислонила пальцы к нижнему краю страшной раны, блестевшей в свете огня. — Я не совсем знаю, как оно выглядит, думаю, ничего приятного, но… это не смертельно. Я обработала как смогла. Так что тебе не о чем переживать, Хёко. Я не хотела умереть, напротив, я просто хотела жить, понимаешь, жить счастливо, как человек… я же имею на это право, верно? Я устала быть серокрылой, потому что как серокрылая я могу только ждать, вечно ждать благословения, которое все равно не получу, как бы я ни старалась, как бы ни пыталась быть хорошей, «праведной» серокрылой… А я ведь и серокрылой-то не была — с самого моего рождения мои крылья были черными, Хёко… я не могу так. Понимаешь, я не могу лгать самой себе и дальше, не такой уж я человек.

Ее белые пальцы скользнули по краю раны, остановились, с усилием, с дрожью вытянули что-то: перо. Она повернула голову, поднесла к безразлично-пустым глазам, но оно было настолько мокрое и темное от крови, что нельзя было различить цвет.

— Дура! Не смей, не смей так говорить!

Хёко вскочил, в два шага подошел к ней, схватил руку, которая сжимала перо.

Рекки молчала. Лишь сильнее сжала зубы.

— Рекки, ты… ты хоть понимаешь, что ты сделала?

Он силой развернул ее к себе, но не встретил ни боли, ни страха на ее лице — лишь холодную, упрямую решимость. Упруго качнулись ее груди, фосфорические белые, не то что… Сглотнул, повторил медленно, почти по слогам:

— Ты… ты хоть понимаешь, что ты сделала? Союз не простит тебе этого, теперь уже…

— А я не нуждаюсь в прощении! Вот где у меня их прощение, ясно тебе? Я семь лет, семь долгих лет ждала прощения, а ты… это ты ничего не понимаешь и ничего не знаешь обо мне. Не знаешь, как тяжело поначалу было ловить на себе косые взгляды, чувствовать себя прокаженной, а потом — перекрашивать перья в серый, скрывать их изо дня в день, беречь для полета, который даже не состоится. Не нужны мне такие крылья, Хёко, и благословение такое не нужно, плевала я на него, пойми ты уже!

Она попыталась выдернуть свою руку из его, сбила кепку с головы Хёко — нимб над его растрепанными волосами светил ровно и спокойно, совсем не как у нее теперь…

И вдруг он понизил голос почти до шепота:

— Нет. Ты не права, Рекки.

Она замерла. В ее глазах — удивление, непонимание…

— Твои крылья… они нравились мне. Пусть даже и черными. Поэтому тебе нельзя было так поступать.

И он обнял ее: аккуратно, стараясь не касаться ран, путаясь в длинных волосах, но все же отчаянно и нежно прижимая ее к себе. И все же коснулся — Рекки дернулась всем телом, сжалась… Рекки плакала. Тихо, почти беззвучно, только неровно и судорожно тряслись ее плечи.

— Прости меня, Хёко, я…

— Ничего, Рекки, ничего.

И она обняла его в ответ. Вдруг что-то с оглушительным, металлическим звоном упало на пол, покатилось… на полу последний раз дрогнул, перекатился и затих погасший нимб.

Хёко готов был поклясться, что они простояли так целую вечность, но, наконец, он отстранил ее от себя, мягко, как мог. Рекки била мелкая дрожь, на спине все так же глянцево блестели раны, а на округлых грудях, пусть он и старался не смотреть на них, кожа стянулась, выделяя твердые выпуклые соски.

«Это озноб», — сказал себе Хёко. А вслух:

— Так, это, подожди немного.

Минута — он расправил еще матрас у костра, положил на него второй, такой же полосатый, с проженными сигаретой дырами на одной из сторон; минута — подкинул в огонь пару деревяшек, затем — стянул с себя кофту, путаясь в рукавах, свернул ее в подобие подушки, положил.

Рекки стояла спокойно.

— У тебя чудесные крылья.

— А? — Хёко, казалось не понял. Но тут же с неясным выражением скривился, махнул рукой, —да чего ты… давай, ложись уже, ну… надо перевязать твою спину.

Она не ответила. Медленно подошла к нему, опустилась на колени: качнулись и замерли белые груди. Но Рекки не легла, смотрела на него снизу вверх.

— Рекки…

— И все же они красивы. Прекрасного серого цвета.

Он попытался прижать их к спине, спрятать, но смог лишь смешно растопырить руки, напрасно стараясь заслонить ими крылья.

