Наши ребята, наши девчата (гет)

Если кажется вам в тишине мирных дней,

Что страх был неведом тем в пекле войны,

Кого величают по воле своей

"Наши ребята" — они горем больны

И с песней на марше и криком "ура"

Не жаждали боя и ночью, и днём,

Хотя только в атаку как будто вчера

Они шли, не сдаваясь под вражьим огнём…

Юзеф Щеньский. Стихотворение о нас

Янек шёл по улочке и смотрел, как солнце отражается в странно уцелевшей здесь брусчатке. "Этой улочке вообще повезло", — думал он про себя. У большинства домов сохранились все этажи, лишь кое-где виднелись пробоины. Поэтому Янеку нравилось здесь ходить, даже если приходилось делать крюк. Всё равно ему некуда спешить.

Он свернул влево, и иллюзия рассеялась. Здесь было невозможно забыть о только что закончившейся войне. Мусор с мостовой уже убрали, и дорога стала проезжей, но по обочинам всё ещё громоздились груды обгорелых кирпичей и камней, из которых порой торчали обломки мебели. В небо вонзились одинокие стены, пугая пустыми глазницами окон, однако большинства домов попросту не было. И всё же улица жила. Где-то из полуподвалов доносились голоса, иногда — запах готовившегося обеда. Из одного окна, забитого обгорелыми досками, торчала дымящая труба железной печурки. Среди развалин играли дети, кое-где сушилось бельё, а в самом центре улицы, не обращая внимания на объезжавшие его машины, грелся на солнце маленький рыжий пёс.

За последние годы Янек видел много превращённых в руины городов. К разрушению некоторых он даже сам приложил руку (он до сих пор помнил Ольгерда, наставлявшего их не крушить стены без нужды, и Кугеля, готового любой ценой спасти Ритцен с его розами). Но тогда ему и в голову не приходило, что среди тех людей, которые вернутся строить новую жизнь на развалинах, будет и он сам. Ни один город не произвёл на него такого впечатления, как Варшава — и несколько недель назад, когда они с Марусей вышли из поезда на вокзале (от которого остались только пути да наспех сколоченный деревянный барак), и сейчас.

Впрочем, "ни один" — это, пожалуй, слишком громко сказано. Сердце ныло не раз и не два, когда он ходил по улочкам только-только освобождённого Гданьска. Но тогда всё было иначе. Смесь горечи, ностальгии и воспоминаний, которые не всегда хотелось ворошить, была хотя бы отчасти скрыта совсем другими эмоциями: радость от встречи с отцом, найденным спустя столько лет; эйфория первой любви, когда он бродил по руинам Старого города, держа Марусю за руку; траур по Ольгерду, но в то же время — азарт при мысли о форсировании Одра, о последнем ударе по врагу. В Гданьске он тогда пробыл недолго, да и после войны они жили у отца совсем чуть-чуть. Вскоре после того, как они сняли мундиры, Маруся поступила в медицинский институт в Варшаве, и Янек, не колеблясь, решил — согласно данному отцу слову — тоже пойти учиться в столице, чтобы не расставаться с женой. К тому же он думал, что руины чужого города произведут на него меньшее впечатление, чем место, которое он знал с рождения.

Теперь он понимал, что ошибался. А может, дело и не в повсеместных разрушениях, а в чём-то гораздо более близком и глубоком, что он не мог уловить или назвать. Не мог, да и не хотел, пожалуй.

Он шёл, задумавшись, засунув руки в карманы, иногда спотыкаясь на кучах битого кирпича, уже давно не замечая улицы, истинное направление которой здесь и так трудно разобрать. Не видел он и дома на углу, от которого странным капризом судьбы остался лишь второй этаж — потолок полностью выгоревшего первого этажа (кроме фрагментов внешних стен) подпёрли деревянными балками, чтобы не рухнул. Не видел лестницы, ведущей в квартиру на этом этаже, державшемся вопреки всем законам физики, где три стены каменные, а четвёртая — импровизированная, сделанная из чего-то, похожего на натянутый на жерди ковёр. Не видел стоявших у подножия лестницы двух вёдер с водой и щуплого мальчишки, карабкавшегося наверх. Мальчик тащил коромысло, на котором висели ещё два ведра. Лишь когда одно из них соскользнуло и с грохотом упало, Янека грубо вырвало из раздумий. Не успев оценить ситуацию, он метнулся рукой к боку, где должен быть пистолет. Но пистолета не было, вместо ППШ на плече висела сумка с книгами, которые тут же рассыпались по земле, когда Янек одним прыжком скрылся за выломом стены.

— Чёрт, сорвалось! Простите, пан! — крикнул мальчишка, чудом спас второе ведро от участи первого и с трудом втянул его в жильё, после чего ловко съехал вниз по лестнице. — Ну вы чего, это же ведро, а не бомба какая-нибудь, — засмеялся он, глядя на Янека, сжавшегося в своём укрытии.

Тяжело дыша, Янек прокрутил в голове слова мальчишки.

"Это вода, вода, не кровь", — убеждал он себя, но по-прежнему крепко жмурился и сжимал кулаки.

Мальчик, кажется, понял, потому что оставил его в покое и принялся убирать беспорядок.

— Одна книга промокла, но это по-русскому, невелика потеря, — объявил он спустя минуту, подавая Янеку сумку.

Янек наконец открыл глаза, заставил себя встать и виновато улыбнулся мальчишке.

— Военная привычка, — сказал он, будто это должно было всё объяснить, и попытался пошутить: — Только ручного пулемёта не хватает...

— К моему счастью, — весело констатировал мальчишка, и в его глазах больше не было насмешки. — А вы где служили?

— В танковых. В Первой бронетанковой бригаде. — Янек думал, что это впечатлит сорванца, но тот лишь кивнул.

— Классно! А я тут, на Чернякове⁽¹⁾. Жаль только, танков у нас не было, по-другому бы мы с фрицами поговорили. Но пистолет у меня был! — гордо заявил он.

Янек присмотрелся к нему внимательнее. Мальчику на вид было не больше тринадцати-четырнадцати лет. Янеку восемнадцать, и в возрасте этого пацана он уже в одиночку скитался по охваченной войной стране, но всё же первая его мысль была — кто дал ребёнку оружие?

— У одного дохлого фрица забрал, — пояснил мальчишка, будто услышав мысли Янека.

Когда-то во время ссоры Задра сгоряча бросил ему, что тот, кто не провёл ни дня в оккупации и не пережил восстания, не знает, что такое настоящая война. Янека сильно задели эти слова, хоть он и понимал, что друг через многое прошёл, но ведь и он, Янек, хлебнул своего. "Может, даже и больше", — огрызнулся он тогда, ведь Задра бо́льшую часть войны провёл в родном доме, с матерью и братом, а поначалу и с отцом и сестрой, и к вооружённой борьбе примкнул лишь летом сорок четвёртого. Янек же все эти годы был один, пока его не приютил в Сибири Ефим Семёныч, а по-настоящему дома, среди своих, почувствовал себя только там, в Сельцах, с Густликом, Григорием и Ольгердом — после четырёх лет скитаний.

Но чем лучше он узнавал варшавян и их истории, тем больше чувствовал: есть вещи, которые невозможно сравнивать.

— У меня была снайперка, — сказал он после долгого молчания, видя, что мальчик всё ещё ждёт ответа. — Трофейная, с прицелом.

В глазах мальчишки появился знакомый блеск.

— И много швабов пан убил?

— Какой я тебе пан, я — Янек. — Так безопаснее, чем отвечать на вопрос. Да, он убил много швабов, и не только из снайперки. Он знал, что так было нужно, и не чувствовал угрызений совести, кроме самого первого раза, там, на плацдарме. Но это не значило, что он считал это поводом для гордости.

— Мундек.

Мальчик протянул худую руку, и Янек увидел шрамы от ожогов, однако, сделав вид, будто не заметил, пожал ладонь и кивнул на два оставшихся ведра.

— У тебя есть какая-нибудь верёвка? Давай помогу, вдвоём быстрее затащим.

— Найдётся, командир! — Мундек отсалютовал так лихо, что в настоящей армии его бы тут же отчитали, понёсся к лестнице и ловко вскарабкался наверх.

— Зачем тебе столько воды, купаться надумал? — спросил Янек, глядя ему вслед.

— Нет, так, на всякий случай! — отозвался Мундек из глубины квартиры. — Когда мы по подвалам прятались, страшно пить хотелось, так что теперь я лучше всегда буду иметь запас. Потому что могу, понимаешь?

Янек понимал.

* * *

Дома — громкое слово для одной комнаты, разделённой пополам занавеской, без водопровода и лишь с кафельной печью в углу, но Янек знал, что и это уже много, особенно здесь, — его встретил Шарик. Пёс, как обычно, караулил у двери в ожидании возвращения хозяина из школы. Пани Лажевская снова затеяла свою ежедневную уборку, хотя, по мнению Янека, в этом не было смысла, когда в оконных рамах вместо стёкол — доски, а в углу потолка зияла дыра от бомбы. Задра заделал её как мог, и хоть на первый взгляд всё казалось плотным и ветер по комнате не гулял, всё равно, когда на улице сухо, как сегодня, повсюду полно пыли.

— Помочь вам? — вежливо спросил он, бросив сумку на стул.

Женщина обернулась и улыбнулась будто с удивлением, хотя лай Шарика наверняка известил её о его приходе.

— Спасибо, сынок, не надо.

Янек всегда чувствовал себя странно, когда пани Лажевская называла его сыном. Он и сам не знал, то ли оттого, что его мама уже никогда так ему не скажет, то ли ему казалось, будто он занимает место Даниэля.

— А Маруся сегодня, наверное, поздно вернётся? — поинтересовалась пани Лажевская, отставляя метлу. — Марысь тоже ещё на работе.

Янек сдержал улыбку, всё ещё не в силах привыкнуть к этому уменьшительному имени. Он подшучивал над Задрой, когда услышал его впервые, но перестал, поняв, что друг терпит это лишь потому, что не хочет лишать мать единственной маленькой радости, ведь только одному из троих детей пани Лажевская ещё может выказывать нежность таким образом.

— Иди, поешь чего-нибудь, — не столько предложила, сколько распорядилась хозяйка.

Янек покачал головой.

— Спасибо, пани, я уже поел. А у Маруси практика в больнице, она вернётся только вечером. Так что я, пожалуй, пойду... — Он кивнул в сторону двери.

Ему не нужно было ничего добавлять, хозяйка и так знала, где Янек пропадает в свободное время.

— Возьми для Марыся яиц вкрутую, я как раз сварила.

Несмотря на отказ Янека, пани Лажевская всучила ему порцию, которой хватит на двоих.

Задра работал на восстановлении близлежащей школы. От некогда величественного здания остались лишь обгорелые стены первого этажа, но, видимо, было решено, что они достаточно крепкие, чтобы использовать их снова. Янек жил на Чернякове всего несколько недель, а школа уже прибавила один этаж и кусочек второго. Сейчас он с гордостью смотрел на ещё голые стены, к возведению которых приложил руку. Не так, как Задра и остальные, конечно, — всего по паре часов в неделю после школы, — но он всё равно чувствовал, что отдал что-то взамен этому истерзанному городу, который принял его как своего.

У ворот, ещё лишённых створок, Янека встретил бригадир с неизменной трубкой.

— У компании перерыв, — пояснил он, кивнув и выпустив изо рта табачный дым, наклонился и погладил восторженно приветствовавшего его Шарика.

Янек направился во двор, который когда-то, похоже, был спортплощадкой. Сейчас часть прямоугольного участка занимали ровные стопки кирпичей, которые ещё можно использовать — их число таяло день ото дня, — а также груды мусора и обломков, которые предстояло убрать. На этих кучах в тени раскидистого дерева, лишь слегка обгоревшего с той стороны, что почти касалась стен, группами отдыхали рабочие.

Задра не примкнул ни к одной компании — сидел в одиночестве в стороне, прислонившись к стене, и, прикрыв глаза, попыхивал папиросой. Янек уже привык к этому зрелищу, хотя не совсем понимал, почему Мариан сторонится людей, многих из которых знает с детства.

— Марысь, не кури, мама не велела, — пошутил Янек, подходя ближе.

Задра приоткрыл один глаз и небрежно швырнул в Янека коробком спичек. Шарик поймал "снаряд" на лету и, довольный, умчался, но хозяин тут же подозвал его и забрал добычу.

— Что там мать сегодня дала? — Задра указал подбородком на свёрток в руке друга.

Янек присел рядом и развернул клетчатую салфетку.

— Фью-ю, — протяжно свистнул Задра при виде варёных яиц, — куриные плоды! Мать была на рынке?

— Не знаю. — Янек пожал плечами, хотя оба они знали, что пани Лажевская почти не выходит из дома в страхе разминуться с дочерью. — Может, Маруся утром сходила. У неё по вторникам занятия начинаются позже, чем у меня уроки.

Это было так странно. Совсем недавно они были солдатами: Маруся работала медсестрой, Янек командовал экипажем танка. А теперь оба вернулись за парты. "Нет, не оба", — подумал он. Маруся сделала то, о чём мечтала, ведь она ещё до войны хотела поступать в медицинский. Это он вернулся на школьную скамью, где снова стал всего лишь учеником и вместо того, чтобы отдавать приказы, дрожал перед вызовом к доске. Он терпеть не мог школу, чувствовал себя глупо, хотя среди одноклассников были пару человек даже старше него. И всё равно он завидовал Мариану, который успел сдать экзамены на аттестат зрелости в подпольной школе незадолго до начала Восстания и даже окончить при этом тайные курсы подхорунжих. Янек уже даже не очень помнил, каково ему было в школе в Гданьске. Прошло столько лет, столько всего случилось за это время… Но он дал слово отцу, а слово офицера — свято.

— Ну что, Марысь, соскучился по своему хахалю? — раздался сверху насмешливый хриплый голос.

Янек вскинул голову, одновременно автоматически схватив Задру за рукав. Это уже не первый раз, когда Будрыс пытался их спровоцировать. Янек даже не злился, но Мариану достаточно было одной шпильки, чтобы у него из ушей пар пошёл.

— Отвяжись, Будрыс, — сказал Янек безразлично, всё так же незаметно удерживая Задру. — Хочешь яйцо? А то вид у тебя такой, будто хочешь.

— А ты, фраер, не лезь, когда старшие разговаривают, — процедил Будрыс сквозь зубы, не отрывая взгляда от Задры.

При звуке его голоса Шарик поднялся и глухо зарычал, вздыбив шерсть на загривке. Несколько рабочих поблизости с любопытством посмотрели на них. Будрыс, поняв, что он в проигрышном положении, презрительно сплюнул себе под ноги и отошёл в другой конец двора, где его ждал приятель с водкой.

Задра со злостью вырвал рукав из пальцев Янека.

— Клянусь, когда-нибудь я ему рожу так перефасоню, что его сам дьявол в аду не узнает.

— Брось, мало ли дураков? — Янеку хотелось рассмеяться, но он сдержался, чтобы ещё больше не рассердить друга. — Жалко силы тратить.

Задра, однако, не унимался.

— Тут все знают, что Будрыс и Фасон до войны были апашами⁽²⁾. Только потом гады пристроились, и теперь никто не хочет им перечить.

— Апачами? — недоуменно нахмурился Янек. Задра улыбнулся.

— Апашами, а не апачами. Ну, знаешь: "Был апашем Стасик, знала вся округа..." — хрипло напел он, но Янек всё равно не понимал. — Бандиты, обычные бандиты, — пояснил наконец Задра уже серьёзно. — Будрыс даже в тюрьме сидел за кражу со взломом. А потом начали героев строить из себя, евреев прятали.

— Это же вроде хорошо? — удивился Янек.

— Хорошо-то хорошо, — фыркнул Задра, разбрызгивая крошки яйца, которое наконец начал есть. — А ты думаешь, они это по доброте душевной? Огромные деньги за это брали, обирали этих бедолаг до нитки.

— Вы знали и ничего не сделали?

Рука Задры с надкушенным яйцом застыла на полпути ко рту.

— А что мы должны были делать? — возмутился он и неохотно добавил: — В конце концов, евреи платили и были в безопасности. Кто знает, что бы с ними стало, если бы мы вмешались. Впрочем, кажется, какие-то попытки были, я точно не знаю. Даниэль бы знал…

Воцарилась тишина. Задра вернулся к еде, а Янек украдкой разглядывал Будрыса и Фасона, думая о том, что разбирается в людях ещё меньше, чем ему казалось.

* * *

Янек поправил подушку под головой и нежно провёл пальцами по спине Маруси, лежавшей рядом. Она завела руку назад и сжала его ладонь, но не оторвала взгляда от учебника. Янек приподнялся и обнял жену. Маруся откинулась назад, на мгновение позволив ему поцеловать себя в шею, но в конце концов решительно отстранилась.

— Мне нужно учиться, — сказала она извиняющимся тоном.

Янек надулся и снова упал на кровать; скрипучие пружины впились ему в спину.

— Только и делаешь, что учишься, — буркнул он.

— Тебе бы тоже не мешало. То, что поначалу я разок-другой сделала за тебя уроки, не значит, что я буду делать это всегда, — засмеялась Маруся и, обернувшись, в шутку шлёпнула его книгой по бедру.

— Ой, да ладно тебе, "уроки"… всего-то пара упражнений по русскому.

— И химия.

— И химия, — нехотя согласился Янек.

Он понимал, что несправедлив. Медицине сложно учиться, а уж на чужом языке — тем более. Маруся уже очень хорошо говорила по-польски, но читать и писать ей порой было ещё трудно, особенно когда дело касалось длинных, запутанных терминов, которыми пестрели её новые учебники. Янек гордился женой и знал, что когда-нибудь она станет отличным врачом, но всё же не мог избавиться от крупицы эгоизма.

— Обиделся? — Маруся отложила книгу и наклонилась над мужем.

— Нет, ещё нет. — Янек воспользовался моментом, чтобы поцеловать жену.

Забытая книга соскользнула на пол, и Янек понадеялся, что следом за ней отправится и светло-зелёное платье Маруси, так красиво подчёркивавшее её рыжие волосы. Однако Огонёк отстранилась во второй раз за вечер.

— Задра с мамой нас услышат, — прошептала она, покраснев.

— Ну и что? — Янек закатил глаза. С тонкой занавеской вместо стены у них никогда не будет личной жизни, тем более что пани Лажевская почти не выходила из дома. — Они взрослые люди и знают, чем занимаются после свадьбы. Даже Задра. — Он попытался шуткой скрыть раздражение, но голос приглушил — занавеска, хоть и плотная, стену не заменит.

Маруся села, поправила платье и наклонилась за упавшей книгой.

— У Задры когда-нибудь была девушка? — спросила она.

— Откуда мне знать? — Янек пожал плечами, уже не скрывая надутого вида.

— Вы же дружите. Может, надо ему кого-нибудь найти? Он кажется таким… застёгнутым⁽³⁾.

— Скованным.

— Вот именно, скованным. — Марусю, похоже, совершенно не задевало его плохое настроение.

— Задра говорит, что ему не до интрижек. И вообще, чего это ты о нём так печёшься?

— Ревнуешь? — фыркнула Маруся, снова взявшись за книгу.

Янек не ответил. Демонстративно повернувшись на другой бок и оказавшись таким образом на самом краю узкой кровати, он протянул руку и почесал за ухом Шарика, чьё место было тут же, на полу у стены. Пес, хоть и пребывал в полудрёме, лениво хлопнул хвостом по подстилке и лизнул пальцы Янека. Тот грустно улыбнулся, закрыл глаза и уже не услышал даже, когда Маруся погасила свет.

Когда его разбудил влажный язык Шарика, Янек понял: ему вообще не следовало засыпать. Он уже начал узнавать знаки и видеть во всём этом некую закономерность: если лечь, когда не чувствуешь достаточной усталости или когда что-то гложет и на душе неспокойно, то в такую ночь рано или поздно увидишь их. Иногда всё не так уж плохо.

Ольгерд что-то мастерит у танка. Ваня Павлов крутит логарифмическую линейку, насвистывая свою песенку, одну и ту же. Федя разливает водку, отмахиваясь от повара, пытающегося урвать себе кусочек. Магнето гоняет с Янеком в футбол, а Зенек кричит им вслед, что у них ещё молоко на губах не обсохло. Иногда к ним присоединяется и Задра, хотя выглядит он при этом так, будто сам понимает — он не вписывается в эту команду призраков.

Но бывали ночи и похуже.

Ольгерд сгибается пополам, прошитый очередью из пулемёта, мгновением позже падает с пылающей брони "Рыжего" и исчезает в клубах дыма. Федя спрашивает, почему они пошли к захваченному "Тигру" без него, и с каждым словом по подбородку гвардейца течёт кровь. Магнето кричит, умоляет спасти Задру, хотя Янек не понимает, от чего.

Но страшнее всего были сны, в которых появлялась мать. Почему-то она всегда приходила в ту же ночь, что и Курт, тот самый немец из-под гусениц подбитого "Тигра" там, на Варецко-Магнушевском плацдарме, первый, кого Янек убил — по крайней мере, первый, кого он успел рассмотреть. На самом деле Янек не знал его имени, но окрестил Куртом, потому что не мог вынести, что единственный из его личных призраков остался безымянным.

Иногда Янек пытается объяснить матери, что должен был, что у него не было выбора, что речь шла о стране, о жизни. Иногда Курт спрашивает, зачем Янек его убил, а мать только смотрит — так печально, с таким укором и разочарованием, что у Янека разрывается сердце.

В такие ночи его обычно спасал Шарик, который каким-то шестым чувством чуял, что хозяину нужно собачье вмешательство. Знала ли Маруся о его кошмарах — Янек был не уверен. Даже если и догадывалась, то вряд ли представляла их масштаб. Пару раз случалось, что именно она его будила, но обычно Шарик успевал быстрее, и Огонёк ничего не замечала. У Маруси к тому же всегда был крепкий сон — её не будили пушечные залпы, что уж говорить о муже, бормотавшем во сне. Иногда Янек думал, не рассказать ли ей всё; иногда ему даже хотелось этого. Он любил жену, доверял ей и знал, что она не стала бы смеяться, что захотела бы помочь… но именно это и пугало: он боялся увидеть в её глазах жалость вместо любви. Но прежде всего он знал, что ни одно слово об этих снах просто не пролезет ему в глотку. Они как дикие звери — лучше держать их взаперти, ведь кто знает, что они сделают со своим хозяином, выпусти он их из-под контроля.

Янек сел, опустил ноги на старое одеяло, служившее Шарику постелью, отстранив пса, потянулся за пиджаком.

Маруся беспокойно пошевелилась.

— Не спишь? — пробормотала она, не открывая глаз.

Янек, уже забыв о вечерней размолвке, нежно погладил её по щеке.

— Шарик заскулил, надо его выпустить, — соврал он. — Я скоро вернусь.

Маруся промычала что-то невнятное, и через мгновение её ровное, глубокое дыхание подсказало Янеку, что она снова уснула. Он натянул брюки и ускользнул в ночь.

* * *

Варшава моя, о Варшава моя,

Я плачу всегда, лишь увижу тебя,

Варшава, Варшава моя!⁽⁴⁾

Певшая девушка была совсем юной, может, даже моложе него, но её лицо показалось Янеку странно взрослым, а глаза, вопреки словам песни, пустые, будто мёртвые — совсем как окна окрестных домов. Янек задумался, не проглядывает ли порой такая же пустота и в его собственном взгляде. Надо бы спросить Марусю. Но он знал, что не спросит.

Там в гетто лишь голод, холод, нищета,

Но хуже бедности, смертей, кнута —

Тоска по тебе, Варшава моя!

Девушка продолжала петь, и голос её звучал так пронзительно, что Янек невольно почувствовал, как глаза застилает пелена. Он несколько раз быстро поморгал и украдкой покосился на Задру. Тот стоял рядом, засунув руки в карманы, и с непроницаемым лицом смотрел куда-то вдаль.

Шарик ткнулся носом в ладонь хозяина, и Янек машинально почесал его пальцем за ухом, не сводя глаз с певицы.

Варшава моя, видишь — в глазах слеза,

Ведь я не знаю, увижу ль завтра тебя,

Варшава моя...

Янек попытался вспомнить, что он чувствовал, покидая Гданьск в тридцать девятом, и оказалось, что помнил он немного — ему было всего одиннадцать, и в те несколько дней перед побегом, как и в последующие годы, произошло слишком много всего. Но ему показалось, что он не ощущал такой горечи, уезжая из родного города, как не тосковал по нему и сейчас. Решение поселиться в Варшаве он принял, скорее, с облегчением, а с отцом и Гданьском попрощался с безразличием, которое, пожалуй, должно было бы его тревожить. Сейчас редко случалось, чтобы что-то вызвало в нем такие эмоции, как эта простая песня. Обычно он думал, что это признак взрослости. Иногда — не совсем был в этом уверен. Знал он только одно: всё то, чего он не чувствовал днём, любит настигать его во сне.

Девушка допела, собравшиеся зрители начали расходиться, и Янек с Задрой тоже направились к дому.

— Грустная песня, — произнёс Янек после недолгого молчания.

— Как и жизнь. — Задра криво усмехнулся и полез в карман. — Закуришь? Ещё успеем выветриться, мать не почует.

— Она-то, может, и нет, а вот Маруся — точно, — засмеялся Янек, но всё же потянулся за папиросой. — Отец не любит, когда я курю, — заметил он, думая про себя, что за всю эту канитель со школой и аттестатом он заслужил хоть какую-то компенсацию.

— Не боись, из Гданьска он не почует, — пошутил Задра, чиркая спичкой.

Свернув на свою улицу, они поняли, что выветрились недостаточно, поэтому вместо того, чтобы идти во двор, присели на остатки ворот. Фасад дома, частью которого когда-то была эта каменная арка, сгорел во время Восстания, но стоявшая в глубине официна⁽⁵⁾ уцелела в довольно приличном — по крайней мере, для Чернякова — состоянии. Именно там на втором этаже сейчас жили Лажевские вместе с Косами.

— Пивка бы выпить, — тоскливо протянул Задра. — Это единственное, что у швабов было стоящее.

Янек кивнул.

— Мы с Магнето нашли пивную в брошенном городке по дороге на Шпандау. Ух, и хорошее же было там пиво! — Он улыбнулся своим воспоминаниям.

— Удачи у вас было больше, чем мозгов! — огрызнулся вдруг Задра. — Помнишь, мы ведь ехали за вами. Это, верно, тот самый городок, слева от заправки. Нас там фрицы обстреляли, а чуть раньше отправили на тот свет каких-то французов.

— Наших французов? — удивился Янек.

— Не знаю, они мёртвые были, не представлялись. Но их было трое, с французским флагом и тележкой…

Янек закрыл глаза. Он должен был почувствовать скорбь, но после первого удивления ему снова стало всё равно.

— Значит, нам с Магнето повезло. Наверное, удача была на нашей стороне, — пробормотал он, просто чтобы что-то сказать.

Лишь последовавшая за этим красноречивая тишина дала ему понять, какую глупость он сморозил. Ведь удача Даниэля Лажевского закончилась меньше чем через сутки после той злополучной вылазки за пивом.

— Идём домой, дамы, небось, уже заждались с ужином, — снова заговорил Янек, пытаясь загладить оплошность.

Задра молча поднялся и первым пошёл вглубь уже тёмного двора, безошибочно огибая все препятствия, и Янеку не оставалось ничего другого, кроме как следовать за ним.

Несмотря на то, что они вернулись поздно, пани Лажевская не стала им выговаривать, а молча развернула кастрюлю, укутанную в одеяло, чтобы еда не остыла слишком быстро: печь топили лишь столько, сколько нужно, прекрасно зная, что дрова ещё пригодятся, когда придут морозы. Тарелки уже стояли на столе, и Шарик тут же вскочил передними лапами на спинку стула, чтобы проверить содержимое. Пани Лажевская улыбнулась и бросила ему лакомый кусочек.

Маруся, настроенная менее миролюбиво, потянула Янека в угол — занавеска, делящая комнату пополам, была сейчас отдёрнута, как часто бывало днём, когда женщины оставались одни.

— Ты курил! — упрекнула она, сморщив нос.

— Да ладно тебе, всего одну, — запротестовал Янек, покосившись через плечо, не слышит ли хозяйка.

Маруся тихо фыркнула.

— Думаешь, мама Задры не знает?

— Не наше дело, а? — пожав плечами, буркнул он. — Пойдём, я голодный.

— Могли бы нас не ждать, — мягко сказал Задра, забрал у матери кастрюлю и принялся раскладывать кашу по тарелкам.

— Оставь немного на дне, — попросила пани Лажевская через мгновение и протянула руку, чтобы остановить сына.

— Мама! — Голос Задры стал строже, потеряв прежнюю мягкость.

Янек и Маруся переглянулись, они понимали, в чём дело, и Янек видел, что жена хотела бы оставить Лажевских наедине, но после целого дня в школе и на стройке он чертовски проголодался, поэтому принялся есть быстрее, надеясь успеть покончить со своей порцией прежде, чем вспыхнет ссора.

— Оставь, Марысь, — повторила пани Лажевская, сжимая предплечье сына. — Я ведь сварила побольше, хватит и вам, и ей, если она придёт.

— И зачем ты это делаешь? — Задра резко поставил кастрюлю на стол.

Встревоженный шумом, Шарик коротко тявкнул, Маруся погладила его, успокаивая. Янек выжидающе посмотрел на друга, будто пытаясь утихомирить его взглядом. Пани Лажевская слегка съёжилась и отвела глаза.

— Нужно верить, Марысь. Пока нет известий, нужно верить, — тихо сказала она.

Задра глубоко вдохнул.

— Нет, мама, — заговорил он холодно, хотя видно было, что внутри у него всё кипит, — неужели ты не видишь, какое это безумие? — Он покосился на Косов, будто ожидая от них поддержки.

— В надежде нет ничего плохого, — мягко произнесла Маруся, и пани Лажевская бросила на неё благодарный взгляд.

— В какой надежде?! Война закончилась больше года назад, если бы Бронка была жива, она бы дала о себе знать, мы ведь живём всё там же!

— Ты говоришь так, будто тебе совсем не жаль сестру! — Пани Лажевская вскочила.

Задра побагровел.

— Как ты смеешь?! — закричал он так громко, что Шарик снова залаял. Задра посмотрел на пса и вдруг успокоился. — Я просто пытаюсь быть взрослым, мама, — сказал он тише, и голос его дрогнул, — потому что кто-то здесь, чёрт возьми, должен им быть!

Он схватил свою тарелку, поставил её на пол перед Шариком, развернулся на каблуках и вышел.

Воцарилась неловкая тишина. Маруся придвинула свой стул к хозяйке и осторожно обняла её. Та печально улыбнулась.

— Простите Марыся, он хороший мальчик, только… Он всегда был задиристым, но Восстание, армия… изменили его как-то, понимаете? Ах, если бы Даниэль был жив, если бы Броня… — По лицу женщины скатилась первая слеза.

Маруся крепче прижала её к себе. Тихо скулил Шарик, Янек сверлил глазами пол. Неожиданно ему вспомнились последние слова Магнето, обращённые к брату: "Один из нас должен пережить эту войну". И Янек подумал, что Задре, должно быть, чертовски тяжело от осознания того, что из троих детей выжил только он.

— Сходи за ним, сынок, — попросила вдруг пани Лажевская, вырывая его из раздумий.

Янек растерянно посмотрел на неё.

— За Марысем. Ему сейчас нужен друг, а он только с тобой ещё и водится.

Янек сомневался, что Задра захочет с кем-то разговаривать, но послушно кивнул и пошёл к двери.

Нашёл друга не Янек, а Шарик. Ведомый своим безошибочным чутьём, он без колебаний потащил хозяина на соседний участок. Здесь не осталось ничего, кроме лестницы, которая когда-то соединяла первый и второй этажи; теперь она одиноко торчала среди развалин, ведя в никуда. Задра сидел на самом верху, опираясь локтями о последнюю ступень, и, закинув голову, всматривался в небо. Его силуэт был едва виден в темноте, но светящийся огонёк папиросы сориентировал Янека, словно маяк.

Мариан не пошевелился при виде друга, не подал знака, что заметил его приход, но это была лишь видимость — пальцы его свободной руки уже зарылись в шерсть Шарика, который положил голову ему на колено. Янек молча сел рядом. Спустя мгновение Задра без слов протянул ему пачку папирос. Янек взял одну и полез в карман за спичками.

— Я отца пять лет искал, мне тоже все говорили, что не стоит, а мы всё же нашлись, — тихо сказал он.

— Это другое, — буркнул Задра.

— Её угнали на работы, да?

— Так мать считает.

— А на самом деле?

— Мы не знаем. Знаем только, что её забрали. Облава. Это Даниэль придумал сказать матери, что на работы. Чтобы она совсем не сломалась. Это было всего через три месяца после отца.

Пользуясь случаем, Янек задал один вопрос, который мучил его какое-то время:

— Задра, а что на самом деле случилось с вашим отцом?

Наступила тишина, и Янек уже готов был извиниться за любопытство, когда наконец услышал тихий ответ:

— Отца расстреляли в сорок втором.

— За что?

— Ни за что. В качестве возмездия.

На мгновение Янеку показалось, что он наконец понял эту почти постоянную злость друга, а потом он вспомнил свою мать и Гданьск — и снова перестал что-либо понимать.

Он невольно вернулся мыслями к остальным боевым товарищам. Интересно, чувствовал ли Густлик хоть иногда то же, что и он? Пустоту внутри, выжженность, как зданий вокруг. Бывали ли у него такие кошмары? Но тут же вспомнил, что у силезца натура, скорее, стоическая и не слишком склонная к рефлексии. Может, Гжесь? Гжесь всегда руководствовался эмоциями, но, кажется, не так… Ольгерд — он бы понял, он бы знал, как говорить с Марианом, но Ольгерда больше нет.

Поддавшись внезапному порыву, Янек спросил:

— Задра, тебе бывает страшно?

— От чего?

— От войны, — коротко бросил Янек, не глядя на друга, хотя в темноте тот всё равно не смог бы разглядеть его лица.

— Так ведь война кончилась.

Янек скорее почувствовал, чем увидел, как Задра пожал плечами.

— Ну... разве ты не боишься воспоминаний? — Он не знал, как спросить, как объяснить, чтобы друг понял, что он имеет в виду, и начал жалеть, что вообще затеял этот разговор. — Ну, понимаешь, когда слышишь самолёт над головой — не ждёшь ли хоть на секунду, что сейчас посыпятся бомбы?

На этот раз Задра молчал долго, будто раздумывая.

— Нет, — сказал он наконец, и голос его прозвучал искренне, однако когда прошло несколько минут и Янеку показалось, что разговор окончен, Задра добавил тихо: — Только знаешь, не говори никому, но… Это было один-единственный раз, как раз перед аттестатом. Шёл я по улице, и мимо меня пронеслись два пацана. Гнались за трамваем. А у меня ноги сами собой в бег пустились. — Он на мгновение умолк. — Понимаешь, я подумал — облава. Мне потом так стыдно стало, что я сел за ними в этот трамвай, хоть мне туда и не надо было…

Янек сочувственно посмотрел на него, и, несмотря на темноту, Задра, казалось, заметил это или почувствовал, потому что внезапно выпрямился, раздражённо погасил папиросу о ступеньку и тут же потянулся за следующей. Боясь, что друг неверно истолковал его реакцию, Янек поспешно заверил:

— Тут нечего стыдиться, я бы на твоём месте, наверное, так же среагировал.

— На моём месте, — фыркнул Задра со злостью, резко выхватывая спички из кармана. — Только ты никогда не был на моём месте.

— Не был. — Не желая ссориться, Янек проигнорировал задиристый тон друга. — Знаешь, вчера мне снова снился первый немец, которого я убил, — признался он торопливо, будто с опаской.

Задра повернулся к нему, и Янеку показалось, что друг смотрит на него с чем-то похожим на презрение.

— Тебе, что ли, так легко дался этот первый раз? — буркнул он, злясь на себя за то, что вовремя не прикусил язык. Может, с Марусей было бы всё-таки легче? Но при Марусе подобные признания почему-то не шли с языка.

— Не знаю, легко ли, — Задра снова пожал плечами, — но я не жалею. С какой стати? Мог бы — наколотил бы ещё больше этой дряни! — Он с таким жаром махнул рукой, что от папиросы рассыпались искры тлеющего табака. — Посмотри, что они сделали с этим городом, с этими людьми! А таких городов, как Варшава, было больше. Нет, — тут же поправился он, — не таких. Но какие-то были.

Он умолк так же внезапно, как и вспыхнул. Янек не нашёлся, что ответить.

* * *

Он не знал, что его разбудило — грохот или неистовый лай Шарика, но, не успев прийти в себя, автоматически потянулся рукой к ППШ и снова его не нашёл. В нахлынувшей панике Янек хотел вскочить, спрятаться, но тут заметил Марусю, а вместе с видом жены вернулась реальность: комната на Чернякове, занавеска, кровать с трескучими пружинами, окно, занавешенное тюлем, с единственным треснувшим стеклом, сквозь которое пробился очередной отблеск света. Маруся на мгновение тоже испугалась, но тут же смущённо засмеялась.

— Это просто гроза, — сказала она тихо, и Янек не понял, кого она хотела успокоить — его или саму себя.

— Шарик! — позвал он, позволив псу в виде исключения запрыгнуть на кровать. — Тихо, глупый, это всего лишь гроза, — повторил он за женой и всё ещё слегка дрожащей рукой погладил овчарку по вздыбленной шерсти.

— Надеюсь, он не разбудил Лажевских, — прошептала Маруся.

— Если не он, то гроза. — Янек пожал плечами, стараясь говорить равнодушно.

Очередной раскат грома и ещё один короткий лай Шарика.

— Да что с ним? В танке сидел спокойно при самой жуткой стрельбе, а теперь вдруг так трусит! — разозлился Янек, чувствуя, что на самом деле злится на себя.

— Отвык, — мягко заметила Маруся, обнимая и мужа, и пса. — Как и все мы.

Янек пытливо посмотрел на неё, но было слишком темно, чтобы разглядеть выражение её лица.

От поднявшегося ветра уцелевшее стекло в окне тонко зазвенело, Янек начал опасаться, как бы оно совсем не лопнуло и не вылетело. Стёкла в послевоенной Варшаве — настоящая роскошь, пани Лажевская как-то назвала чудом, что хоть одно сохранилось. По мнению Янека, чудом был сам факт, что вся квартира Лажевских осталась почти нетронутой.

Маруся пододвинулась ближе и прилегла мужу на плечо, свободной рукой поглаживая Шарика по голове. Они лежали в молчании, прислушиваясь к разыгравшейся не на шутку буре, и Янек думал, что хоть раз Маруся, очевидно, чувствует себя так же неуютно, как и он. Снова загрохотал гром, и хоть они и ждали этого раската, но всё равно вздрогнули. Янек закрыл глаза и старался всеми чувствами впитывать присутствие жены и собаки, которые казались сейчас единственным, что удерживало его в рамках реальности. Сосредоточившись на борьбе с образами, которые подсовывал предательский разум, он едва не получил инфаркт, когда где-то совсем рядом раздался голос Задры:

— Эй, Косы, спите?

Янек подумал, что голос Мариана прозвучал как-то слишком весело для человека, пережившего даже больше бомбёжек, чем они.

— Нет, куда там, — ответила Маруся, и через мгновение её тёплое прикосновение исчезло — Огонёк выбралась из-под одеяла.

— Я так и думал, что Шарик сам по себе не замолкнет, — довольно заявил Задра. — Гроза в это время года? Даже погода свихнулась!

Янек заставил себя открыть глаза и посмотрел на друга. Тот стоял в проходе между стеной и занавеской, а за его спиной виднелся слабый отблеск — кто-то из Лажевских зажёг керосиновую лампу.

— Мы тоже не спим, — продолжал Мариан, и его энергичный тон вызвал у Янека подозрение, что вовсе не гроза его разбудила. — Мама варит какао, я заглянул спросить, не хотите ли и вы.

— Хотим, — согласился Янек.

Похоже, за напускной веселостью друга скрывалось то же чувство, что и у него: Лажевским тоже чудится, будто на их дом снова падают бомбы. Наверное, большинство соседей сейчас чувствуют то же самое. Неизвестно почему, эта мысль немного подбодрила Янека. Какао и пустая болтовня могут помочь всем четверым сохранить спокойствие, а ему самому — скрыть тот факт, что его реакция сильнее, чем у остальных. Он поспешно выпутался из одеяла, заметив, что Маруся с Шариком уже за занавеской: стоило потерять их из виду, как снова накатил этот иррациональный, отупляющий страх, он снова видел одновременно и тёмную спальню, и поле боя, и временами не совсем понимал, что из этого реально.

Он так торопился, что споткнулся о собственные ботинки, пинком загнал их под кровать и почти выбежал во вторую часть комнаты.

Пани Лажевская закуталась в клетчатое одеяло, хотя в квартире было довольно душно, и тепло улыбнулась, но что-то в её проницательном взгляде подсказало Янеку: она единственная заметила ужас на его лице.

— Садись, сынок. А ты, Даниэль, возьми ещё одну кружку.

На мгновение все застыли, будто в комнате материализовался призрак, потом пани Лажевская спохватилась.

— Марысь, Марысь, возьми для Янека кружку, — поправилась она и поспешно отвела взгляд, делая вид, что полностью сосредоточена на разливании какао. В этот самый момент где-то поблизости ударила молния и почти мгновенно последовал раскат грома. Какао пролилось на стол, а хозяйка дрожащей рукой прикрыла глаза. Маруся в мгновение ока оказалась рядом.

— Я сама налью, вы присядьте, — твёрдо сказала она.

— Простите, — прошептала пани Лажевская и опустилась на стул, подставленный сыном.

— Ничего страшного, мама, — заверил Задра.

— Ещё много времени пройдёт, пока мы перестанем бояться гроз, — мягко заметила Маруся и принялась наполнять следующую кружку. Снова загремел гром, но рука Огонька даже не дрогнула, и Янек с раздражением подумал, что только он и хозяйка продолжают реагировать страхом на бушующую за окном стихию. Даже Шарик уже успокоился и мирно улёгся под столом.

— Может, скоро нам дадут свет? — пристально глядя на огонёк керосиновой лампы в центре стола, громко спросил он, только чтобы занять чем-то голову.

— Было бы шикарно... — мечтательно протянул Задра и, не сдержавшись, хихикнул, — потому что тут отродясь никакого электричества не водилось.

Янек невольно поднял голову и посмотрел на потолок, едва различимый в тусклом свете. Он давно заметил, что в квартире нет люстр, но думал, что их уничтожили или сняли, и никогда не обращал внимания на отсутствие проводов, розеток или выключателей, которые были в его доме в Гданьске. Он был уверен, что в округе просто не уцелели электросети, и только сейчас осознал, что их, возможно, никогда и не было. Интересно, а тот торчащий из развалин железный остов на углу улицы — это был когда-то электрический фонарь или газовый?

Пани Лажевская, кажется, истолковала его реакцию превратно, потому что принялась виновато оправдываться:

— У нас перед войной было бедно, но зато как весело! В какой-то момент нас тут восемь человек жило, и ничего, хорошо было, правда, Марысь?

— Восемь? В этой комнате? — удивился Янек.

— В этой, — подтвердил Задра. — Нас пятеро, дедушка, и ещё где-то с год тётка с мужем жила, потому что работу не могли найти.

— Дедушка на банджоле⁽⁶⁾ играл, помнишь? — с нежностью улыбнулась пани Лажевская.

— А мой играл на жалейке, — вставила Маруся, и на её лице появилась такая же улыбка, — только тихонько, потому что соседи сердились.

— На чём играл? — озадачился Задра.

— На жалейке. Ну... брёлка⁽⁷⁾. Не знаю, как это по-вашему. — Маруся беспомощно развела руками и с надеждой покосилась на Янека, но тот отрицательно покачал головой.

— На, нарисуй. — Задра подсунул ей тетрадь.

— Эй, это моя, по математике! — возмутился Янек и потянулся забрать обёрнутую серой бумагой тетрадку, но Задра вскочил, наклонился к лампе и открыл первую страничку.

— Пишешь, как курица лапой, хорошо, что ты мне никогда приказов в письменном виде не давал, — поддел он друга.

— Главное, что считать умеет, вчера пятёрку получил! — Маруся изловчилась и выхватила у Задры тетрадку.

Янек понимал, что должен быть благодарен жене за защиту, но её слова, уравнявшие его с первоклашкой, разозлили. Скрывая эмоции, он перелистнул несколько страниц, нашёл в конце чистый лист и пододвинул Марусе.