— Не говори глупостей. Ладно, отдохни пока, а я найду что-нибудь, чтобы, того, обеззаразить… думаю, разбужу Мидори. Знаю, вы с ней не особо ладили последнее время, но она лучше меня понимает во всем этом… Ты говоришь мне не беспокоиться, но сама же понимаешь, что довольно опасно оставлять все так. Инфекции, все дела… в общем, посиди пока.

— Нет!— она привстала, схватила его за руку, — не уходи. Побудь со мной еще немного… пожалуйста. Я не хочу оставаться одна. А завтра я уйду.

— Рекки…

— Пожалуйста.

Он мотнул головой, словно стараясь сказать «нет», но — сел напротив, поджав ноги под себя, положив руки с побелевшими костяшками на колени. Рекки была красива. Даже сейчас, измученная, бледная от потери крови, с полупустыми, удивительно спокойными глазами — она была красива. Хёко смотрел на ее руки, на то, как она водила ногтем по ногтю, на ее ключицы, белые, утопленные в тенях, на ее шею…

Блики от костра тепло и жутко играли на ее коже. А Хёко чувствовал, как кровь горячо прилила к его ушам и лицу.

— Есть закурить?

— Я не курю. И, Рекки… — он опустил глаза, сильнее сжал руки в кулаки, — прикройся, пожалуйста. Я же все-таки парень.

— А, — она подняла брови, рассеянно опустила взгляд, будто только сейчас заметила свою пусть частичную, но наготу. Схватила его свернутую кофту, прижала к груди.

Они молчали. А краска все не желала сходить с его лица.

— Как думаешь, что сделает Союз?

Рекки пожала плечами:

— Мне все равно. Но, думаю, мне придется уйти из Старого Дома. И вообще ото всех.

— Надолго?

— Навсегда.

— Говоришь так, будто тебя это совсем не волнует.

— Я знала, что так будет.

— И все равно решила?..

— Да. Прости.

Костер догорал. Огонь становился суетным, мельтешащим. Вдруг Рекки отложила кофту в сторону. Оперлась на руку, подалась вперед, ближе к нему, второй — провела по аккуратным рядам его перьев, едва касаясь, кончиками пальцев…

— Я хочу запомнить их.

— Ладно.

— И еще…

Она положила свою ладонь на его, сжала. А затем — потянула его руку к себе, нерешительно и плавно положила на свою грудь, ту, под которой быстро-быстро билось ее сердце.

— Р-рекки…

Хёко раскрыл рот, попытался отдернуть руку, впрочем, тут же вернул, сжал — и смотрел, как между его пальцев упруго проступает белая плоть.

— Ну, что чувствуешь?

— Ты... мягкая. И теплая. Но Рекки, нам же нельзя…

— Почему нельзя?

— Ты ранена.

Рекки покачала головой:

— Ерунда. Но есть ведь другая причина? — в ее голосе сквозил холод.

— Рекки.

Она дернулась вперед, она прижалась к его груди, неуклюже повалила его, впилась губами в его губы. Хёко ответил на поцелуй и начал медленно считать про себя:

Один

Два

Три

Четыре…

Она нашарила рукой, сжала ремень на его джинсах. Замерла.

Но когда прошла шестая секунда, он отстранил ее от себя, держа за плечи.

— Ты не любишь меня?

— Люблю. И именно поэтому не могу.

Она кивнула, чуть помедлив: «Я понимаю». И повалилась на бок, притянула к себе его кофту, прижала к груди… закрыла глаза. И когда Рекки уже проваливалась во тьму, она почувствовала, как Хёко поцеловал ее в лоб и сказал:

— Спи, Рекки.

И она уснула.

* * *

«Хёко», — первая мысль. А вторая: «Незнакомый пол». Бетонный. Таких не было в Старом Доме, ни одного. Рекки лежала на животе, на спине — холодная мокрая тяжесть… Боли не было.

«Как не было и крыльев», — вдруг вспомнила она.

— Ты проснулась, Рекки?

Ее ладонь взяли чужие ладони. Теплые.

— Хёко… мы на фабрике?

— Да. Ты проспала целый день.

— Приходили из Союза?

— Пока нет. Тебе как, лучше?

— Спасибо… лучше. Значит, мне скоро придется уйти. Знаешь, а это забавно…

На ее губах остановилась спокойная, даже блаженная улыбка.

— Что?

— В прошлый раз я заботилась о тебе. Ну, когда ты забрался ради меня на стену… я была тогда виновата. И в этот раз — тоже я… Ты не злишься?

Он не ответил, лишь сжал ее руку чуть сильнее: «Я не могу злиться на тебя».

— Ты хороший парень, Хёко… думаю, твой день полета наступит вовремя. И спасибо тебе за все.

И он прижал лоб к ее руке.