— На, рисуй свою жуйку, — поторопил он.

— Жалейку! — засмеялась Маруся, придвинула поближе лампу и, высунув кончик языка, принялась старательно что-то чертить. — Вот, как-то так. — Она показала всем своё творение.

— Как будто трубочка? — наморщил лоб Задра.

— Больше на фуярку⁽⁸⁾ похоже, — заметила пани Лажевская.

— Что такое фуярка? — не поняла Маруся.

— Погоди, покажу. — Задра взял лампу, подошёл к полке над тахтой и вернулся к столу с иллюстрированной детской книжкой, на ходу сдувая с неё пыль.

— Годы её не открывали, — улыбнулась пани Лажевская при виде знакомой обложки. — А ведь все вы её так любили когда-то. Даниэль — больше всех.

— Даниэль? — Задра с удивлением посмотрел на мать. — Даниэль читал девчачьи книжки? Сколько я его помню, только Джек Лондон да Джек Лондон.

— Эй, сказки — это не только для девчонок! — возмутился Янек, вспомнив, как мама читала ему на ночь, он до сих пор помнил обложку той книги: принцесса, рыцарь в красивых доспехах и дракон.

— Покажи. — Маруся забрала книгу и начала листать, рассматривая картинки.

— Вот, смотри, фуярка. — Задра ткнул пальцем в иллюстрацию с тремя пастухами, расположившимися на траве рядом с пасущимися коровами.

— А-а, дудка! — обрадовалась Маруся, наконец поняв сравнение. — Да, жалейка немного на дудку похожа, только побольше… — Она умолкла, увидев между страницами книги небольшую фотографию.

Янек взял снимок и тихо присвистнул:

— Красивая. Кто это?

— Наверное, Бронка. — Пани Лажевская потянулась к фотографии, но Задра первым выхватил снимок из пальцев опешившего друга.

— Нет, это не Бронка, — буркнул он, пытаясь спрятать фото в карман. — Это... ничего важного...

— Твоя девушка? — пошутила Маруся, не обратив внимания на мрачное выражение его лица.

— Не моя, отстаньте.

— Марысь! Что за тон? — строго одёрнула пани Лажевская. Задра притих и повернулся к Марусе.

— Прости, — пробормотал он чуть слышно, но больше ничего не сказал.

За окном снова гулко зарокотал гром, а когда он затих, к теме спрятанной Марианом фотографии никто из четверых не стал возвращаться.

— Эй, а знаете, кого я недавно видел? — через несколько минут с наигранной веселостью спросил Задра.

— Ну и кого? — оценив попытку друга разрядить обстановку, подхватил Янек.

— Поручика Козуба. Совсем из головы вылетело вам сказать.

— Испанца? Значит, выжил?! — обрадовался Янек, но радость тут же померкла под наплывом воспоминаний.

Концлагерь, узники, смотрящие с ужасом и недоверием на освободителей, девушки, "наши девушки из Восстания", как говорил о них Магнето — теперь Янек понимал эти слова куда лучше, чем тогда. И, наконец, сам Магнето… Янек гадал, помнит ли Задра, что именно там, в Крейцберге, незадолго до боя, в котором ранили Испанца, братья Лажевские виделись в последний раз. Видимо, всё же не помнит, потому что, не заметив перемены в настроении друга, Мариан продолжил:

— Жаль, не вышло его окликнуть, он меня даже не видел. Я шёл по улице, а он "на сиське"⁽⁹⁾ ехал. Но это точно он, честное слово! В форме был, и, кажется, даже в капитанской.

— На чём ехал? — недоумевающе переспросила Маруся.

— На "сиське", — засмеялся Янек, уже успевший нахвататься варшавского жаргона, и пояснил: — На трамвае сзади, на сцепке. — Он надеялся, что Маруся поймёт ассоциацию, так как не хотел вдаваться в подробности анатомии при пани Лажевской. — А если сбоку на подножке, то "на ручках".

— А если народу больше, то "виноградом", — добавил Задра.

— А этого я не слышал, — с любопытством посмотрел на него Янек. — Это как?

— Ну, когда человек за человека цепляется и так висят кучей на подножках — как гроздь винограда.

— Ну а потом несчастные случаи. — Маруся покачала головой.

— Да ладно тебе, говоришь, как заправский костоправ, — подколол Задра.

— И правильно говорит, это небезопасно, — поддержала Марусю пани Лажевская. — Эх, когда-то на трамвае везде можно было, и днём, и ночью. А теперь? Что фрицы не забрали, то наши мальчики на баррикады пустили…

— Брали что могли, — огрызнулся Задра. — А трамваи уже возвращаются, недавно тут под мостом Понятовского новое депо открыли. И автобусы ЮНРРА⁽¹⁰⁾ дала. Двухэтажные!

— Мост этот тоже, кажется, совсем недавно восстановили? — спросил Янек. — Всё ведь было разрушено, да?⁽¹¹⁾

— Да, — подтвердила пани Лажевская. — В прошлом году понтонный мост сделали. А этот большой, настоящий, только в июле открыли, вместе с депо. Незадолго до вашего приезда.

— Да-да, помню этот понтонный, он ещё работал, когда я в посольство приезжала, — заметила Маруся и вдруг предложила: — Мальчики, давайте как-нибудь устроим себе прогулку туда, на правый берег. А то я там бываю только либо в институте, либо в больнице и Прагу⁽¹²⁾ совсем не знаю.

— Почему бы и нет, можем выбраться, — согласился Задра.

Но Янек был не в восторге от этой идеи, Прага — единственная часть Варшавы, где он уже бывал, и это ещё одно воспоминание, которое он предпочёл бы не вспоминать. Но его согласия никто не спрашивал. Надувшись, Янек встал из-за стола, подошёл к окну и отодвинул занавеску — ту самую, над которой они с Задрой вечно шутили, так как она закрывала не стекло, а всего лишь доски, которыми была забита рама, одну из них расшатали, чтобы днём впустить в квартиру немного света. Янек отодвинул её и выглянул наружу, но ничего не увидел: тьму больше не прорезали молнии, а гром превратился в далёкое ворчание, и только дождь мерно барабанил по подоконнику.

— Наверное, пора спать, — сказала хозяйка, будто читая мысли Янека, — а то завтра придётся вас волами с кроватей стаскивать.

Янек обернулся и благодарно ей улыбнулся. Сегодня не получится ускользнуть на ночную прогулку — если он вернётся промокшим, придётся лгать. И хотя засыпать он не собирался, но усталость брала своё, и он охотно вернулся в постель.

* * *

В полдень Янек, как обычно, забросив портфель с книгами домой и забрав пса, направился на стройку, но не успел добраться до места — увидел шагавшего навстречу Задру.

— Файрант⁽¹³⁾! — радостно объявил тот, подойдя ближе.

— Что? — Янек нахмурился.

— Ну, файрант, шабаш, свободны! — весело пояснил Задра.

Янек покачал головой.

— Да знаю я, что такое файрант. Я спрашиваю, что случилось.

— Хотели расчистить кучу щебня в углу, а то разрослась до неприличных размеров. Ну и нашли два неразорвавшихся снаряда. Теперь старший ждёт сапёров, а нам дали вольную до завтра.

— Целых два? А мы ведь туда ещё сверху мусор накидывали… — Янек понимал, что стоило бы испугаться, но почему-то эта ситуация показалась ему отличной шуткой.

— Во-во! Рвануло бы — и вся наша работа коту под хвост. — Задра тоже засмеялся.

— Представляешь, каким-то бедолагам пришлось бы всё заново отстраивать?

Они ещё немного позубоскалили, потом Задра заговорил серьёзнее:

— Слушай, пойдём в футбол погоняем?

Янек вздохнул, отгоняя искушение.

— Знаешь, Маруся сегодня рано заканчивает, — виновато ответил он. — Мы в последнее время никак не состыкуемся, сам понимаешь…

— Ясно, конечно, тебе стоит провести с ней время, — согласился Задра без всякой иронии, и Янеку показалось это странным.

— А что, она что-то говорила?

— Она нет, это мама. — Задра встряхнул головой и многозначительно подмигнул. — Слушай, может, мне забрать мать куда-нибудь на пару часов, чтоб под ногами не мешалась?

Янек дружески ткнул его кулаком в бок.

— Если можешь — конечно, будем благодарны, — искренне сказал он. Он уже и не помнил, когда они с Марусей в последний раз оставались в доме одни.

— Будет сделано, пан старший! — отсалютовал Задра и энергично пнул лежащий у обочины камень. Шарик тут же бросился в погоню, и начался спонтанный матч между человеком и собакой.

— Этого тоже забрать? — приостановившись, бросил Мариан через плечо.

— Не надо, — Янек со смехом покачал головой, отгоняя навязчивое воспоминание о похожей сцене двухлетней давности — тогда в "футбол" с Шариком играл второй из братьев Лажевских, — он умеет сидеть под дверью и не подглядывать, когда я велю.

Когда они вернулись в квартиру, Маруси ещё не было, но Задра тут же принялся выполнять обещание.

— Мама, одевайся! — распорядился он, целуя мать в макушку и подавая ей пальто.

— Что? Куда?

— Куртку мне надо купить. На зиму, — объяснил Задра, пошарил в буфете и аппетитно захрустел найденным огурцом. — Я же сам не увижу, как она сзади сидит. Мне совет нужен.

— Да где ты сейчас куртку найдёшь? — проворчала пани Лажевская. — Люди всё потеряли, в одной рубахе возвращаются, а этому обновок захотелось.

— Ну, может, у кого-то две куртки, и он хочет продать одну, чтобы купить ботинки? — не сдавался Задра, и Янек начал гадать, действительно ли другу нечего носить или это просто предлог. — Ну мамочка, не заставляй себя просить. Мигом на Рожицкий рынок⁽¹⁴⁾ смотаемся, а Янек тут за всем присмотрит.

Пани Лажевская с сомнением посмотрела на Янека.

— Мы с Марусей будем дома, — заверил тот. — И с Шариком, — добавил он, глядя на пса, обнюхивавшего буфет.

Вскоре Лажевские ушли. Янек лёг на кровать и уставился в потолок. Шарик запрыгнул к нему, но Янек строго велел ему слезать, встал сам и разгладил покрывало. Затем бросил взгляд в зеркало и поискал гребень. Заметив пятно на штанине, решил переодеться, а заодно и немного помыться. В итоге приведение себя в порядок заняло больше времени, чем он предполагал. Когда результат в зеркале его наконец устроил, он вдруг сообразил, что Маруся уже должна быть дома.

Обеспокоенный, не перепутал ли чего, Янек открыл дверцу шкафа, где изнутри были приклеены расписания обоих Косов. Всё верно: лекции Маруси заканчивались всего через час после его уроков, а прошло уже больше трёх. Янек сел на стул и принялся нервно барабанить пальцами по спинке.

Шарик, решив, что хозяин больше не занят, принёс в зубах тряпичный мячик, сшитый Марусей, и положил ему на колени. Янек раздражённо смахнул игрушку.

— Ещё одни штаны мне испачкаешь! — прикрикнул он на пса. Тот присел на задние лапы и, склонив голову набок, пытливо посмотрел в ответ.

Устыдившись своей вспышки, Янек наклонился и почесал Шарика за ухом, потом встал и подошёл к окну. Овчарка следовала за ним по пятам.

— Может, её оставили после занятий? — пробормотал Янек вслух, хотя понимал, что в институте вряд ли оставляют после уроков.

Шарик в ответ зевнул.

— Или пошла с подружками куда-нибудь на пирожные?

Янек отошёл от окна, взял заброшенную в угол сумку и вернулся на кровать. Раз делать нечего, можно уроки приготовить — хоть раз не придётся дописывать утром за завтраком.

Прошёл ещё час. Задра с матерью скоро вернутся, а Маруси всё не было. Янек начал всерьёз волноваться. Он знал, что это нелогично: ещё только смеркается, в Варшаве больше нет облав, не свистят пули. И всё же развалины в сумерках небезопасны. Наконец он не выдержал, разбудил задремавшего Шарика и вышел на улицу.

— Ищи Марусю! — приказал он, доверяя собачьему носу. — Ищи хозяйку, Шарик!

Овчарка дважды гавкнула и бросилась вперёд. Янек знал: пёс просто бежит по дороге, по которой каждое утро провожает обоих хозяев — до конца улицы, налево через площадь, до края небольшого рынка, откуда его обычно отсылали домой, чтобы не затерялся в толпе.

Как Янек и предполагал, Шарик остановился у опустевшего рынка и нерешительно оглянулся.

— Ищи, Шарик, ищи! — повторил Янек, жалея, что не захватил из дома какую-нибудь вещь жены.

Но и без этого Шарик вскоре уловил знакомый запах, насторожив уши, замер на миг, а затем замахал пушистым хвостом и радостно залаял.

— Ну, беги, — разрешил Янек, уже не сомневаясь, что Маруся близко.

И действительно, через мгновение из-за угла появился знакомый силуэт: Маруся со смехом отбивалась от овчарки, пытавшейся лизнуть её в лицо.

— Шарик, место! — крикнул Янек резче, чем хотел, потому что ничего не мог с собой поделать: при виде живой, здоровой и смеющейся жены в нём вскипела злость.

— Гуляете? — весело спросила Маруся.

Она, похоже, ещё не заметила настроения мужа, потому что без колебаний обняла его и быстро поцеловала.

— Ой, какой у нас сегодня был случай на занятиях! — Маруся взяла Янека под руку и, потянув в сторону дома, принялась восторженно рассказывать: — Наш профессор дежурил перед лекцией и пригласил всю группу в отделение! — Однако, заметив, что Янек стоит как вкопанный, оборвала рассказ на полуслове. — Что-то случилось?

— Случилось, случилось, — пробурчал Янек. — Полдня тебя ждал, вот что случилось.

— Ты не был на работе?

— Не был. — Объясняться не хотелось, но он всё же принудил себя добавить: — Снаряд нашли, у нас выходной до завтра. Впрочем, неважно. — Он пожал плечами и шагнул было к дому, но Маруся преградила путь.

— Что значит "неважно"? — теперь и в её голосе послышалось раздражение. — Ты злишься, что я не вернулась раньше, да?

— С чего мне злиться? Волновался немного, и всё. Но это ерунда, я поиграл в футбол с Задрой и Шариком, потом сделал уроки, а теперь вот вышел с собакой. — Он понимал, что кривит душой, но ему было всё равно.

Маруся обняла его.

— Мы могли провести этот день вместе. Прости, — тихо сказала она. — У нас в последнее время так мало времени друг для друга.

Янек снова пожал плечами и высвободился из объятий.

— Не о чем говорить. — Теперь равнодушие в его голосе прозвучало куда искреннее.

— Нет, есть о чём! Мы и разговариваем всё реже… Янек! — крикнула Маруся ему вслед, потому что он уже шагал к дому. — Янек! — повторила она резче, догоняя его. — Значит, для тебя всё в порядке? Ты провёл день с Шариком и Марианом, и это для тебя то же самое, что провести его со мной?

— У них всегда есть время. — Янек знал, что несправедлив, но плевать. Злость снова закипела в нём, и это чувство показалось странно приятным.

— Что? — Маруся схватила его за запястье. — Я день за днём сижу вечерами с мамой Задры, пока вы работаете…

— Я работаю на нас двоих! — огрызнулся Янек. — И по-польски говорят "днями", а не "день за днём"!

Шарик коротко гавкнул, будто призывая хозяина к порядку, и в замешательстве присел, переводя взгляд с одного на другого.

— Я знаю… — в тихом голосе Маруси послышались слёзы. — Янек, что с нами происходит?

Янек подозревал, что под этим "нами" она имела в виду именно его, и в который уже раз пожал плечами. Ему и самому хотелось бы знать. На войне всё было по-своему проще, даже любовь. Злость сдулась, как проколотый шарик, и Янек не знал, что сказать. И сейчас, и вообще. Его раздражала болтовня о пустяках, не хотелось рассказывать, что было в школе или на стройке. Его мучило что-то другое — то, что он даже не мог назвать. Да если бы и мог, не факт, что стал бы. Каждый раз, вспоминая брак родителей, он понимал, что отец был скалой, опорой для всей семьи — всегда спокойный, рассудительный, знавший ответ на любой вопрос. И он, Янек, никогда не станет таким, как отец. Может, виной тому война, разлучившая их, когда он был мальчишкой. Но он хотел быть опорой для Маруси, хотел, чтобы она могла на него положиться, чтобы чувствовала себя наконец в безопасности. Так почему у него вечно ничего не выходило и всё время казалось, что жена сильнее и это она опекает их обоих?

До дома они дошли в молчании. Задра заулыбался, но, увидев их лица, удержался от едкого комментария и молча помог Янеку задёрнуть занавеску.

Ужинали они порознь, в кровать легли тоже в тишине, но Маруся в конце концов не выдержала.

— Янек, ты ещё злишься на меня? — прошептала она, обнимая его.

Янек медленно выдохнул.

— Не злюсь. Я и не злился совсем. Прости. — Он надеялся, что Маруся поймёт всё то, что он не мог сформулировать и облечь в слова.

Огонёк придвинулась ближе и положила голову ему на плечо.

— Ты меня ещё любишь? — спросила она едва слышно.

Янек так резко приподнялся, что Маруся испуганно отпрянула.

— Конечно, люблю, глупенькая, — мысленно выругав себя, тепло сказал Янек и поцеловал её.

Маруся ответила на поцелуй, правой рукой перебирая светлые волосы мужа, а левой нырнула под одеяло, но не успела ничего сделать — Янек решительно перехватил её запястье и отстранился.

— Я устал, — виновато пробормотал он.

— Значит, всё-таки злишься. — Маруся надула губы и отодвинулась на свою половину кровати.

Янек хотел возразить — ведь дело совсем не в этом и уж точно не в отсутствии чувств. Он не понимал почему, может, из-за общего настроя, но в последнее время ему всё чаще просто не хотелось. Однако он боялся, что правдой обидит жену ещё сильнее, поэтому повернулся на бок, позволив ей верить в свою версию. Он лежал с открытыми глазами, ожидая, когда дыхание Маруси станет ровным и мерным, и знал, что сам не сомкнёт глаз этой ночью, но удержался от прогулки: если он случайно разбудит жену, непонимание станет ещё глубже. Так он и лежал без движения, глядя на чуть более светлое пятно окна, пока клочок неба за стеклом не начал бледнеть, предвещая рассвет.

* * *

Утром выяснилось, что сапёры ещё не приехали и территория стройки закрыта. Часть рабочих отправилась помогать в другие места — работы в Варшаве столько, что на несколько поколений хватит, пока вернётся к городу былое величие. Эта мысль натолкнула Янека на решение. Попрощавшись с Задрой, он вернулся кружным путём, заскочил на рынок, ставший немым свидетелем вчерашней ссоры, поспешно купил всё, что нужно, не забыв о букете осенних роз, и успел домой, пока Маруся ещё спала — всё-таки суббота, у жены нет занятий, и она обычно вставала позже остальных домочадцев.

Её рыжие волосы ярко выделялись на белой подушке, и Янеку захотелось просто сесть и смотреть, как она спит. Но он сдержался и вместо этого приготовил завтрак — так хорошо, как только умел, отказавшись от помощи хозяйки. Вскоре он поставил на тумбочку у кровати чашку горячего кофе и с улыбкой смотрел, как Маруся открывает глаза, словно от прикосновения волшебной палочки.

— Кофе? — сонно спросила Огонёк и приподняла голову.

Растрёпанная, с красной линией на щеке от отпечатавшегося шва наволочки, она казалась Янеку сейчас самой красивой на свете. Ему хотелось сказать ей это, но он промолчал, боясь снова что-нибудь испортить, и просто поставил перед женой тарелку с дымящейся яичницей с луком.

— Порезал мелко, как ты любишь, — неуверенно улыбнулся он.

Маруся убрала волосы со лба и улыбнулась в ответ.

— А ты не ешь?

Янек хотел ответить честно, что не голоден, но передумал.

— А дашь кусочек? — спросил он, стараясь говорить весело и опасаясь, что Маруся ещё не простила его за вчерашний вечер.

Огонёк улыбнулась шире, так что на щеках появились очаровательные ямочки, и протянула мужу вилку с кусочком яичницы. Янек с благодарностью принял угощение.

— Пойдём в Старый город, — внезапно предложил он.

Маруся вопросительно приподняла брови.

— У меня сегодня выходной, ещё не убрали ту пакость, — пояснил Янек.

— Пакость? — тихо хихикнув, переспросила Маруся. — Ты говоришь прямо как Густлик.

Янек тоже засмеялся, на этот раз совершенно искренне.

— Ну так что, пойдём?

— Почему в Старый город, а не, скажем, в Лазенки⁽¹⁵⁾? — Маруся надула губы, но Янек видел, что она просто дразнится.

— В Лазенках мы были не раз, и на Висле тоже. А в Старом городе ещё нет, — возразил он. До Лазенок было довольно близко, и пёстрый от осенней листвы парк — приятная передышка от повседневности, особенно если не подходить слишком близко к дворцу, который хоть и выгорел внутри, сохранил свой довоенный силуэт.

— Там наверняка такие же развалины, как и везде, — проворчала Огонёк, но поспешно допила кофе и встала с постели.

Янек понимал, что она, скорее всего, права, и они не увидят ничего нового, что могло бы поднять им настроение. И всё же ему было любопытно. Он давно там не был — вечно не хватало времени или было не по пути. Да и смена обстановки, возможно, им как-то поможет.

В субботу было ещё заметнее, чем в будни, что Варшава живёт — на развалинах, вокруг них, под ними. Не торопясь, Янек и Маруся шли под руку, глядя на прохожих и на телеги, доверху забитые щебнем. Его высыпают здесь, на Чернякове, на растущий с каждым днём курган-свалку. Иногда мимо проезжали другие подводы — с гробами. К этому виду Янек тоже привык. Он слышал от пани Лажевской, что десятки тел, наспех закиданных землёй или лежавших прямо на улицах, убрали ещё в прошлом году, но, хотя это не укладывалось в голове, почти каждый день находили новые. Янека при этом не было, но он знал от Мариана, что и они нашли несколько тел, расчищая развалины школы перед восстановлением, а в окрестных скверах и дворах было полным-полно крестов. Маруся училась на правом берегу, где картина разрушений и смерти была не такой подавляющей, но и она уже привыкла к жизни на кладбище. Тем не менее, увидев очередную братскую могилу в небольшом сквере, Янек пожалел, что они пошли по улицам, а не вдоль берега Вислы — там, конечно, пришлось бы то и дело карабкаться по грудам кирпича и мусора, но зато справа вид был бы менее мрачным, если не смотреть на то, что осталось от мостов.

— Кажется, мы забираем слишком далеко влево, — заметил Янек, оглядываясь по сторонам.

— Ты здесь когда-нибудь был? — спросила Маруся. — Ну, до войны.

— Никогда. — Янек покачал головой. — Мы собирались приехать, но не успели… Но у меня была книга... ну, точнее, у матери был "Иллюстрированный путеводитель по Варшаве". По нему я учился читать, а ещё раньше — рассматривал картинки. Знал их буквально наизусть. Думал, сейчас что-нибудь узнаю, но… — он умолк, беспомощно озираясь. Он примерно знал направление, но в этом переплетении улочек и развалин трудно было найти хоть какую-то зацепку. — Мы должны быть где-то в районе Повисле⁽¹⁶⁾.

— Тогда пойдём направо, в крайнем случае выйдем к Висле, а она нас выведет, — предложила Маруся.

Янек благодарно улыбнулся. Он знал, что проще всего было бы спросить — мимо проходило немало людей, — но по какой-то странной причине чувствовал, что произносить здесь обычные названия — Старый город, замок, колонна — было бы всё равно что поминать недавно умершего близкого человека.

Свернув направо, они миновали очередные развалины, среди которых торчали клочья травы, уже пожелтевшей от осенних холодов. Воронки и выбоины от бомб здесь, к счастью, уже засыпали. На фрагментах уцелевшей брусчатки виднелись остатки трамвайных рельсов, иногда попадались фонари, столбы контактной сети или их обломки. Вдоль больших улиц щебень уже расчистили, а кирпичи, пригодные для повторного использования, сложили в ровные невысокие стенки, но на улочках поменьше и в переулках по-прежнему громоздились целые горы камней, остатки обгоревшей мебели и прочего хлама. Однако в некоторых домах взгляд притягивали ящики с цветами — пусть они уже отцвели, но всё равно добавляли немного жизни чёрным глазницам окон. По дворам или тому, что от них осталось, ходили люди: женщина несла корзинку с покупками, кто-то толкал детскую коляску, на которой стояло ведро с водой, у обгоревшего забора три девочки прыгали через скакалку, пожилая пара, нагруженная узлами, медленно бродила между развалин, отыскивая что-то, что теперь существовало уже только в их памяти. Часть зданий окружали деревянные леса, на которых кипела работа, и Янек всё чаще замечал на обломках стен характерные красные таблички с орлом и белыми буквами: "Памятник архитектуры, являющийся достоянием национальной культуры. Нарушение состояния здания строго запрещено".

— Здесь когда-то было очень красиво, — заметила Маруся, и Янек не знал, действительно ли она видит тень былой красоты на этом пепелище или просто хочет подбодрить его.

— О господи, я знаю, где мы! — внезапно вскрикнул он обрадованно, увидев характерную колоннаду, которую столько раз разглядывал на фотографиях. — Это Театральная площадь. А это — Большой театр! — Несмотря на то, что состояние здания было более чем плачевным, вид знакомого фасада невероятно радовал. Янек не помнил, когда в последний раз чувствовал что-то подобное.

— Он и правда большой, — согласилась Маруся, задирая голову. — У нас в Москве тоже есть Большой театр, только я там никогда не была.

— Сходим! — с энтузиазмом заверил Янек. — Не в Москве, так здесь. Отстроим его, а потом будем ходить на каждую премьеру! — Он схватил Марусю за талию и закружил.

Огонёк взвизгнула и обвила руками его шею. Проходившая мимо старушка пробормотала под нос что-то не слишком дружелюбное, но Янек не обратил на неё внимания. Он прислонился лбом ко лбу жены и вдохнул тонкий запах духов, которыми она сегодня надушилась.

— Прости, — прошептал он лихорадочно. — За вчерашнее, за всё.

— И ты меня прости, — шепнула Маруся и позволила себя поцеловать.

Раззадоренный своим открытием, Янек выпустил её из объятий и потянул в глубь площади.

— Смотри, это был, кажется, дворец Яблоновских, вернее, ратуша⁽¹⁷⁾. — От башенки остался только провал окна, но Янек не сомневался, что узнал здание. — А вон то — дворец Бланка⁽¹⁸⁾!

Маруся качала головой со смесью веселья и искреннего восхищения.

— Не понимаю, как ты их узнаёшь.

— Они были в моей книжке! — засмеялся Янек. — Это Сенаторская улица, отсюда уже близко к замку! Сейчас увидим колонну Сигизмунда⁽¹⁹⁾.

Он почти бегом бросился вперёд, увлекая жену за собой, и вдруг замер как вкопанный, мысленно выругав себя за глупость. Он уже три месяца в Варшаве, а сегодня мимо стольких разрушенных зданий прошёл — и даже не подумал, какое зрелище может предстать перед ним: нет никакой колонны, нет никакого замка, есть только ещё больше развалин.

Маруся встала рядом и взяла его за руку. Пристыженный своей глупостью, Янек заставил себя шагать дальше. Подойдя ближе, он увидел что-то похожее на нижние фрагменты колонны. Узнать замок, впрочем, не составило труда — даже остатки стен давали представление о его монументальности.

Стояла солнечная погода, и, несмотря на жалкий пейзаж, между кучами щебня гуляли пары и семьи с детьми. Их смех раздражал Янека: он чувствовал себя как на кладбище. Смешно, ведь вся Варшава — это кладбище. Почему вид останков этого здания, знакомого с детства, хотя он никогда его не видел, угнетает сильнее, чем трупы, которых он видел в своей жизни больше, чем кто-либо должен был видеть?

Маруся мягко сжала его плечо, и Янек заставил себя отвести взгляд от руин.

— Пойдем к Висле, — попросил он тихо, зная, что может ничего не объяснять.

Маруся только кивнула и, снова взяв его за руку, теперь сама повела за собой. Янек отвернулся, стараясь не смотреть ни на замок, ни на видневшиеся внизу остатки моста. Он не был уверен, тот ли самый это мост, и не хотел выяснять — не сегодня.

Он молчал, снова чувствуя знакомую пустоту, зато Маруся говорила за двоих. Янек понимал, что жена надеялась поднять ему настроение или хотя бы вытащить из этой апатии, но ему с трудом удавалось слушать её болтовню о больнице, в которой она проходила практику, и о пациентах, но в конце концов и ей передалось настроение мужа, и она умолкла. С четверть часа они они шли в тишине, обходя кучи щебня и воронки от снарядов, которые здесь никто пока не засыпал. Кроме них, у Вислы гуляли ещё люди, какая-то семья с двумя детьми кормила уток. Воздух здесь казался свежее, без вездесущей пыли, к которой Янек так привык, что в обычное время почти не замечал. Он начал гадать, как пахла эта Варшава до войны. По крайней мере, влажный холод, веявший от Вислы — это одна из немногих вещей, которая не могла измениться.

Янек подошёл ближе к берегу, выбрал самый плоский кусок кирпича и бросил его в реку. Камень шлёпнулся в воду и пошёл ко дну. Янек тихо чертыхнулся и потянулся за следующим обломком, потом ещё за одним, но все они разделили судьбу первого. Наконец Маруся схватила его за руку и отобрала последний камень.

— Что с тобой происходит? — негромко спросила она.

— Не знаю, — пробормотал Янек, — думал, всё будет иначе… Не знаю, — повторил он беспомощно.

— Сегодня? Или вообще?

Янек смотрел на жену, не зная, что ответить.

— Тебя это не угнетает? — наконец спросил он, кивнув на видневшиеся отсюда руины.

— Нет, — Маруся покачала головой, — дома отстроят, люди вернутся. Главное, что всё уже позади. — Она подошла ближе и прижалась к мужу. — Мы выжили, и мы есть друг у друга, — добавила она приглушённо, уткнувшись лицом в куртку Янека.

— Да. Всё уже позади, — глухо повторил Янек и неловко погладил Марусю по спине, глядя вдаль поверх её головы.

— Знаешь, я восхищаюсь этими людьми, — продолжала Маруся, разомкнув объятия.

Янек посмотрел на неё вопросительно, опасаясь в душе, что пропустил часть разговора.

— Варшавяками, — пояснила Огонёк.

— Варшавянами, — машинально поправил Янек.

— Варшавянами, — послушно повторила Маруся. — Знаешь, в больнице мне пока мало что позволяют делать. Это ничего, говорят, что я практиковала в армейском госпитале, сейчас ведь я только на первом курсе. Впрочем, может, они и правы, я умею пули вынимать и швы накладывать, а тут совсем другое… Так что, когда мне нечего делать, я разговариваю с людьми, много разговариваю. Им интересно, откуда я и почему оказалась в Польше. — Она улыбнулась с обезоруживающей застенчивостью. — Ну, я рассказываю, и они тоже иногда рассказывают. Молодые — чуть-чуть, а те, кто постарше — довольно много.

— О Варшаве?

— Да. О том, что было до войны, и о том, что при немцах, и о Восстании тоже иногда, хотя меньше. И знаешь, я думаю, что если бы я пережила то же, что и они, я бы, наверное, не смогла после всего этого вот так просто не жаловаться, не опускать руки, а смотреть в будущее…

— Смогла бы, — с убеждением заверил Янек, вспомнив тридцать девятый год, мать и Гданьск.

— Не знаю, сильная ли я настолько.

— Дело не в силе. Просто у тебя не было бы выбора.

Маруся внимательно посмотрела на него, затем медленно кивнула и отвернулась. Они пошли дальше вдоль берега, а Янек всё думал о её взгляде и гадал, что он значил или, скорее, как много Огонёк прочитала в его глазах. На этот раз он надеялся, что они такие же бесстрастные, какими казались ему самому.

Они подходили к Черняковскому порту, и до сих пор ни один из них не проронил ни слова, только где-то на уровне моста Понятовского Маруся снова взяла мужа за руку. Янек уже подыскивал удобный путь направо, к улице, когда вдруг увидел знакомый силуэт. Собственно, первым их заметил Шарик, которого они утром оставили на попечение Задры и который теперь, радостно лая, бежал им навстречу. Мариан сидел на торчащем из земли куске бетона, прежнее назначение которого Янек не смог угадать, и пристально смотрел на Вислу — или на её другой берег. Во рту у него торчала неизменная почти везде, кроме дома, папироса, и если бы не движение руки, когда он стряхивал пепел, он сам мог бы показаться Янеку ещё одним брошенным на берегу камнем. Задра не мог не заметить присутствия Косов, но не отрывал глаз от реки. Только когда они подошли ближе и сели рядом — Маруся на оставшемся куске бетона, Янек на земле вместе с довольным таким поворотом событий псом, — Задра наконец заговорил.

— Отсюда мы с братом прыгали к вам через Вислу. — Он энергичным кивком указал на виднеющиеся вдали постройки Саской Кемпы⁽²⁰⁾.

"Как будто это так просто, — подумал Янек, — преодолеть широкую, мощную реку, на которой нет ни одного моста".

— Прыгали? — как-то слишком весело переспросила Маруся, очевидно, подумав о том же, что и Янек.

Задра скривился.

— Лодок было не дождаться, так мы соорудили плот, — неохотно сказал он и быстро добавил, словно боясь, что его заподозрят в трусости: — Мы получили разрешение на эвакуацию. Тут уже нечего было защищать, всё горело… — Он умолк.

Янек пристально посмотрел на друга, вспомнив слова жены, и подумал, что, кажется, впервые слышит из уст Задры что-то подобное. Лажевские не раз рассказывали Косам о жизни в немецкой оккупации, и эти истории порой потрясали, но о Восстании они не говорили почти ничего. Он о многом догадывался — видел ведь на каждом шагу разрушения и могилы, иногда коллеги по школе или по стройке делились какой-нибудь историей, хотя и они не хотели особо говорить об этом периоде. Он знал только, что мать Мариана и Даниэля провела то страшное время у сестры где-то под Варшавой, так что единственный человек, от которого Косы могли что-то узнать — это сам Задра.

Маруся, словно снова прочитав мысли мужа, посмотрела на Мариана и тихо попросила:

— Задра, расскажи, как это было.

Тот резко повернул голову и наконец взглянул прямо на друзей.

— Вы знаете, я для вас на всё готов. Но не на это. О Восстании меня не спрашивайте, и точка! — отрезал он и решительно встал.

Янек и Маруся переглянулись. Задра подошёл к берегу и присел у самой кромки воды. Янек наклонился, поднял камешек и подошёл к нему.

— Умеешь пускать "блинчики"?

Задра удивлённо вскинул голову, а Янек ободряюще улыбнулся и протянул ему камень:

— Отец меня когда-то учил, но я забыл.

Задра, по-прежнему не понимая, всё же поднялся, взял камень и одним ловким движением бросил его в Вислу. Камень подпрыгнул четыре раза и только потом скрылся из виду. Янек, неведомо почему, вдруг засмеялся.

* * *

Ранним вечером по улочкам ещё изредка ходили люди, но, поскольку в округе не горел ни один фонарь, Янек видел лишь их неясные тени. Впрочем, и его внимание, и свет фонарика были сосредоточены на дороге под ногами — отвлекаясь, легко было споткнуться. У Шарика таких проблем не существовало: он давно вырвался вперёд и лишь весёлым лаем время от времени сообщал хозяевам, что не потерялся.

— Может, позовёшь его? — заволновалась Маруся, когда после последнего "рапорта" пса прошло несколько минут.

— Спокойно, найдётся. Он знает дорогу домой, — успокоил её Янек, на самом деле он не столько переживал за Шарика, сколько в компании пса чувствовал бы себя увереннее. Это всего лишь Варшава, не Берлин, и небо больше не озаряли вспышки взрывов, но тёмные, узкие, зажатые среди развалин улочки — не самое безопасное место на свете. Янек не боялся бандитов, но всё равно не мог отделаться от ощущения, что где-то там, в одном из зияющих пустотой окон, может таиться снайпер. Маруся тоже не любила ходить впотьмах, но на дворе уже ноябрь, и впереди долгие месяцы ранних тёмных вечеров.

— Может, скоро зажгут фонари? — задумчиво произнесла Маруся, когда свет фонарика упал на унылый металлический остов столба.

— Сомневаюсь. Теперь они, скорее всего, захотят поставить электрические фонари вместо старых газовых, — заметил Янек. В главных точках города такие уже горели, но он понимал, что пройдёт немало времени, прежде чем электричество доберётся до самых тёмных закоулков Чернякова.

Они шли посередине дороги — рухнувшая фасадная стена одного из домов по-прежнему загромождала весь тротуар, — и Янек буквально подпрыгнул, когда почти прямо у него за спиной раздался звонок велосипеда.

— Задра! — обрадовалась Маруся.

— Привет, Косы! — Мариан помахал им в знак приветствия и ловко соскочил с седла.

— Не боишься нос раскроить? — проворчал Янек, злясь на себя за то, что так испугался. По правде говоря, он вообще не представлял, как кто-то мог ездить в темноте на велосипеде по этим завалам.

— Поэтому я и езжу медленно, — пожал плечами Задра. — Подождите, я отдам велик Сташеку и вернусь к вам.

Янек кивнул и, засунув коченеющие руки в карманы, медленно выдохнул: пар полетел вслед удалявшемуся Задре.

— Холодно, — констатировал Янек, чтобы нарушить вдруг начавшую мешать тишину.

— Немного, — согласилась Маруся, хотя, на взгляд Янека, замёрзшей она вовсе не выглядела. — И Шарика всё нет.

Впрочем, мгновение спустя пёс появился в компании поспешно возвращавшегося Задры.

— Потеряшку вам привёл, — весело объявил Мариан.

— Вовсе он не потерялся! — возмутился Янек.

— Кто-то тут сегодня не в духе, — добродушно подначил Задра. — Как дела?

— Я только возвращаюсь с практики, а Янек с Шариком вышли меня встретить, — сообщила Маруся.

Задра что-то ответил, но Янек не слушал: ему снова показалось, будто за ними наблюдают. Пропустив жену и друга вперёд, он остановился и прислушался, коротко свистнув. Шарик, который уже успел куда-то отбежать, тут же вернулся и, склонив голову, насторожил уши. Это убедило Янека в том, что он не сошёл с ума — кто-то действительно был в конце улицы. Но весёлая болтовня Задры и Маруси заглушала возможный шум шагов.

— Янек, ну идём, — позвала Огонёк.

Янек в последний раз вгляделся в мрак и заставил себя небрежно пожать плечами. Даже если там кто-то был, то, скорее всего, обычный прохожий. Да и Шарик не проявлял беспокойства — скорее, любопытство. Янек нехотя отвернулся и поспешно догнал остальных.

У Задры тоже оказался фонарик, — Янек понятия не имел, почему Мариан не пользовался им, когда ехал на велосипеде, — теперь при двойном свете они шли гораздо быстрее, и Янек чувствовал себя увереннее. Поэтому он не обратил внимания на пса и снова позволил застать себя врасплох, когда из ближайшей подворотни донеслось тихое шипение.

Сердце ушло в пятки, потому что на этот раз Янек, как ни странно, сразу вспомнил, что оружия у него при себе нет. Однако из темноты вместо выстрела послышался чей-то приглушённый голос:

— Мариан, поди-ка сюда на минуту!

Оба, и Янек, и Задра, мгновенно направили лучи фонариков на голос, а его обладатель раздражённо прошипел:

— Погасите фонари, чёрт бы вас побрал, я не хочу светиться!

— Не очень-то у тебя выходит, — фыркнул Задра, но послушно погасил фонарь, при этом он выглядел странно напряжённым.

Янеку показалось, что он уже где-то слышал этого человека, но только когда тот высунулся из тени и слабый лунный свет выхватил очертания характерной фуражки, он вспомнил, где именно.

— Чего от тебя хочет милиция? — прошептал он на ухо другу. — До комендантского часа ещё долго.

— Сейчас узнаем, а? — пожал плечами Задра и направился к подворотне.

Янек и Маруся переглянулись и тут же заняли места по обе стороны от друга. Из подворотни донеслось тихое фырканье.

— Спокойно, граждане, на сегодня я лимит арестов уже выполнил.

Задра, хоть и был гораздо ниже милиционера, встал перед ним и, уперев руки в бока, заносчиво задрал голову.

— А мне сдаётся, ты его выполнил уже давным-давно, — съехидничал он.

Янек понятия не имел, о чём говорит друг, но чувствовал, что этих двоих связывает нечто большее, чем просто тот факт, что милиционер — Генек? — сын соседей из развалин напротив.

— Я к тебе с открытым сердцем, а ты… — упрекнул Генек и многозначительно покосился на Косов. — Это секретное дело.

Но ни Янек, ни Маруся не сдвинулись с места.

— Что имеешь сказать мне, можешь говорить при них, — вызывающе заявил Задра. — По крайней мере, будут свидетели.

Генек довольно долго молчал.

— Дайте слово, что этот разговор останется между нами, — попросил он наконец.

Задра кивнул, Янек и Маруся тоже пообещали помалкивать. Генек полез за пазуху и достал какой-то свёрток.

— Ну бери, не взорвётся, — поторопил он Задру.

— Я не боюсь, что взорвётся. Я боюсь, что за углом уже ждут твои коллеги, чтобы меня обыскать.

— Даю слово, это не ловушка, — заверил Генек. — Это… подарок во имя старой дружбы. Или, если хочешь, возмещение за все… недоразумения. Я знаю, у нас разные взгляды, но в конце концов мы сражались за одно и то же, а?

— Ну, видимо, не совсем за одно, — язвительно бросил Задра, но, к счастью, не стал продолжать тему и с неохотой принял свёрток. — Что это?

— Мы арестовали Будрыса.

— Что? — На этот раз и Янек посмотрел на милиционера заинтригованно.

— То есть не мы, а птицы покрупнее. Но мы помогали обыскивать "малину". Ну и как раз я нашёл это и подумал, что тебя оно заинтересует больше, чем их.

Мариан повертел свёрток в руках, стараясь казаться равнодушным.

— За что он сядет? — поинтересовался он.

— Об этом не спрашивайте, государственная тайна.

Что-то в тоне собеседника подсказало Янеку, что Генек тоже не удостоился посвящения в эту тайну.

— Ну, мне пора. Сказал бы "приятного чтения", но, боюсь, не очень-то оно будет приятным. — Милиционер козырнул и вышел из подворотни.

Задра задумчиво смотрел ему вслед, пока его не вырвал из раздумий вопрос Маруси:

— Вы с Генеком не ладите?

— Скажем так, у нас разные взгляды, как он и выразился, — фыркнув, уклончиво ответил Задра. — Генек и Даниэль когда-то сидели за одной партой, — добавил он спустя мгновение. — Но это было давно. Потом он вступил в Армию Людову, а Даниэль в Армию Крайову⁽²¹⁾… Вам не понять. — Он встряхнул головой, упреждая вопрос Маруси.

Затем он снова зажёг фонарик и стянул бечёвку, опоясывавшую свёрток. Внутри обнаружились какие-то бумаги, письма или документы — Янеку было плохо видно. Мариан развернул первый листок, пробежал его глазами, поспешно сложил и уставился на друзей.

— Мне надо выпить, — сдавленно прохрипел он.

Янек посмотрел на Марусю, и хотя в тусклом свете фонарика её было почти не видно, едва заметное пожатие плечами сказало ему, что жена понимает так же мало, как и он. Задра тем временем уже вышел из тени подворотни и вместо того, чтобы пойти к дому, направился налево, где в одном из откопанных подвалов некоторое время назад открылась небольшая забегаловка. Скорее почувствовав, чем увидев его возбуждение, Косы без лишних вопросов последовали за другом. Только четверть часа спустя, когда они уже сидели над тремя стаканами водки, скорчившись на перевёрнутых ящиках у такого же импровизированного столика в углу притона, Задра молча протянул друзьям тот самый листок, который просмотрел первым. Это оказалось письмо.

Баська, я очень беспокоюсь, что нет писем. Скажи, ты на меня злишься? Клянусь, я делаю всё, что могу, чтобы вытащить тебя оттуда. У меня уже есть на примете укрытие, но больше ничего не смею писать, не доверяю нашему почтальону до такой степени. Продержитесь ещё немного, не высовывайтесь, прошу тебя, и напиши хоть пару слов, чтобы я знал, что всё в порядке. Можешь даже снова назвать меня бараном, только напиши!

Как обычно, посылаю еду.

Целую твой носик и жду того дня, когда снова смогу пересчитать все твои веснушки.

Твой Даниэль.

При виде сентиментального финала, так не вязавшегося с образом автора, Янек не смог сдержать улыбки, но быстро взял себя в руки, осознавая важность письма, пусть и не до конца ещё понятную.

— Она была в тюрьме? — спросила тем временем Маруся.

Задра покачал головой:

— В гетто.

— Ох… — У Маруси не нашлось слов.

Янеку хотелось расспросить подробнее, но он боялся сделать другу больно. Внезапно он вспомнил фотографию, которая выпала из томика сказок в ту ночь, когда бушевала гроза.

— То фото в вашей книге… — начал он неуверенно.

— Да, это и есть Баська. Даниэль, наверное, спрятал снимок от меня, потому что боялся, что я буду подкалывать. — Задра грустно улыбнулся. — И правильно боялся, я подкалывал его постоянно. Сами понимаете, старший брат влюбился… Но это было раньше, до… — Он запнулся. — На самом деле мы её тут все очень любили. Мы знали и её, и Алю, её сестру, с детства. Их мать была дочерью еврейского портного. Жили через два дома, там, где сейчас огромная воронка от бомбы. Это были хорошие люди, патриоты. Брат матери, говорят, сражался на Бзуре… Впрочем, это неважно…

— Что с ней стало? — спросила Маруся, и хотя Янек на мгновение замер, его жена, видимо, лучше разбиралась в людях, Задра не разозлился, а охотно продолжил:

— Как только их забрали, Даниэль начал искать способ им помочь. Но нам ничего не хотел говорить. Не знаю, то ли не доверял, то ли боялся… Впрочем, может, Бронка одна что-то и знала. Они оба были в конспирации⁽²²⁾, Даниэль и Бронка. Меня брать не хотели, мол, слишком молодой. — На мгновение в голосе Задры прорвалась злость. — Я и так потом влез, у меня тоже были свои выходы. И тоже Даниэлю не сказал, только перед самым Восстанием всё выяснилось… Но я не об этом. — Он умолк, развернул следующее письмо, улыбаясь себе под нос, прочитал его и тут же сложил, не дав друзьям возможности ознакомиться с содержанием. — Видимо, Будрыс должен был передавать эти письма, — сказал он наконец. — Не знаю, что было в голове у моего брата, когда он ему доверился. Может, у него просто не было выбора. Хотя я уверен, что эта услуга стоила очень дорого. Забавно, как мало я знал о его делах… — горько констатировал он.

— Думаю, он хотел тебя защитить, — мягко вставила Маруся.

Задра фыркнул.

— Не то слово. Когда не стало отца и Бронки, он просто помешался на гиперопеке. Думаете, как я оказался у вас в штабе, когда он стал командиром разведки? Готов поспорить на что угодно, это братец меня так пристроил.

— А ты всё равно в Берлин сбежал, — с улыбкой напомнила Маруся.

— Ну хорошо, а что дальше с Баськой? — Теперь уже Янек не сдержал любопытства.

Задра пожал плечами, изображая — на взгляд Янека, крайне неумело — равнодушие.

— То же самое, что и с остальными. Их забрали.

— В лагерь? — Янек невольно вспомнил ужасы Кройцбурга⁽²³⁾ и возбуждение Магнето, рыскавшего по только что освобождённой территории.

Задра кивнул.

— Больше никаких вестей не приходило, но… — Он умолк, но договаривать и не требовалось, Янек и Маруся прекрасно всё понимали.

В воцарившейся тишине Задра молча потянулся за следующим письмом. Их было всего несколько, и все они оказались написанными почерком Магнето. Заглянув Мариану через плечо, Янек задумался: что они делали у Будрыса? Какую цель тот преследовал, придерживая эти послания? Или он требовал от Даниэля более высокой платы за их доставку?

Ответ нашёлся в последнем письме. Даже с такого расстояния Янек заметил, что писал его кто-то другой. Хотя записка была короткой, на этот раз Задра застыл надолго, читая и перечитывая, а его лицо, освещённое висящей под потолком карбидной лампой, менялось под действием совершенно новых эмоций. Спустя долгое время он сам передал друзьям листок.

Уважаемый пан, согласно слову, данному моей дорогой соседке Басе, сообщаю вам, что всю семью Пётрковских прошлым вечером забрали из квартиры и вывезли из гетто в неизвестном направлении. Прошу, помните о них. Да хранит нас всех Бог.

С уважением, Рыфка Гольд.

— Но если это письмо всё время было у Будрыса, как же вы узнали? — нахмурился Янек.

— Не знаю, у Даниэля, наверное, были ещё какие-то контакты. Но дело не в этом. Посмотрите на даты! — Задра пододвинул друзьям первое письмо Даниэля.

Янек сравнил даты на обоих листках и широко раскрыл глаза. Маруся потянулась через стол, забрала остальные письма Даниэля и разложила их перед собой, а Янек для верности зажёг ещё и фонарик — света карбидки⁽²⁴⁾ ему показалось мало.

— Письмо Рыфки Гольд — самое раннее из всех, — наконец произнёс он вслух то, что и так уже все поняли.

— Вот же сволочь! — с чувством воскликнула Маруся, так что даже посетители за соседним столиком повернулись в их сторону.

Только теперь в голове Янека что-то внезапно щёлкнуло, и все элементы мозаики встали на свои места:

— Будрыс знал, что Баси уже нет, и продолжал тянуть из Магнето деньги за пересылку писем?!

— Он наверняка читал их все, — добавила Маруся. — И готова поспорить, еду тоже забирал себе.

Янек всмотрелся в спокойное на вид лицо Задры, не зная, что сказать, как себя вести, и только через мгновение понял, что спокойствие друга вовсе не такое напускное, как показалось. Задра, который обычно мог взорваться по любому поводу, сейчас выглядел странно безразличным, словно смирившимся. Янек поймал его пустой взгляд и на мгновение почувствовал себя так, словно смотрит в зеркало. Но это длилось лишь секунду, затем Задра резко вскочил и выхватил из кармана спички.

— Погоди! Ты уверен, что… — Маруся схватила его за запястье, но Задра решительно вырвался, ожесточённо стиснув зубы, сложил письма в стопку и поджёг.

— Это не наши дела. — Убедившись, что бумаги горят как следует, он бросил их в стоящую в углу железную печурку. — И ни слова матери, — добавил он и, не оглядываясь на друзей, направился к стойке бара, чтобы заказать ещё водки.

* * *

Прошло несколько дней, а Янек всё не мог перестать думать о Даниэле и его любимой. Как мало он знал о друге… Впрочем, ничего удивительного: если посчитать, их знакомство не продлилось и месяца. Но общие переживания сближают людей, а война сплачивает их ещё сильнее. Янек с первой встречи почувствовал в Магнето родственную душу, и хотя Мариана он тоже искренне любил, порой ему казалось, что будь старший из братьев Лажевских жив, именно с ним связь была бы крепче. Если бы жил Даниэль, если бы Бася жила, если бы не война — так много этих "если бы". Янек покачал головой и непроизвольно запустил руку в шерсть сидевшего рядом Шарика, который снова почти каждую ночь будил его после кошмаров, а днём спасал от тех, что приходили наяву.

— Думаешь, Задра когда-то был другим? — тихо спросил он.

Маруся оторвалась от книги и нахмурилась:

— Другим?

— Ну, знаешь, до… До войны.

— Думаю, мы все были другими, — грустно улыбнулась Маруся. — Но что было, то прошло. К тому же, если бы не война, мы бы никогда не встретились. — Она отложила карандаш и ласково погладила предплечье мужа.

Янек тоже улыбнулся.

— Нам повезло больше, чем Даниэлю и Басе, — сказал он спустя мгновение, всё ещё не в силах избавиться от гнетущих мыслей.

— Это правда. — Улыбка исчезла с лица Маруси. — Но им мы уже не можем помочь. Знаешь, а я немного беспокоюсь за Задру.

Янек приподнял бровь. На его взгляд, Мариан справлялся отлично. По крайней мере, лучше, чем некоторые…

— Ох, да знаю, вы, мужчины, всегда делаете вид, что вас ничего не задело, — упрекнула Маруся, и Янек задумался, говорила ли она о Задре или о нём самом. Но тут же получил ответ: — Но мне кажется, он очень подавлен после этой истории с письмами, просто старается не показывать виду, особенно при матери. Знаешь, нам нужно как-то поднять ему настроение.

Янек заставил себя сохранить каменное выражение лица, хотя ехидный голосок в голове призывал заметить, что Маруся почему-то куда более проницательна по отношению к чужим людям, чем к собственному мужу.

— Конечно. У тебя есть что-то конкретное на примете? — Он надеялся, что это не прозвучало слишком сухо.

Он не ревновал, конечно же нет, дело вовсе не в Задре, а в… В чём? Не готовый ответить на этот вопрос, он сосредоточился на жене, излагавшей свой план.

— Помнишь, мы собирались выбраться на прогулку за Вислу? Я уже немного знаю Прагу, потому что иногда у нас бывают перерывы в занятиях и я могу погулять, но ты ведь там, кажется, совсем ещё не был. Попросим Мариана, чтобы он нас провёл, он точно согласится, и это займёт его голову.

— А что там может быть интересного? — буркнул Янек, не сумев до конца справиться с собой. — Развалины и полная разруха.

— Вовсе нет! — Маруся даже вскочила, увлечённая своими планами. — Там гораздо меньше разрушений, чем здесь. Кроме того, я видела парки, костёлы и церкви, которые уцелели. Там, кажется, не было таких боёв, как тут…

— Были, — коротко бросил Янек.

Маруся посмотрела на него вопросительно, но у Янека не было желания объясняться.

— Но ты права, Восстание было только на этой стороне, — добавил он уклончиво, надеясь, что Огонёк не станет больше спрашивать, и предложил, первым поднявшись с кровати: — Ну что ж, пойдём, поговорим с Задрой об этой вылазке.

Задра сидел за столом и, высунув кончик языка для пущей концентрации, пытался вдеть нитку в иголку. Взгляд пани Лажевской ясно говорил, что если бы не слабеющее зрение, она бы сама сделала это уже трижды.

— Дай сюда, — засмеялась Маруся, забрала у друга иголку с ниткой, ловко продела её и взяла старую куртку Задры, лежавшую на коленях хозяйки. Пани Лажевская хотела запротестовать, но в итоге позволила Огоньку заштопать дыру.

— Мариан, а сделаешь кое-что для меня? — заискивающе спросила Маруся, не прерывая работы.

— Для тебя — всё, что угодно, — весело подмигнул Задра.

Янек понимал, что это просто дурачество, он не раз был свидетелем подобного, но сегодня даже это его раздражало.

— Мы хотим сходить на Прагу, — сказал он резче, чем намеревался.

Маруся укоризненно посмотрела на него.

— Помнишь, ты обещал нам как-то экскурсию с гидом, — добавил Янек, стараясь придать голосу шутливый тон.

Задра непонимающе уставился на друзей, потом хлопнул себя по лбу.

— Ах да, вспомнил. Но я думал, это когда потеплеет, весной…

— Сейчас тепло! — возразила Маруся. — Сегодня даже было солнечно. А до весны ещё далеко. Ну, Задра, пойдём гулять!

Тот засмеялся, но в конце концов согласился.

— Отлично. — Маруся захлопала в ладоши. — Значит, завтра? Как раз воскресенье.

— Завтра! — подтвердил Задра, поднялся из-за стола и принялся напевать: — Гуляй, Феля, ведь завтра воскресенье, поедем гулять на Аллеи⁽²⁵⁾.

— Ну всё, всё, успокойся, — с усмешкой осадила его мать, забирая заштопанную куртку, которую подала ей Маруся. — Ну вот, смотри, сынок, как аккуратно. Ещё эту зиму выдержит, а? Поздно уже, идите спать, дети, отоспитесь хоть немного, раз завтра вас ждёт поход, — добавила она так, будто они собирались за Урал, а не всего лишь за Вислу.

Янек знал, что всё равно не выспится, но тем не менее предложение было ему на руку. Вскоре он лёг в постель, обнял жену, дождался, пока её дыхание станет медленным и мерным, тихо выбрался из-под одеяла, накинул куртку прямо на пижаму и вместе с псом ускользнул в ночь. Когда он проходил через часть квартиры, принадлежавшей Лажевским, ему показалось, что Задра наблюдает за ним, но если это и было так, друг не среагировал, и Янек вскоре забыл об этом: Мариан всё равно ни о чём не спросит, интересно только, от безразличия или потому, что понимает всё без слов.

Янек вернулся задолго до рассвета, и ему удалось даже вздремнуть без очередного кошмара. В воскресное утро он был настроен чуть более оптимистично по отношению к планам жены. В конце концов, когда он в прошлый раз был на Праге, то не обращал внимания ни на что, кроме признаков присутствия врага. Это Ольгерд изучал карты и знал, на какой они улице и что на ней находится. Конечно, они все радовались, что наконец добрались до Варшавы, что помогут её освободить (какими же они были наивными!), но на изучение окрестностей просто не было времени, а потом… О том, что было потом, Янек предпочитал не вспоминать, зная, что скоро воспоминания могут вернуться сами, незваными, и испортить ему день.

К счастью, на правый берег всё ещё можно попасть только по одному мосту — мосту Понятовского. Янек понимал, что это не тот мост, который он видел из танка два года назад — последний вид Варшавы, который он тогда запомнил. Тем не менее, когда извозчик, нанятый ими, въехал на мост, Янек закрыл глаза и начал поспешно перечислять в уме столицы советских республик в надежде занять разум настолько, чтобы тот не успел подкинуть ему другие образы.

Следующие минуты прошли как во сне. Янек знал, что они уже на той стороне, видел, что Задра о чём-то говорит с извозчиком, который энергично жестикулировал кнутом, что-то показывая. Однако ни слова, ни тем более смысл разговора до Янека не доходили. Всё его внимание было сосредоточено на том, чтобы ничего не чувствовать и ни о чём не думать. Только когда пролетка свернула на улицу Торговую и остановилась там, высадив пассажиров, Янеку удалось хоть немного вернуться в реальность.

— Ну, куда идём? — спросил он, чтобы сгладить впечатление, и в ту же секунду до него дошло, что Маруся и Задра не заметили, что с ним что-то не так. Только верный Шарик держался так близко, что Янек чувствовал его тепло у своей правой ноги.

— Скарышевский парк и Саскую Кемпу мы и так уже проехали, так что, может, пойдём вперёд, — у Задры, видимо, не было чёткого плана, — а там потом вернёмся.

— Ну и гид из тебя, — засмеялась Маруся. — А что там впереди?

— Пражский парк, кафедральный собор и церковь, Виленский вокзал, — задумчиво перечислил Задра, — если от них хоть что-то осталось. Не знаю, давно тут не был, собор, говорят, взорвали. Но парк, кажется, есть. Хотя, насколько я слышал, зверей из зоопарка фрицы вывезли к себе. Ну и лунопарка уже нет, его разбомбили ещё в тридцать девятом.

— Лунопарка? — с любопытством переспросила Маруся.

— Парк развлечений, — машинально пояснил Янек.

— Да, я знаю, что такое лунопарк, — жена посмотрела на него с неодобрением, — я просто не знала, что в Варшаве такой есть. Был, — тут же поправилась она.

— Был, "Сто потех" назывался. Неслись туда, как только удавалось собрать хоть немного злотых. А это случалось совсем не часто…

— И что там было? — поинтересовался Янек.

— Да чего там только не было! Карусели, зеркальный лабиринт, комната смеха, машинки и, самое главное, американские горки! — Задра улыбнулся своим воспоминаниям. — В первый раз я заставил Бронку и Даниэля взять меня с собой, когда мне было лет шесть или семь — пригрозил, что настучу матери на какую-то их проказу. Ну и взяли, только вот, на беду, перед этим, чтобы меня задобрить, купили мне двойную порцию мороженого.

— Вывернуло? — прыснул Янек.

— Ага. Потом несколько лет не хотели меня брать. — Задра засмеялся в голос, а потом, посерьёзнев, добавил: — Эх, интересно, отстроят ли его когда-нибудь.

Молча они пошли вперёд, однако тишина длилась недолго: Маруся что-то спросила, Задра ответил, и через секунду они уже весело болтали. Янек снова был не в силах сосредоточиться на разговоре, поэтому отстал на пару шагов, невольно разглядывая стоявшие вдоль улицы здания — они здесь действительно стояли, некоторые были повреждены снарядами, но всё равно видно было, что идёшь по городу людей, а не призраков. Янек прикинул, был ли он тут два года назад. Вроде бы нет. Единственное название, которое он запомнил из тех боёв — название моста. Он не мог заставить себя произнести его даже про себя, но знал, что тот находился гораздо ближе к замку. Ему даже показалось, что он видел этот замок в смотровую щель танка за мгновение до… Но, возможно, это лишь плод воображения, потому что больше всего он запомнил чёрный дым, окутавший левобережную Варшаву. Он даже не был уверен, стоял ли замок в тот день. Собственно, он уже ничего не узнавал, всё перепуталось. Он шёл автоматически вслед за женой и другом, и временами на него накатывало ощущение, что сейчас всё ещё сорок четвёртый год, Маруся вовсе не Маруся, а Лидка, что они всё ещё ищут её желтый дом, а над головами свистят пули. Им нужно было вернуться к танку, пока Ольгерд не узнал, что они его обманули, и не разозлился, но если Янек вернётся, рано или поздно они поедут на мост и…

Шарик громко залаял и схватил его зубами за рукав. Янек резко моргнул и ошалело огляделся. Не было Лидки, не было огня, дыма и грохота боя. Не было ни "Рыжего", ни Ольгерда. И войны больше не было, однако в эту минуту Янек не до конца осознавал, какая из реальностей настоящая.

Шарик обежал его кругом, а увидев, что хозяин по-прежнему на него не смотрит, подпрыгнул и упёрся передними лапами в его бедро, чтобы привлечь внимание. Янек с шумом выдохнул, только теперь сообразив, что задержал дыхание, и наконец погладил пса по шее. Довольный Шарик опустился на все четыре лапы и огляделся, видимо, разыскивая Марусю. Янек тоже посмотрел в их сторону, но Огонька и Задры уже не было видно: наверное, заболтались и даже не заметили, что Янек отстал. Эта мысль обдала душу неожиданной горечью, и Янек в ту же секунду принял решение — он не будет их искать, хотя с помощью Шарика это не составило бы труда. Просто интересно, когда они заметят его отсутствие, что будут делать и что почувствуют.

— Пусть немного понервничают, — сказал Янек псу и снова погладил его.

Он понимал, что поступает несправедливо, что на самом деле завидует другу — тому, как хорошо тот справляется, хотя прошёл в войну ничуть не меньше него. А ещё он обижался на Марусю за то, что она не обращает внимания на его состояние, хотя сам же делал всё, чтобы она ничего не заподозрила.

Янек стоял почти без движения довольно долго. Прохожие на него оглядывались, наверняка его бы уже пару раз задели, если бы не присутствие крупной овчарки без поводка, которая эффективно отбивала у чужаков охоту подходить слишком близко.

— Я начинаю сходить с ума, а, Шарик? — присев на корточки, тихо спросил Янек и потрепал пса по голове.

Шарик привычно склонил голову набок и впился в Янека умным и словно бы насмешливым взглядом янтарных глаз.

Янек негромко рассмеялся и сам себе пообещал встретиться со своими страхами лицом к лицу. Сейчас или никогда, иначе до конца жизни он не сможет от них освободиться. Сделав несколько глубоких вдохов, Янек энергично выпрямился — слишком энергично, так что проходившая мимо женщина даже подскочила от неожиданности.

Янек извиняюще улыбнулся.

— Не подскажете, как пройти к мосту Кербедзя? — выпалил он на одном дыхании.

— Тут сразу налево, а потом всё время прямо, — ответила женщина. — Но моста-то уже нет, взорвали, как и все остальные⁽²⁶⁾… — Она настороженно покосилась на Шарика.

— Не бойтесь, он не кусается. — Янек заставил себя снова улыбнуться. — Ну, Шарик, поблагодари пани. — Он сделал знак рукой, и Шарик дважды гавкнул.

Женщина чуть не подпрыгнула, но через мгновение улыбнулась в ответ.

— Умный пёс, — похвалила она. — Вы здешние?

— Здешние, из Чернякова. Спасибо большое. — Не имея желания продолжать разговор, Янек распрощался с женщиной и торопливо зашагал прочь.

Уже отсюда он видел, как солнечные лучи искрятся на куполах церкви — совсем как тогда, хотя уже ноябрь и солнце не должно так светить… Он свернул налево, прошёл мимо монументального здания лицея и направился дальше вдоль широкой, обсаженной частично уцелевшими деревьями улицы. Справа от него был парк, он перешёл на ту сторону, разглядывая унылые серые деревья и стараясь не смотреть влево. Он помнил тот горящий готический собор. Несмотря на то, что из танка мало что было видно, особенно с позиции стрелка, который сидит внизу и в распоряжении которого лишь узкая щель у своего пулемёта, он помнил его очень хорошо. Ему не нужно было сейчас смотреть туда, он не хотел, он знал, что увидит лишь очередные развалины. Парк — куда более безопасное зрелище, деревья ведь везде одинаковые. Глядя на них, он мог притворяться, что вовсе не на Праге.

В сущности, забавно, что он так хорошо помнил битву двухлетней давности. Ни у кого из них тогда не было опыта городских боёв, даже у Ольгерда. Тесные улочки, здания, где повсюду могли прятаться немцы с фаустпатронами⁽²⁷⁾. Подворотни и закоулки, каждый из которых мог оказаться смертельной ловушкой. Янек не понимал, почему он тогда не боялся. Сейчас от одного воспоминания его пробирала дрожь, а тогда? Он злился на себя, вспоминая, как носился с Лидкой по дворам в поисках её дома, пока остальные ждали в "Рыжем", когда он приведёт пехоту для прикрытия, от которой могли зависеть их жизни. "Хотя и пехота мало помогла", — снова шепнул знакомый ехидный голосок в голове. Янек на мгновение закрыл глаза, заставляя его замолчать. "Ещё не сейчас, это ещё не мост", — пытался убедить себя Янек. Но мост был уже близко. Даже не глядя, невозможно было не почувствовать влажный ветерок с Вислы.

Парк оборвался внезапно, гораздо быстрее, чем Янеку хотелось бы. Отсюда уже не было возврата. На земле виднелась тень возвышающейся перед ним мощной фермы. У Янека не хватило смелости поднять взгляд, но он шёл дальше, не в силах отделаться от ощущения, что если он остановится, случится что-то страшное. Что само по себе было забавно, ведь он и так знал, что случится… случилось… именно там, на мосту. Ему снова показалось, что он слышит грохот взрывов, хотя остатками рассудка убеждал себя, что это просто вода шумит где-то внизу, наткнувшись на остатки моста. Янек мужественно вступил в эту пугающую, зловещую тень, всё ещё глядя под ноги, что здесь даже имело смысл, так как то, что осталось от проезжей части, было полно выбоин, торчавших кусков рельсов и других препятствий.

Мост закончился так же внезапно, как и начался. Почерневший, рваный край стали и бетона отмечал место, где взрыв оборвал дальнейший путь.

"Я прошёл дальше, чем мы дошли тогда", — внезапно осознал Янек, и эта мысль поразила его так, что он наконец поднял голову.

Вдали маячил другой берег с развалинами, чуть ближе виднелись остатки въезда на мост на той стороне. Не хватало только дыма и огня, но Янек всё равно чувствовал себя так, будто время отмоталось на два года назад. Несмотря на это, сейчас, как ни странно, у него не было ощущения, будто он переживает кошмар наяву. Он смотрел на всё это и не чувствовал почти ничего — ни страха, ни гнева. Прежнее напряжение куда-то исчезло, и теперь Янек отрешённо вглядывался в Вислу, бурлившую вокруг торчавших из воды обломков моста, и думал, что у страха всё-таки глаза велики. Он глубоко вдохнул холодный влажный воздух, криво усмехнулся, решительно развернулся на каблуках, собираясь уходить, в этот момент взглянул на стальные конструкции моста, образовавшие подобие туннеля, и вдруг — как тогда — всё вокруг взлетело на воздух.

Чувствуя боль в груди, Янек не мог пошевелиться и с трудом дышал, словно его чем-то придавило. Танк, его придавило остатками взорванного танка! Он знал, что должен выбраться, но был будто парализован. Сердце колотилось всё сильнее, Янек боролся за каждый вдох. Он слышал, словно через толстый слой ваты, испуганный лай и скулёж Шарика, но не мог ему помочь. Что с остальными, они тоже ранены? Он попытался позвать Густлика, но воздуха уже не хватало. Янек осел на землю…

На землю? Дрожащей, наполовину онемевшей рукой он коснулся изрытого трещинами асфальта, через мгновение нащупал пальцами фрагмент рельса и резко заморгал, осознавая, что находится вовсе не в "Рыжем", а мост вовсе не горит и не рушится. В ту же секунду Шарик снова бросился к хозяину, упёрся передними лапами ему в грудь и, поскуливая, лизнул в лицо. Янек с трудом сделал вдох, затем ещё один, и боль в груди постепенно отступила.

— Что с вами? Вам плохо?

— Может, вызвать доктора?

— Люди, да это же самоубийца, прыгнуть хотел!

— Да он упал, когда шёл от Вислы, а не к ней, я сама видела!

Голоса сбежавшихся людей хотя и раздражающе впивались в больное сознание, но тем не менее помогли Янеку вернуться в реальность.

— Со мной всё в порядке, — прохрипел он и, упираясь обеими ладонями в землю, с трудом поднялся на колени.

— Вы точно не хотели броситься в Вислу? — подозрительно спросил женский голос.

Янек не успел ответить — Шарик глухо гавкнул, и незнакомка отступила. "Если бы не пёс, они бы меня уже обступили", — нервно подумал он и, хотя понимал, что это просто прохожие, а не немцы, поспешно встал на ноги. Он боялся, что если кто-то его сейчас коснётся, застигнет врасплох, весь кошмар вернётся снова.

— Я просто споткнулся, — солгал он уже чуть более уверенным голосом и окинул взглядом собравшихся.

Женщина в цветном платке и мужском пальто смотрела исподлобья то на него, то на Шарика. Остальные — супружеская пара средних лет — выглядели встревоженными.

— Точно не нужно вызвать доктора? — спросила жена, подходя на шаг ближе.

На этот раз Шарик не лаял — просто встал между хозяином и чужими людьми.

— Может, у вас голова закружилась? — подхватил муж.

— Да, — согласился Янек, лишь бы отвязаться, но тут же понял, какую ошибку совершил. — Это, наверное, потому, что я сегодня не завтракал, — поспешно добавил он. — Но я как раз возвращаюсь домой, сейчас поем, и всё пройдёт.

— Это куда вы возвращаетесь? Перелететь хотели? — не унималась женщина в платке.

— Нет, просто… хотел подышать свежим воздухом.

Янек не знал, убедил ли её, главное, что женщина отстала. Поспешно поблагодарив супругов за заботу, он почти бегом, хотя по-прежнему чувствовал себя неважно, бросился прочь от моста.

Он не стал возвращаться той же дорогой, которой пришёл — побоялся, что в эту минуту даже малейшее воспоминание может снова довести его до грани безумия, к тому же там, справа, всё ещё таился разрушенный собор.

— Что со мной происходит? — прошептал Янек то ли Шарику, то ли самому себе, когда брёл на дрожащих ногах вдоль Вислы в сторону моста Понятовского. Как хорошо, что этот мост выглядел совсем иначе — у него не было высоких стальных ферм, он ничем не напоминал туннель-ловушку.

Янек был в ужасе. Уже не от воспоминаний, а от того, насколько он не властен над своими страхами. Он понятия не имел, что произошло только что, мог лишь догадываться, почему. Но этого мало, чтобы уберечься в будущем, особенно здесь, где на каждом шагу попадались напоминания о войне. А Янек не хотел уезжать из Варшавы. За несколько месяцев он успел сродниться с этим городом — израненным и искалеченным, как его собственная душа, но всё же живущим изо всех сил.

Подойдя к мосту, он понял, что не сможет на него взойти. К счастью, после четверти часа нервной беготни вдоль набережной удалось встретить рыбака, который за небольшую плату согласился перевезти Янека и пса на левый берег Вислы. Забыв об оставленных на Праге жене и друге, онемевший и ошеломленный, Янек направился к дому.

Черняков встретил его развалинами, которые ещё сильнее резали глаза в сравнении с застройкой Праги. Янек не помнил, видел ли он вообще здесь хоть одно уцелевшее здание, да и мусор исчез пока только с тех дорог, которые расчистили сами жители. Здесь даже зелень редко радовала глаза, потому что все деревья искалечены, а из травы выглядывали кресты.

Он уже свернул на свою улицу, когда остатками рассудка сообразил, что если вернётся один, пани Лажевская засыплет его вопросами, тут же развернулся и пошёл в противоположную сторону. Какое-то время он бродил среди развалин, не обращая внимания на окружающее, пока не наткнулся на пивную — ту самую, где Задра показывал им письма. Подумав с горечью, что это идеальное место для его нынешнего настроения, Янек зашёл внутрь и заказал первую кружку пива.

Он знал, что хмель быстро его развезёт — ещё помнил, как набрался пивом из бочки в подвале поместья в Шварцер-Форсте. Но в этот раз захмелеть ему только на пользу. Однако, к разочарованию Янека, выпив три кружки, он всё ещё не чувствовал себя пьяным и по-прежнему всё помнил. Он встал и чуть нетвёрдой, но всё же контролируемой походкой направился за следующей кружкой. В этот момент краем глаза он заметил знакомую фигуру. Фасон, ближайший подручный Будрыса, стоял в дверях, окидывая взглядом задымлённый зал. Заметив кого-то, он помахал рукой и направился в противоположный угол зала. Янек тихо выругался и поспешно покинул заведение. В сущности, ему бы даже хотелось дать кому-нибудь в зубы — может, тогда полегчало бы, но он был ещё не настолько пьян, чтобы ввязываться в драку со всей бандой Фасона, а тот наверняка не упустил бы случая угостить Янека порцией издёвок. Обычно Янек пропускал их мимо ушей, но сегодня подозревал, что они заденут его за живое.

Он отошёл на несколько шагов, остановился и прислонился к стене. Втянув ноздрями прохладный ноябрьский воздух, в котором чувствовалась нотка табачного дыма из пивной, Янек пожалел, что не захватил с собой папирос. Эта мысль навела его на мысли о Задре, и Янек снова выругался. "Маруся с Марианом, должно быть, волнуются", — вдруг подумал он, решительно оторвался от стены и устремился вперёд, стараясь игнорировать ехидный голосок, нашептывавший, что, возможно, им там вдвоём так весело, что они ещё и не заметили его исчезновения.

Янек понятия не имел, сколько прошло времени с тех пор, как они разошлись, но когда он наткнулся на жену и друга прямо возле дома, на лицах обоих читалась смесь облегчения и злости.

— Где ты был?! — налетела на него Марус. — Ты хоть знаешь, как мы волновались?

— Да ладно тебе, "волновались". Сначала нам даже было неплохо вдвоём, только потом стало как-то скучно без тебя. — Задра попытался в своей манере обратить всё в шутку, но в эту минуту добился лишь того, что всё, что терзало Янека последние несколько часов, а может, и дней или недель, наконец нашло выход.

— Раз вам так хорошо вместе, то, может, я зря вообще возвращался, — огрызнулся Кос и отстранился от Маруси, пытавшейся его обнять.

— Янек, ну ты чего? — оторопела жена.

— Да шучу я, — уже без улыбки сказал Задра. — Страху ты на нас нагнал.

— На тебя? — фыркнул Янек. — Да ты же никогда ни о чём и ни о ком не беспокоишься! — Он не понимал, что за бес в него вселился, знал, что несправедлив, но ему было плевать. Как же хорошо наконец-то выкричаться. — А ты? — он снова повернулся к жене. — Ты переживаешь только за него. — Он обвиняюще ткнул большим пальцем в сторону друга.

Маруси покраснела.

— Как ты можешь?! — гневно вскинулась она. — Я разве говорила, что хочу этой прогулки ради Задры? Вовсе нет, я думала о вас обоих! Оба ходите нос повесив, я думала…

— Ради меня? — Теперь уже и Мариан разозлился. — Спасибо большое, мне не нужна ничья опека и ничья жалость…

— Ох, перестань притворяться, — перебила Маруся. — Я помню, каким ты был, когда мы познакомились, а теперь осталась лишь тень того Задры.

— А как мы познакомились, ты вообще ещё помнишь? — ядовито вставил Янек.

Шарик, который до сих пор с непониманием смотрел то на хозяйку, то на хозяина, громко залаял, будто хотел их урезонить, но никто не обратил на него внимания.

— Каждую секунду, — тихо сказала Маруся, и это на миг сбило с Янека спесь.

Но Задра не намерен был отступать.

— Оставь её в покое, а? — Он вклинился между друзьями и встал напротив Янека. Тот слегка оттолкнул его:

— Не твоё дело!

— Ах так? Тогда почему ты ведёшь себя так, будто ревнуешь её ко мне?

— Мальчики, перестаньте. — Теперь Маруся, уже спокойная, хоть и бледная, попыталась втиснуться между ними. — Задра, ведь все знают, что мы с тобой — как брат с сестрой. Янек, что на тебя нашло?

Янек и сам не не понимал, что с ним происходит.

— Не знаю, может, то, что вы оставили меня одного на Праге? — пробурчал он и сквозь зубы добавил: — На той самой Праге, где я чуть не погиб два года назад.

— А, вот где у тебя болит? — Задра по-прежнему говорил на повышенных тонах. — Ясновельможный пан выстрелил пару раз из танка на том берегу и уже чувствует себя варшавским ветераном?

Янек не сомневался, что друг на грани ярости, и по какой-то причине это тоже разозлило его, словно Задра хотел что-то у него отнять.

— Ты понятия не имеешь, что творилось на том берегу! — выпалил он.

— Что творилось? Сидели вы там на Праге, как куры на насесте, пока мы тут… А, впрочем, неважно, — осёкся Задра и замолк.

— Что неважно? Начал — так договаривай! — вызывающе бросил Янек, уперев руки в бока.

— Сидели и безучастно смотрели, как мы тут кровью истекаем! — Лицо Мариана исказилось от нахлынувшей ярости.

Янек резко подскочил, схватил друга за воротник и прямо в лицо ему завопил:

— Мы тоже кровью истекали!

— Но не все! — Задра решительно оттолкнул его.

— А ты бы хотел, чтобы все? — тихо спросил Янек и сам отошёл от друга.

Ему хотелось рассказать всё: о бое за каждый двор, о немце, который чуть не подбил их из фаустпатрона, о безумном рывке к мосту и наконец о взрыве, о боли, удушливом дыме, огне и накатившем ужасе, что это конец, что он не доживёт даже до совершеннолетия. Задра ведь не знал, что "Рыжий" оказался у въезда на мост Кербедзя в момент его подрыва, этого не знала даже Маруся — в госпитале было столько других, лучших тем для разговоров. В сущности, Янек даже не был уверен, осознавала ли жена вообще, что Янек был ранен тогда именно здесь, на Праге. Задре тоже вряд ли кто-то когда-то рассказывал об этой части приключений экипажа "Рыжего". Но в свою очередь он, Янек, до сих пор не знал почти ничего о Восстании. Он видел только эти развалины и могилы, помнил огонь и дым, которые были отлично видны и на правом берегу. "Мы оба рисковали жизнями, и ничего из этого не вышло", — горько подумал он, но не сказал этого вслух. Весь запал уже улетучился, как воздух из проколотого шарика, но осталось… что-то. Какая-то обида, горечь, а может, впрочем, ему было просто стыдно? Так или иначе, хотя Янек больше не чувствовал злости, он знал, что не вынесет больше ни минуты в этой компании. Не говоря ни слова, он развернулся на каблуках и ушёл, не обращая внимания на звавшую его Марусю.

Янек ещё успел услышать, как Задра посоветовал ей оставить мужа в покое, пока тот не остынет, и знал, что это должно бы его разозлить, но, похоже, лимит эмоций на сегодня был исчерпан. Янек устал, безумно устал, однако не мог остановиться, безучастно прошёл мимо остатков ворот, ведущих к их дому, и дальше, сам не зная куда — просто вперёд. Шарик трусил рядом, то и дело бросая на него испытующие взгляды, но у Янека не было сил реагировать. Постепенно он почувствовал, как хмель выветривается из головы, и задумался, не был ли он всё же более пьяным, чем предполагал. Маруся и Задра наверняка ощутили исходящий от него запах пива — ещё один повод для стыда, если бы он ещё был в состоянии его чувствовать.

Над развалинами медленно опускались сумерки.

* * *

Мундек сидел на верхушке своей лестницы и забавлялся, стараясь плюнуть как можно дальше — развлечение, которому он предавался очень часто. Янек уже привык возвращаться из школы именно этой улочкой и перебрасываться парой слов с мальчиком, когда заставал его. Он узнал, что родители Мундека погибли и что его воспитывает старшая сестра, которая работает по ночам, а днём отсыпается, так что Мундек большую часть времени был предоставлен сам себе. И справлялся он, по мнению Янека, блестяще.

— Сервус⁽²⁸⁾! — поприветствовал Мундек и ловко спрыгнул с лестницы. — Ты чего это из б́у́ды⁽²⁹⁾ в воскресенье возвращаешься?

Янек покачал головой.

— Можно мне сегодня у вас переночевать? — замявшись, спросил он.

У него не было желания объясняться, но, на удивление, Мундеку это и не требовалось.

— Залезай, — просто пригласил он с чем-то вроде великосветского поклона, в котором роль шляпы с пером сыграла клетчатая кепка с козырьком.

Янек мгновение помедлил, колеблясь, но быстро отбросил последнюю мысль о возвращении, только отослал Шарика домой: четвероногий друг мог бы ему сейчас очень пригодиться, но, к сожалению, овчарка, хоть и самая умная на свете, по лестницам лазить пока не умела.

Оказавшись впервые в жилище Мундека, Янек с любопытством осмотрелся. Честно говоря, квартира — слишком громкое название для одной комнаты без передней стены, роль которой до сих пор выполнял ковёр, растянутый на деревянном каркасе, дополнительно уплотнённый и утеплённый тряпьём. Внутри находилось несколько импровизированных вещей: стол и шкафчики, сделанные из ящиков, сиденьями служили вёдра, которые не использовались для воды, а вместо кровати — обгоревшая дверь, уложенная на ножки из кирпичей.

— Можешь спать на кровати, Манька всё равно до утра не вернётся, — предложил хозяин, заметив, что именно разглядывает гость.

Сам Мундек, судя по всему, спал на тюфяке, разложенном прямо на полу.

Каждый свободный клочок комнаты был забит разным хламом: ручки от несуществующих дверей, фрагменты мебели, кастрюли и самые разные предметы обихода, в большинстве своём погнутые и обгоревшие, что красноречиво говорило об их происхождении.

— Зачем вам это? — Янек взвесил в руках ржавый утюг.

— По субботам ездим с сестрёнкой на Базар Ружицкого, — пояснил Мундек. — Продаём, что можем. Когда у людей ничего нет, они всё купят.

— Вы заставляете их платить за то, что сами выгребли из пепелища? — Янек постарался скрыть осуждение в голосе, но, видимо, не преуспел в этом — Мундек гневно нахмурился.

— Ну и что? — вызывающе нахохлился он. — Если хотят, пусть сами идут и ищут. А не хотят — пусть платят за наш труд.

На это у Янека не нашлось аргументов. Он понимал, что это, по сути, почти то же самое, что и мародёрство, но можно ли винить кого-то за желание поесть?

— Ладно, располагайся, — примирительно усмехнулся Мундек, — а я ещё сбегаю за водой.

— Погоди, — остановил его Янек, — я с тобой, помогу донести, а по дороге, может, куплю нам чего-нибудь поесть.

Мундек открыл было рот, чтобы возразить, но Янек, видевший уже достаточно в своей жизни, понимал: это лишь пустое упрямство из чувства гордости.

— Ты предлагаешь мне кров, полагается, чтобы и я предложил что-то взамен, — объяснил он, и, к счастью, Мундек принял этот довод.

Они съели вполне приличный ужин, после чего Мундек достал из-под тюфяка затрёпанную колоду карт и предложил сыграть в "очко". Карты наверняка были краплёными, потому что хозяин всё время выигрывал, но так как играли они не на деньги, а на окружавшее их барахло, Янеку было всё равно. Главное, что игра и компания мальчика позволили ему не думать обо всём, что случилось в этот день, и о том, что он будет делать завтра.

— Почему ты не возвращаешься к жене? — испортил всё внезапный вопрос Мундека. — У неё есть хахаль?

— Нет, ты что!

— Значит, у тебя девчонка на стороне?

Янек энергично замотал головой и засмеялся, поражённый абсурдностью этого предположения.

— Нет никого лучше Маруси, — тепло сказал он.

Мундек бросил на него подозрительный взгляд, словно решив, что приятель угостил его официальной версией событий, выказав тем самым недоверие. Янек хотел что-то добавить, но в итоге отказался от этой мысли и решил сменить тему. "Мундек — всё-таки ребёнок", — подумал он. Разница между ними составляла всего несколько лет, но в их возрасте это, видимо, очень много.

— Мундек, расскажи мне о Восстании, — попросил он, надеясь узнать что-то большее, чем от Задры, мальчик уже несколько раз хвалился своими приключениями, и это давало Янеку основание полагать, что для него эта тема не так тяжела, как для Мариана.

Но Мундек моментально стал серьёзным и задумчиво отложил карты.

— Если есть вопросы — валяй, — нехотя предложил он, — но правда в том, что если тебя тут не было, ты не поймёшь, и точка.

Смирившись, Янек кивнул.

— Понимаю, — сказал он и в ту же секунду осознал, что действительно начал понимать. — Я бы тоже, наверное, не смог тебе рассказать, как было под Студзянками или в Берлине. Мог бы описать, что мы делали, но передать, каково это было… Знаешь, быть там, на месте, чувствовать…

— И твоя жена тоже не понимает? — спросил Мундек с удивительной для него серьёзностью.

— Не знаю. — Янек на мгновение задумался. — Она тоже была солдатом. Санитаркой, но не раз шла со своими в самый огонь. Она знает, каково это.

— Но она не была в танке? — не отставал Мундек.

— Нет, не была. — Янек сам не знал, в этом ли дело. Наверное, всё же нет. Из всех знакомых ему девушек у Маруси было больше всего шансов его понять. В госпитале она видела вещи, пожалуй, и похуже, чем он. Вот только она не видит снов об этом каждую ночь…

— Я устал, давай спать, — предложил Янек, и это была почти правда. Он знал, что не уснёт, как это обычно бывало в последнее время, но хотел хотя бы остаться наедине с собой и своими мыслями, какими бы они ни были.

Кровать оказалась жёсткой и неудобной, а мысли беспокоили ещё сильнее, чем обычно, так что Янек заснул только под утро. Но даже тогда он не нашёл покоя: едва смыкая глаза, он, словно по взмаху злой волшебной палочки, снова оказывался на мосту Кербедзя. Грохот взрыва, огонь, дым и пронзительная боль, а сквозь всё это доносился, словно издалека, зов Лидки. Но почему она называла его на "вы"?

Янек резко открыл глаза и тут же зажмурился, ослеплённый светом фонарика.

— Ну наконец-то вы проснулись, — констатировал хриплый женский голос, который, должно быть, принадлежал Маньке, сестре Мундека.

— Простите, я… — Янек поспешно сел. — Мундек сказал, что я могу тут поспать. Извините. — Он потянулся за брюками и попытался незаметно натянуть их под одеялом.

— Если кавалер такой стеснительный, я отвернусь, — тихо засмеялась Манька и отошла к шкафчику, где оставались остатки ужина.

Янек торопливо оделся.

— Который час?

— Половину шестого недавно били. — Манька принялась за холодную колбасу. — Пан Янек, да? У моего брата немного друзей.

Янек кивнул.

— А вы пани Маня?

— Точно, — ответила она с набитым ртом, так что Янек едва разобрал слово, потом вытерла пальцы о юбку и протянула руку. — Давай без этих формальностей, Манька я.

Пожав ему ладонь, она вернулась к прерванной трапезе. Янек присел на ведро по другую сторону стола и потёр руки — в помещении действительно было холодно, но Маньку это, казалось, не беспокоило. У Янека создалось впечатление, что девушка немного навеселе. Пользуясь тем, что её внимание сосредоточилось на еде, он присмотрелся к ней поближе. Манька закуталась в тёмную обтрёпанную шаль, но из-под неё виднелись голые икры и край красной юбки. Столь же красной была помада, а резкий макияж в сочетании со всем остальным вызвал у Янека подозрения насчёт характера её ночной работы.

— Ну что, насмотрелся уже? — Насмешка Маньки вернула его к реальности. — Только бог весть что себе не воображай, сейчас у меня файрант.

— Да нет, я только… — Янек почувствовал, что краснеет. — У меня жена есть, — неуклюже добавил он.

— Ой, да у кого её нет, — фыркнула Манька. — Но ты на такого не похож, это факт, — мягче сказала она. — Любишь её?

— Очень. — Янек слегка улыбнулся.

— Так какого чёрта ты тут ещё торчишь? — Несмотря на резкость, в голосе Маньки не было ни злости, ни насмешки, а только искренний интерес.

Янек пожал плечами.

— Мы поссорились немного.

— Поссорились немного, — передразнила Манька. — Тут не бывает "немного". Либо вы любите друг друга, либо нет, и баста.

— Это не так просто. — Янек тихо засмеялся, стараясь скрыть смущение.

— Просто. Только некоторые излишне всё усложняют. Она знает о твоих кошмарах?

— Нет, кажется, нет, — отведя взгляд, нехотя пробормотал Янек.

— Ну так скажи ей.

"Для Маньки всё просто", — с иронией подумал он.

— Ну чего ты боишься? — напирала сестра Мундека и, упёршись локтями в бёдра, наклонилась к нему. — Что она тебя высмеет? Если она такая стоящая девчонка, как ты говоришь, то вряд ли это сделает!

— Нет… — Янек покачал головой. — Но ведь муж должен быть сильным и заботиться о жене, нет?

— Чушь! — Резко выпрямившись, Манька со злостью хлопнула ладонью по столу.

Янек бросил обеспокоенный взгляд на Мундека, но тот спал как убитый.

— А ты бы хотела такого… — Янек осёкся, не зная, как себя назвать. — Такую развалину, — наконец договорил он и сам испугался этого слова.

— Оглянись вокруг, фраер, — фыркнула Манька, — тут одни развалины. И здания, и люди. Вместо того, чтобы себя жалеть, лучше радуйся, что вас двое. Вдвоём всегда сподручнее, что бы ни случилось.

— Да-а, вдвоём… — прошептал Янек, вызвав в мыслях лицо Маруси. "Если так пойдёт дальше, то даже она со мной не выдержит", — горько подумал он.

Хоть он и не сказал этого вслух, Манька без труда его разгадала.

— Возвращайся к ней! — устало улыбнувшись, велела она. — Возвращайся, пока она тебя ещё хочет.

— Если ещё хочет, — упрямо буркнул Янек, но в душе понимал, что сестра Мундека права.

— Мужчины, — закатила глаза Манька, — когда же вы наконец поймёте, что женщине иногда искренний разговор дороже цветочков и поцелуев?

— А ты? — разозлился Янек, хотя знал, что эту нотацию он, безусловно, заслужил. — Когда ты в последний раз с кем-то искренне разговаривала?

Если он хотел её смутить, то ничего не вышло: Манька улыбнулась более хищно и не отвела взгляд.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — заметила она без злости.

Янеку стало неловко.

— Знаю, что ты сестра моего друга и заботишься о нём как можешь, — мягко сказал он, посмотрев на спящего Мундека, и внезапно добавил, разглядывая импровизированную стену: — После школы я помогаю на стройке, может, получится раздобыть вам немного досок. Зима идёт, вам было бы теплее.

Манька молча кивнула, и он не понял, было ли это одобрение, благодарность или принятие извинений, которых не последовало.

— Я пойду уже. — Янек тяжело поднялся и направился к выходу. — Передавай привет Мундеку, когда проснётся. И спасибо за гостеприимство.

— А тебе спасибо за жратву. — Манька, ухмыляясь, снова потянулась к колбасе.

— Приятного аппетита! — Надев пальто, Янек щёлкнул каблуками, на мгновение приняв классическую строевую стойку, потом отодвинул занавеску и по лестнице спустился на улицу.

Было раннее утро понедельника. Маруся наверняка скоро встанет и начнёт собираться на занятия. Это не лучшее время для разговора, и Янек раздумывал, не подождать ли, пока жена и друг уйдут, и только тогда прокрасться домой за сумкой с книгами. Однако в итоге он отбросил эту мысль как слишком детскую. Рано или поздно ему всё равно придётся с ними увидеться, хотя он до сих пор не знал, что, собственно, должен сказать. Извиниться? Даже если и должен, он не чувствовал себя виноватым, пока медленно брёл по тёмным закоулкам Чернякова. Он сказал несколько лишних несправедливых слов, это правда, но всё ещё не мог избавиться от чувства обиды — эти двое не обращали на него внимания, им было весело на Праге, пока он заново переживал кошмар той битвы.

Неотступно присутствовавший в голове ехидный голосок тут же напомнил, что Задра с Марусей вместо того, чтобы веселиться, искали его и волновались из-за его исчезновения, но Янек был ещё не готов признать его правоту. Насколько же легче было злиться на других, чем признать свою ошибку! На этот раз совесть Янека заговорила голосом Ольгерда, и это лишь напомнило ему, что именно на Праге он в последний раз видел командира и друга.

— Никак ты мне не помогаешь, — ворчал он в ответ неведомо кому.

Ещё четверть часа назад, разговаривая с Манькой, он был готов извиниться перед Марусей и рассказать ей обо всём. Теперь же, бог весть почему, он снова чувствовал иррациональную злость и на жену, и на друга — злость за то, что они так хорошо справляются.

— Это смешно, — укорил себя Янек, но тем не менее не готов был уступить. — Ну вот, начал сам с собой разговаривать, — пошутил он тихо, пытаясь перевести свои мысли на более лёгкий лад. Это замечание, однако, тоже не слишком утешило.

Уже потянувшись к ручке слегка повреждённой пулями двери в квартиру, Янек услышал пение. Поражённый, он замер на пороге и окинул взглядом видимую часть комнаты. Пела пани Лажевская, он не сразу узнал её, потому что её голос звучал немного иначе — выше и гораздо веселее, чем обычно, словно кто-то снял с её плеч несколько лет.

В саду Саксонском у фонтана

Подсел однажды фраер к панне.

Цвела она невинной лилией,

А звали её панной Цецилией.

Он голову потерял от её красы,

Украл у неё поцелуй, а она у него — часы.

Пани Лажевская пела, балансируя на шаткой табуретке, и тёрла тряпкой верх шкафа, хотя он всё равно тут же снова покроется пылью, потому что стоит почти под дырой в потолке.

— Доброе утро, — несмело поздоровался Янек, чувствуя себя как крадущийся тайком вор.

Хозяйка испуганно обернулась, потеряла равновесие и едва удержалась на своей табуретке, ухватившись за ручки на дверцах шкафа. Однако увидев Янека, она так широко улыбнулась, что Янек опешил — он никогда не видел у неё такого сияющего лица.

— Что-то случилось? — спросил он заинтригованно, на мгновение забыв, что должен был оправдываться за отсутствие.

— Броня возвращается! — радостно объявила хозяйка, энергично спрыгнув с табуретки.

Янек вытаращил глаза, но не успел ничего сказать: за его спиной скрипнула дверь, в комнату с радостным лаем влетел Шарик, а мгновением позже на пороге появился и Задра с двумя вёдрами воды.

— Мама, ты что? — удивился он, поражённый видом матери, одетой и в пылу уборки в такой ранний час.

— Броня возвращается! — по-прежнему радостно повторила пани Лажевская.

— Но как так? — нахмурился Задра. — Она написала тебе?

— Нет, она мне сказала.

Янек недоумевающе смотрел то на хозяйку, то на друга. Задра, видимо, тоже ничего не понимал.

— Сказала? — переспросил он.

— Да! — Пани Лажевская энергично кивнула. — Во сне. Пришла ко мне сегодня ночью и сказала, что возвращается. Передаёт вам также привет от отца.

Задра побледнел, а Янек почувствовал, как по его спине тоже пробежал холодный озноб. Ему захотелось уйти и оставить мать с сыном наедине, чтобы они во всём разобрались, но пани Лажевская стояла прямо в проходе между шкафом и столом, а Мариан, в свою очередь, по-прежнему загораживал дверь. Так что Янек застыл на месте и лишь незаметно успокаивал пса, радовавшегося его возвращению.

— Даниэль, Марысь, вы что, не рады? — спросила пани Лажевская и, подойдя ближе, погладила окаменевшего Янека по плечу.

Не оставалось никаких сомнений: хозяйка не осознавала, на кого смотрит. Должен ли Янек сказать ей, что это не Магнето, а он, Янек Кос? Забыв уже о вчерашней ссоре и злости, он умоляюще посмотрел на Задру. Тот, однако, выглядел не менее напуганным. Ни один из них не знал, что делать, но взгляд Янека, кажется, вынудил Мариана действовать.

— Мама, — мягко заговорил Задра и, отстранив друга, осторожно обнял мать, — Даниэль и отец погибли, ты помнишь?

Пани Лажевская покачала головой и на мгновение прикрыла глаза, а когда снова их открыла, они были полны слёз.

— Но Броня говорила… — прошептала она и вцепилась в куртку младшего сына, словно умоляя его изменить приговор судьбы.

— Ты же знаешь, живые не приходят во сне, — резко ответил Задра, осторожно, но решительно подтолкнул мать к стулу, присел перед ней на корточки и взял её за руки. — Это был только сон, мама, только сон и ничего больше. Вот, уже почти светает. Ты позавтракаешь, выпьешь кофе и обо всём забудешь.

Понукаемый взглядом друга, Янек поспешно начал растапливать печь, чтобы вскипятить воду для кофе. Но через мгновение истерические рыдания хозяйки заставили его замереть на месте. Янек боялся обернуться, поэтому стиснул зубы и вернулся к растопке. Какое-то время слышался только плач, но вдруг, к его удивлению, раздался заспанный голос Маруси.

— Задра, у вас есть валерьяновые капли? — спросила Огонёк спокойно, но даже стоя к ней спиной, Янек знал, что её хладнокровие лишь видимое.

— Нет. Но у Квятковской могут быть.

— Тогда пулей лети к ней.

Заметив краем глаза выскочившего в коридор Мариана, Янек наконец заставил себя обернуться. Маруся тем временем придвинула себе табуретку и теперь сидела, обнимая рыдающую у неё на плече хозяйку. Встретившись взглядом с мужем, она указала подбородком на тахту у стены и велела:

— Подай одеяло!

Янек немедленно выполнил распоряжение, чувствуя облегчение, словно какая-то ответственность была снята с его плеч. Интересно, чувствовал ли Задра минуту назад нечто подобное.

Ледяная вода из колодца закипала долго, ожидание доводило Янека до исступления. Но в конце концов кофе был заварен, а Мариан вернулся с каплями. Чувствуя, что он здесь больше не нужен, Янек подозвал пса и вышел наружу. Он не знал, который час и не опоздает ли он в школу, но, несмотря на это, сел на ступеньки и принялся ждать. Спустя четверть часа Задра присоединился к нему: молча уселся на ту же ступеньку, закурил и протянул помятую пачку Янеку. Тот с благодарностью принял это некое подобие трубки мира.

— Что с ней? — спросил он наконец, не в силах больше выносить молчание.

— Заснула, — пожал плечами Задра. — Маруся сказала, что останется с ней.

Янек молча кивнул.

— У тебя классная жена, знаешь? — вдруг сказал Задра, не глядя на него.

— Знаю.

— Тогда перестань относиться к ней как к чужой, — резко бросил Мариан.

Янек потёр ладонью затылок.

— Знаю, — повторил он — а что ещё он мог сказать? — и решил сменить тему. — Задра?

— Ну? — приподнял бровь Мариан.

— Знаешь, — Янек мгновение помедлил, собираясь с мыслями, — мы хотели вам помочь, правда хотели.

Мариан с недоумением посмотрел на него.

— Тогда, в сорок четвёртом. Мы хотели форсировать эту проклятую Вислу и правда верили, что получится. Не знаю, почему не вышло, не знаю, что там творилось наверху, о чём думало командование. Но мы были готовы положить жизни на плаху, чтобы спасти Варшаву.

На мгновение воцарилась тишина.

— Знаю, — наконец буркнул Задра. — К нам прорвалось несколько берлинговцев⁽³⁰⁾. Свои ребята, храбро сражались. Это не их вина, что они не получили поддержки. И не ваша. Это чёртова политика.

Янек медленно кивнул, невольно бросил взгляд на ближайшую дверь и только спустя мгновение вспомнил, что эта квартира пустует и, скорее всего, такой и останется, поскольку заканчивалась сразу за прихожей — от остального осталась лишь огромная дыра, окружённая остатками внешних стен. "Лажевским повезло, — внезапно подумал он, — что бомба повредила только один угол их комнаты. Многие здесь потеряли всё, кроме того, что было на них надето". Только вот уместно ли в этой ситуации слово "повезло"?

— Мы воевали не ради политики, не ради какой-то чёртовой идеи — ни мы, ни вы. Мы воевали за Польшу. А уж как вышло… — Янек пожал плечами. — Знаешь, — добавил он вдруг, повинуясь импульсу, — нам тогда сильно досталось. Мы уже почти въехали на мост Кербедзя, когда немцы взорвали его. Ещё бы чуть-чуть — и мы бы уже не разговаривали. Я потом много недель провёл в госпитале. Хотя благодаря этому у меня есть Маруся. — Он грустно улыбнулся.

— Я не знал, — удивлённо глядя на него, тихо сказал Задра. — Прости.

— И ты меня прости, — ответил Янек, и они молча пожали друг другу руки.

Шарик скрепил соглашение весёлым лаем.

* * *

Наступил вечер пятницы, а Янек с Марусей ещё не вернулись к воскресной ссоре. Оба обходили эту тему так, словно ничего не произошло, были подчёркнуто вежливы друг с другом, даже более обычного следили за мелочами и жестами, однако всё это было настолько натянуто, что, хотя у Янека не возникало ни малейшего желания искренне поговорить, ситуация начинала его утомлять. "По крайней мере, с Задрой отношения быстро вернулись в норму", — думал он, глядя, как друг тайком пересчитывает под столом оставшиеся в пачке папиросы. Заметив взгляд Янека, Мариан подмигнул ему, но залихватская улыбка тут же сменилась более нейтральным выражением, как только пани Лажевская обернулась в их сторону.

К счастью, от нервного срыва, случившегося пару дней назад, не осталось и следа, хозяйка только немного притихла и из кожи вон лезла, чтобы угодить молодёжи ещё больше, чем обычно — даже испекла пирог. У Янека было такое чувство, что ей стыдно за произошедшее, но не хватало смелости иначе показать, как ей неловко. Совсем как ему самому.

— Как там на стройке, мальчики? — спросила пани Лажевская, поставив на стол кастрюлю с густым супом.

— Мама, ты бы не узнала эти развалины, — весело ответил Задра, придвигая первую тарелку, — выглядит лучше, чем до войны.

— Крыша уже почти готова, остались только окна, отделка, какая-то мебель, и, наверное, будущей осенью ученики уже смогут учиться, — с гордостью добавил Янек.

— Так, может, и ты туда пойдёшь? Тебе бы поближе было, — заметила хозяйка.

— Может быть, — согласился Янек, нарезая хлеб.

— И что вы теперь будете делать? — спросила Маруся. — Когда закончите?

— А разве мало школ, которые нужно восстановить? — Янек пожал плечами. — Или вот больниц? — добавил он поспешно, опасаясь, не прозвучал ли его первый ответ слишком сухо.

— А я бы в политех пошёл, — мечтательно сказал Задра, поспешно проглотив первый кусок.

— Приятного аппетита, — с нажимом вставила пани Лажевская, и остальные трое послушно ответили тем же.

— В политех? — удивился Янек.

— А что? Подпоручик инженер Лажевский. Или инженер подпоручик Лажевский. Звучит гордо!

Янек тихо фыркнул, едва не разбрызгав суп, но после недолгого раздумья серьёзно сказал:

— Подождёшь меня? Сдам на аттестат зрелости, и, может, вместе попробуем?

Он не задумывался об этом раньше, скорее, злился на отца за то, что тот заставил его доучиваться, но теперь ему вдруг пришло в голову, что перспектива провести остаток жизни, подавая кирпичи, его не прельщает. Хотя он уже многому научился и на стройке, и за школьной партой, но чувствовал себя так, словно его разжаловали в обычные рядовые. К тому же учёба позволяла не думать о стольких вещах, ну а политех — это всё-таки совсем другое дело, чем обычная школа.

Только спустя мгновение он заметил странный взгляд Маруси.

— Ну что, ты учишься, значит, и я могу, — пробурчал он обиженно.

— Можешь, только я всегда думала, что ты не хочешь, — нахмурилась Огонёк.

— Не хотел, — пожал плечами Янек, — а теперь хочу.

Маруся энергично отложила ложку, громко звякнув ею о дно тарелки.

— Приятно, что ты соизволил об этом упомянуть, — с сарказмом протянула она.

— Дети, не ссорьтесь, — вмешалась хозяйка. — Кому добавки?

Три пары глаз с удивлением уставились на неё. В кастрюле осталось лишь немного на дне — как раз столько, чтобы хватило ещё на одного человека. Эта пятая порция до сих пор всегда была неприкосновенной и доедалась на следующий день тайком кем-то из ребят или даже Шариком. Однако пани Лажевская ободряюще улыбнулась и встряхнула кастрюлю.

— Если никто не хочет, я съем, — сказал Задра после недолгого молчания, подставил тарелку и испытующим взглядом следил за процессом наливания, словно до последнего не верил, что мать не передумает.

Опорожнив кастрюлю, хозяйка снова села и с нежностью посмотрела на сына, уплетавшего суп.

— Вы — такое потерянное поколение, — грустно сказала она и взглянула на Янека. — Тебе ведь ещё и двадцати нет, да? Вам бы всем учиться, ходить на танцы или в кино, а не переживать о том, сколько ещё тел и неразорвавшихся снарядов вы найдёте под завалами.

Она с обречённостью покачала годовой и поднялась из-за стола, Маруся тоже вскочила.

Пока женщины убирали тарелки, Янек впился взглядом в светлый круг от лампы, вспоминая слова хозяйки. "Не только мы, — думал он, — но и она. Война бесповоротно изменила всех нас, независимо от возраста". Внезапно он почувствовал непреодолимое желание поговорить с отцом.

— Маруся, — заговорил он, когда они остались одни за своей занавеской, — через месяц Пасха. Поедем в Гданьск?

— Если хочешь, — безразлично отозвалась Огонёк, обошла его и принялась стелить постель.

Янек тяжело вздохнул, хотя знал, что заслужил это.

— Послушай, — сказал он мягко, положив руки на бёдра жены, чтобы заставить её отвлечься от дела, — я правда не думал раньше об этом политехе, только сегодня, когда Задра сказал о своих планах… Я бы не стал скрывать это от тебя.

Маруся медленно повернулась к мужу и тихо спросила:

— А другие вещи почему скрываешь?

— Другие? — переспросил Янек, лихорадочно соображая, что ответить.

— Например, почему ты не спишь и куда ускользаешь по ночам? Или что на самом деле произошло там, на Праге?

Янека сначала пробрало ознобом, потом бросило в жар. Он поспешно отвёл взгляд, а сердце заколотилось, как сумасшедшее.

— Так я и думала, — печально резюмировала Маруся, явно превратно истолковав его молчание, и хотела вернуться к прерванному делу, но Янек резко схватил её за плечо.

— Пойми, — отчаянно взмолился он, — я не обманываю тебя, просто… Просто я не готов говорить о некоторых вещах.

— А когда-нибудь будешь готов?

Янек не смог понять, что означает её пронзительный взгляд, и, опустив голову, честно сказал:

— Не знаю.

Маруся молча высвободилась из его хватки и вернулась к постели, а Янек, закрыв лицо руками, осел на стул.

* * *

Прошло ещё несколько тихих дней. Они разговаривали друг с другом ровно столько, сколько нужно было, чтобы не привлекать внимания Лажевских, хотя Янек и так не сомневался: и Задра, и его мать видели, что что-то не так, и наверняка уже давно, не зря же Задра тогда на лестнице сказал про Марусю, что она классная жена. Но что с того? Янек знал, что он делал не так, но всё равно не мог иначе. Он видел, что Маруся на самом деле не сердилась, она просто грустила и будто смирилась. Ему хотелось сказать ей, что это пройдёт, что всё как-нибудь наладится, но так ли это на самом деле? "Может, и вправду иногда любви, пусть даже самой сильной, всё равно мало", — горько подумал Янек, и тут же перед глазами встала Манька с её прямолинейными советами. Он тихо фыркнул и потянулся к отложенной несколько минут назад тетрадке, полный решимости на этот раз явиться на математику подготовленным: если хочет поступать в политех, нужно наконец взяться за ум. И мысленно ругал себя за то, что снова отложил домашнее задание на утро перед уроками. Тем не менее пару минут спустя он услышал стук в дверь и с облегчением отодвинул тетрадь. Пани Лажевская ушла на рынок, а Задра — на работу, так что Янек сам забрал письмо, адресованное хозяевам. С интересом оглядев серый казённый конверт с ровными, отпечатанными на машинке буквами, он положил его на кровать и вернулся к занятиям.

О письме он вспомнил вечером, во время ужина, и, принеся к столу конверт, вновь принялся за еду, но спустя какое-то время до него вдруг дошло, что в комнате воцарилась гробовая тишина. Он посмотрел сначала на Марусю, но та выглядела такой же растерянной, как и он сам. Мариан стоял с лицом, напоминавшим каменную маску, склонившись над мертвенно-бледной матерью, которая держала в дрожащей руке развёрнутый листок. Спустя долгую паузу хозяйка без слов протянула письмо сидевшей ближе Марусе. Огонёк посмотрела на бумагу и тоже побледнела.

— Мне так жаль, — прошептала она.

Поскольку она не передала письмо дальше, Янеку пришлось перегнуться через стол и самому взглянуть на текст, хотя он уже догадывался, что там написано. К удивлению остальных, Задра, очнувшись от первого оцепенения, лишь пожал плечами и потянулся к своей тарелке.

— Я же давно говорил, что Бронка погибла, — бесстрастно произнёс он и впился зубами в ломоть хлеба с маслом.

Пани Лажевская громко всхлипнула, выскочила из-за стола и рухнула на кровать, зарываясь лицом в подушку. Маруся тут же оказалась рядом с ней, по пути бросив на мужа взгляд из-под нахмуренных бровей — словно даже в этом была его вина. Янек неуверенно посмотрел на друга, но тот с безразличным видом поглощал свой ужин.

Остаток вечера прошёл в почти полной тишине, прерываемой лишь судорожными всхлипами хозяйки, успокаивающим шёпотом Маруси и поскуливанием Шарика, который лежал сейчас в ногах кровати пани Лажевской. Задра сосредоточенно чистил свой башмак, и что-то в его лице отбивало у Янека всякую охоту к разговору. Кос вернулся на свою сторону занавески и принялся за уроки.

Спустя какое-то время к нему присоединилась и Маруся — сев на край кровати, она машинально пододвинула к себе одну из тетрадей.

— Сделаешь за меня русский? — спросил Янек скорее для того, чтобы прервать невыносимую тишину, потому что с этим предметом он как раз справлялся вполне прилично.

— Давай. — Маруся потянулась за карандашом, но через мгновение положила его обратно. — Янек, ты веришь в сны? — шёпотом спросила она.

Янек нахмурился, невольно подумав о собственных кошмарах, и только через секунду понял, о чём говорит жена.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Наверное, нет. Просто если кто-то о чём-то много думает, то потом это может присниться.

Огонёк повернулась на бок и нежно коснулась пальцами ладони мужа.

— Тебе когда-нибудь снилась твоя мама?

Вопрос застал Янека врасплох. Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Маруся неверно истолковала его реакцию и быстро отодвинулась, убрав руку.

— Прости.

— Нет, дело не в этом, — заверил Янек и сам потянулся к жене. — Я просто задумался. Я уже не помню, понимаешь? Едва помню, как она выглядела. А ты?

Маруся сжала его ладонь.

— Я своего отца тоже уже не очень помню… Янек? Мне бы хотелось навестить мать и братьев. Знаю, что это далеко, но…

— Поедем! — пообещал Янек. — Может, летом, когда у нас обоих будут каникулы? Деньги найдутся, я у отца займу, если нужно будет, не беспокойся об этом.

Маруся благодарно улыбнулась, и Янек вздохнул с облегчением: им удалось поговорить без ссор и недомолвок. Мгновением позже он вспомнил, что из-за всего этого пропустил время прогулки Шарика. Пёс пока не требовал вывести его, но Янек всё равно чувствовал себя так, словно подвёл четвероногого друга. Он бросил извиняющийся взгляд на Марусю и поднялся с кровати.

— Снова ускользаешь? — разочарованно спросила Огонёк.

— Нет! — Янек энергично встряхнул головой. — Выведу Шарика и скоро вернусь. Слово танкиста! — искренне заверил он.

Маруся кивнула, словно давая разрешение.

— Янек? — окликнула она через секунду. Янек послушно подошёл к жене. — Посмотри, как там Задра, — попросила Маруся. — Мне он ничего не скажет.

— А мне, думаешь, скажет? — засомневался Янек. — К тому же ты видела его за ужином. Как он и сказал, он давно этого ожидал. Принял вполне спокойно. — Он надеялся, что в его голосе не проскользнула нотка ревности.

Маруся долго смотрела на него, словно хотела возразить, но в итоге больше ничего не сказала.

При виде хозяина, появившегося из-за занавески, Шарик радостно спрыгнул с тахты. Пани Лажевская беспокойно заворочалась во сне, но глаз не открыла. Янек окинул взглядом погружённую в полумрак комнату, но нигде не увидел Задру.

Ночь выдалась холодная, при дыхании вырывались клубы пара, Янек спрятал руки в карманы, надеясь, что Шарик управится быстро. Пёс исчез где-то в темноте, но Янек хорошо знал, что тот вернётся, когда будет готов, поэтому не пытался его звать. Вместо этого он свернул налево, перелез через обрушенную стену, взобрался на нижнюю часть груды развалин и направился к одиноким ступеням на соседнем участке, но те оказались уже заняты. Янек поспешно отступил и под прикрытием темноты перебежал на другую гору камней. Укрывшись за торчащей из неё обгоревшей дверью, он посмотрел на силуэт, едва выделявшийся на фоне развалин, скорее догадавшись, чем узнав друга. Задра не сидел на их обычном месте на верхней ступеньке, а стоял на коленях у подножия лестницы, ссутулившись, почти согнувшись пополам и повернувшись боком, так что Янек не видел его лица, но с этого расстояния уже слышал глухие рыдания.

Янек сжал кулаки, лихорадочно соображая, что же делать, но не успел ничего придумать, как из мрака где-то внизу вылетела смутная тень и с тихим тявканьем бросилась к Задре. Тот, вздрогнув, резко выпрямился и огляделся, наверняка подозревая, что вместе с псом придёт и его хозяин. Однако Янек не шевелился в своём укрытии и только смотрел, как Шарик, упираясь передними лапами в бедро Задры, слизывает его слёзы. Через мгновение напряжение будто спало, и Мариан с облегчением обнял собаку, пряча лицо в её шерсти. Янек отступил как можно тише и вернулся домой. Молча переодевшись в пижаму, он поймал удивлённый взгляд Маруси.

— А Шарик где?

— С Задрой.

Маруся кивнула и больше ничего не сказала.

Янек убрал оставленные на кровати тетради в сумку, забрался под одеяло и, подложив подушку, чтобы железная спинка не врезалась в поясницу, смотрел, как Огонёк тоже готовится ко сну.

— Погасить? — спросила спустя какое-то время Маруся, увидев, что муж всё ещё сидит.

— Гаси, — ответил Янек, не меняя позы, и пояснил: — Мне не спится. Но ты спи.

— А ты что, так и будешь сидеть?

— Посижу.

Маруся молча легла рядом, Янек нашёл в темноте её руку и осторожно пожал. Огонёк поначалу удивилась, но затем сжала его ладонь.

— Я рад, что ты у меня есть, — повинуясь внезапному импульсу, прошептал Янек.

Маруся пододвинулась чуть ближе и сонно, но не без юмора ответила:

— Ещё бы.

Янек улыбался, вслушиваясь в мерное дыхание жены, и сам не заметил, как заснул, но когда Шарик разбудил его своим мокрым языком, он вспомнил, что ему снился пылающий Гданьск.

* * *

На следующее утро, рано, ещё до завтрака, боясь передумать или струсить, Янек вытащил сопротивлявшуюся и заспанную Марусю из постели и повёл в Лазенки. Ещё не рассвело, в парке в этот час было пусто, неуютно и холодно, и Янек прикинул, что выбрал, пожалуй, худшее место из возможных, но времени раздумывать не было: ему просто нужно было что-то спокойное, где никто не помешает их разговору.

Они подошли к скамейке, у которой не было сиденья, но поддерживавшие его когда-то каменные опоры ещё годились для того, чтобы на них присесть. Янек усадил Марусю на одну из этих опор, сам устроился напротив. Воцарилась тишина.

— Если бы я тебя не знала, то испугалась бы, что ты заманил меня сюда с недобрыми намерениями, — пошутила Маруся, оглядывая растущие вокруг безлистные кусты, но видно было, что напряжение мужа передалось и ей.

Янек понимал: чем дольше он будет собираться с духом, тем труднее будет начать.

— Ты хотела знать, что случилось недавно на Праге, — глухо произнёс он и невольно отвёл взгляд — почему-то так было проще.

Маруся промолчала, боясь его спугнуть, и Янек нехотя продолжил:

— Но сначала ты должна знать, что случилось на Праге два года назад.

Он понятия не имел, о чём догадывалась Маруся. Те недели войны она провела в госпитале, и хотя до неё наверняка доходили вести с фронта, говорили ли ей что-то чужие географические названия? Запоминала ли она их, придавала ли им значение?

— Ты был здесь… — Маруся осеклась, и Янек на мгновение поднял голову, заинтригованный её реакцией. Огонёк смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Ну конечно, это же произошло именно в Варшаве, — прошептала она, и Янек понял: она наконец сопоставила факты.

Он кивнул, с трудом сглотнул слюну и подтвердил:

— Именно в тот момент, когда мы доехали до моста Кербедзя. Ты его не видела, его больше нет — это тот, что возле Королевского замка. Немцы взорвали его как раз тогда, когда мы… — Он умолк, зная, что договаривать и не нужно.

— И это всё теперь вернулось? — Маруся наклонилась и взяла его за руку. Янек стиснул зубы. Он понимал, что жена хочет его подбодрить, но насколько же легче было говорить, когда можно вообразить, будто обращаешься к пустоте.

— Скорее, это я вернулся туда, — криво усмехнулся он. — Вот так. Ты живёшь с сумасшедшим, которому время от времени кажется, что он всё ещё на войне.

— Не смей так говорить! — возразила Маруся, крепче сжав его руку. — Ты думаешь, это только с тобой случилось?

Янек посмотрел на неё с надеждой, которая, впрочем, тут же погасла, лишь усилив чувство вины.

— Я видела такое в полевых госпиталях, понимаешь? Наверное, так устроено: чем дальше человек уходит от этого ада, тем сильнее это начинает его преследовать. В бою нет времени на страх, поэтому когда-то в конце концов приходится… — Маруся оборвала фразу на полуслове и нахмурилась. — Ты сказал "время от времени". Значит, это был не единственный раз?

Янек убрал руку и глубоко вздохнул, не отводя взгляда от травы, подёрнутой инеем после ночных заморозков — она казалась бурой, словно испачканной кровью. "Интересно, — подумал он, — здесь под землёй тоже есть могилы?.."

— У меня кошмары, — наконец признался он, — почти каждую ночь. А иногда они случаются и наяву. Но никогда не было так сильно, как там, на мосту. Я тогда совсем потерял связь с реальностью, был уверен, что я в "Рыжем" с ребятами, с Ольгердом… Я практически чувствовал тот взрыв! Кажется, я даже на мгновение сознание потерял, — выпалил он, сам испугавшись собственных слов. — Я думал, это пройдёт со временем, но нет, кажется, становится только хуже…

Может, в словах Огонька был смысл? Может, дело было в том, что после стольких лет военной круговерти жизнь внезапно замедлилась, и всё, что он не успел "переварить", наконец его догнало?

— Прости меня, — голос Маруси задрожал, — я знала о твоих проблемах со сном — по крайней мере, о части из них. Видела, что ты подавлен, что тебя что-то гложет. Но ты так скрывался, так старался быть храбрым, что я тоже молчала. Думала, тебе легче, когда ты справляешься сам. Что не хочешь меня расстраивать, что мне не стоит вмешиваться. А теперь вижу, как мало я замечала. Прости, что позволила этому так долго тянуться. — Она вскочила, присела на корточки рядом с мужем, схватила его за обе руки и заглянула в глаза, но Янек снова отвернулся.

— Ты не виновата, я делал всё, чтобы ты не узнала. Да и видишь, это не то чтобы я только и хожу и переживаю с утра до вечера. Это Задра вечно как бомба, которая неизвестно когда взорвётся. Иногда… иногда я ему даже завидую, знаешь? Потому что я, кроме этих моментов… вообще ничего не чувствую. Мне не грустно, не плохо, мне вообще всё равно, понимаешь? И это, наверное, самое страшное, потому что всё должно быть не так. Мы должны быть счастливы! Всё ведь так хорошо складывается, а я… кажется, даже в Берлине я был счастливее, чем сейчас. И я даже не знаю, чёрт возьми, почему.

Маруся молчала, и Янек заставил себя взглянуть на неё, но не смог расшифровать её взгляд.

— Прости, — тихо пробормотал он, опуская голову. — Я думал, я сильнее. Я хотел бы быть сильнее — для тебя.

Маруся обеими руками обхватила лицо Янека и заставила его посмотреть ей в глаза.

— Ты сильный! — взволнованно заверила она. — Всё, что ты говоришь — это не твоя вина, это война. А ты это пережил и живёшь, проживаешь каждый день наперекор всему этому. Для меня это высшее доказательство силы!

— Но ты тоже пережила войну и справляешься блестяще. Даже Задра справляется лучше меня. Взорвётся, выместит злость — и снова всё в порядке. Наверное, только с его матерью я бы мог найти общий язык. Не знаю, кто из нас первым попадёт в психушку, — горько сказал он и отстранил руки жены, хотя взгляда не отвёл.

— Люди разные, — Маруся нахмурилась, — и реагируют на разные вещи по-разному. Не лучше, не хуже — просто по-другому.

Янек пожал плечами. Не то чтобы он дал себя убедить, но сил на дальнейшую дискуссию уже не осталось. Он сделал своё дело — рассказал жене обо всём, что его мучило. Секретов больше не было. Теперь единственное, о чём он мечтал — отдохнуть. Стало уже совсем светло, и Янек подумал, а не прогулять ли сегодня школу и не вернуться ли в постель. Ему было даже немного любопытно: после этого изнурительного разговора будет ли ему спаться лучше или хуже, чем прежде?

Маруся, у которой в такой позе наверняка уже затекли ноги, выпрямилась и снова села на своё место. Её движение вернуло Янека к реальности.

— Что теперь? — неуверенно спросил он. — Я пойму, если ты не захочешь дальше жить с… со всем этим. — Он старался, чтобы голос звучал ровно, но сердце колотилось всё быстрее. Он не сомневался: Маруся — это единственное, что ещё держит его в здравом уме. Маруся и Шарик. Но Шарик, хоть и самый любимый на свете, всё же только пёс.

— А ты бы меня бросил, если бы дело было во мне? — Маруся приподняла бровь.

— Я не хочу, чтобы ты была со мной из жалости, — буркнул Янек, сбитый с толку силой её аргумента.

— Из жалости? Ты дурак! — разозлилась Маруся. — Но всё равно мой дурак, — добавила она тихо и нежно коснулась его ладони.

На этот раз Янек без раздумий взял её за руку.

— Ты ведь понимаешь, что так может быть всегда? Или даже хуже? — всё же возразил он. — Я не властен над этим, я не знаю, пройдёт ли это когда-нибудь.

— Должны быть какие-то способы. Я поговорю в больнице, на факультете, наверняка кто-то из профессоров что-то подскажет. Поищу в книгах. Ведь и раньше были войны, и с них люди тоже возвращались ранеными не только физически. Обещай мне только, что больше не будешь ничего скрывать, — попросила Маруся. — Этого достаточно.

— Сейчас — может быть, а через пять или десять лет? А если появятся дети? Ты представь, наш ребёнок плачет, а я вместо того, чтобы им заняться, ищу воображаемых немцев?

На этот раз Маруся на несколько секунд замялась, потом решительно сказала:

— Будем волноваться, когда возникнет нужда. Если возникнет нужда, — тут же поправилась она.

— Очень разумно, — с грустным сарказмом резюмировал Янек.

— Если бы мы делали только разумные вещи, нас бы здесь даже не было, — огрызнулась Маруся. — Я своё решение уже приняла и не отступлю от него. Теперь твоя очередь.

— Моя? — Янек нахмурился.

— Ты можешь либо сдаться здесь и сейчас и позволить Гитлеру всё-таки выиграть эту войну, либо бороться дальше, как боролся до сих пор. Я буду рядом и поддержу тебя. Обещаю, что сделаю это лучше, чем раньше, но в конечном счёте решение должен принять ты.

— Для тебя всё так просто — приняла решение, и готово, — покачав головой, упрекнул Янек. — Если бы это было так, ты думаешь, я бы до всего этого довёл?

— Я же не прошу тебя меняться. — Маруся неодобрительно вздохнула. — Только чтобы ты не сдавался и больше меня не отталкивал.

Янек заставил себя ещё раз улыбнуться, и на этот раз улыбка вышла искренней.

— Это я, пожалуй, могу обещать, — помолчав, тепло сказал он и притянул жену к себе.

Маруся с сияющим лицом позволила ему усадить себя на колени и обняла мужа так крепко, что зелёный беретик соскользнул с её головы и упал на влажную траву. Янек зарылся носом в её волосы, с облегчением вдыхая знакомый запах, которого ему так не хватало, и впервые за много дней позволил себе почувствовать искру надежды.

* * *

— Куда мы идём?

Наступил декабрь, варшавские развалины укрыл первый снег, спрятав в своём искрящемся белом покрове изрядную долю их мрачности. Центр города, впрочем, выглядел всё лучше: мусора поубавилось, некоторые здания понемногу обретали былой блеск, появилось и несколько новых. Людей тоже прибыло — сегодня это было особенно заметно. Приближавшиеся праздники вызвали наплыв как прохожих, так и торговцев, громко рекламировавших всё подряд: от ёлок до шнурков для ботинок. Янек мог бы гулять так до поздна, просто бродить без цели, потому что тепла руки Маруси в его ладони и тепла в его сердце сейчас было достаточно, чтобы уравновесить любой холод.

— Увидишь. — От лукавой улыбки на щеках Огонька появились ямочки, она потянула мужа за руку.

Волей-неволей Янек позволил вести себя в неизвестность.

Они вышли на Маршалковскую, и Янек подумал, что когда-то это, наверное, была улица, по которой хотелось гулять с девушкой под ручку. Сегодня кругом сплошные завалы и разруха, как и везде, но всё равно, несмотря на сгустившиеся сумерки, улица жила. Люди прогуливались неспешно, как Косы, или пробегали торопливо по своим только им известным делам. Маленький мальчик тащил за собой внушительную ёлку, и Янек невольно улыбнулся. Через несколько дней они поедут в Гданьск, поэтому он удержался от незапланированной покупки, но надеялся, что Задра с матерью позаботятся о праздничных украшениях, и в квартирке в черняковских развалинах тоже запахнет хвоей и смолой.

Маруся до сих пор вела его уверенно, однако теперь замедлила шаг и уже довольно долго оглядывалась по сторонам, будто что-то искала. Наконец она остановилась перед домом, от которого остались лишь первый этаж и фрагменты стен второго. Янек наверняка уже проходил мимо него, но даже если бы он шёл по этой стороне улицы, сам никогда не обратил бы на него внимания. Между тем, к его удивлению, изнутри доносились смех и негромкая музыка. Засмотревшись на пустую глазницу окна прямо над входом, он лишь мгновение спустя заметил вывеску, гласившую, что они стоят перед… кофейней.

Может, ему и не стоило так удивляться, ведь заходили же они иногда с Задрой в кабачки и бары, которых немало выросло среди развалин, однако слово "кофейня" имело совсем другой отзвук. Простая и, в сущности, очень неприметная вывеска напомнила ему об элегантных заведениях, в которые привыкли ходить до войны изысканные гданьчане. Иногда по воскресеньям родители брали его в кондитерскую в старом городе, и он до сих пор помнил роскошь интерьера и столь же великолепные десерты. Мысль о том, что подобное заведение могло разместиться здесь, в самом сердце разрушенной Варшавы, казалась такой странной, даже смешной. Янек бросил ошеломленный взгляд на Марусю, а та широко улыбнулась, ободряюще кивнула и, поймав его за руку, повела внутрь.

Их встретила скромная, но всё же — гардеробная! Изумлённый Янек помог жене снять пальто, а сам уже заглядывал дальше. Зал, хоть и небольшой, оказался просторнее, чем можно было предположить, стоя снаружи. Здесь стояло десятка два столиков, вместе со стульями они составляли единый комплект — в послевоенной Варшаве это граничило с чудом. Декорации, украшавшие интерьер, были сделаны в основном из жести и проволоки, однако выполнены так искусно, что тоже производили впечатление достаточной утончённости.

Большинство мест были заняты, однако каким-то чудом молодая элегантная официантка нашла для них столик в правом углу зала, залитого светом карбидных ламп, туманным от папиросного дыма. За спиной Янека располагались ещё и ложи — очередной элемент, который сильнее подчёркивал нереальность этого места. На противоположной стороне в левом углу находилось нечто вроде сцены, где кто-то наигрывал на пианино, приводя этим Янека ещё в большее изумление.

Официантка подала им меню, в котором значилась даже икра. Янек прищурился, поглядывая поверх карты на Марусю и гадая, чувствует ли и она себя здесь так же странно — словно они внезапно пересекли границу какого-то сказочного мира. Маруся выглядела слегка оробевшей, а по выражению сосредоточенности на её лице было видно, что понимание польских названий блюд даётся ей с трудом. Спустя мгновение она подняла голову и, встретив взгляд мужа, застенчиво улыбнулась. Янек отложил меню.

— Ликёр или водку для многоуважаемой дамы? — весело спросил он, подражая тону официанток.

Маруся закатила глаза.

— Кофе.

— В такой час?

— Ты же знаешь, я занимаюсь до поздней ночи, — возразила Маруся и снова склонилась над меню.

Янек прекрасно понимал, что учёба была лишь отговоркой, чтобы Маруся могла бодрствовать, когда его снова мучили кошмары, но на этот раз он почувствовал уже не стыд, а только благодарность.

— Тогда, может, пирожное? — предложил он, чтобы как-то выразить это чувство. — Или пончик? — Ему вдруг вспомнилась песенка, которую иногда напевала пани Лажевская: "Известно, дамы бывают голодны, хочешь завоевать её сердце — срази его пончиком".

— Пончик — да! — Маруся широко улыбнулась.

— А может, два? — поддразнил Янек, наслаждаясь этим мгновением беззаботности. Ещё недавно такие минуты казались ему невозможными.

Маруся критически посмотрела на свою талию и согласилась:

— Ну ладно, давай два.

— Ты могла бы съесть и пять, и всё равно ничего бы не было заметно, — засмеялся Янек и помахал рукой, подзывая официантку.

— А что, если бы я была толстой, ты бы меня уже не любил? — грозно нахмурилась Маруся, но не смогла перестать улыбаться.

Увлечённые друг другом, они едва заметили, как официантка принесла им кофе и пончики. Они смеялись и подшучивали друг над другом, как прежде, и Янек старался запечатлеть в памяти каждую секунду этого вечера, думая о том, что эти воспоминания могли бы стать оружием против любых кошмаров. Он был ещё далёк от победы над своими демонами и иногда боялся скатиться ещё глубже, но с тех пор, как перестал скрываться и позволял себе минуты слабости без чувства вины и страха перед осуждением, ему хотя бы время от времени удавалось выплыть на поверхность и глотнуть воздуха. Как сегодня.

Это была идея Маруси — кажется, их первое настоящее свидание, на котором ни на ком из них не было мундира. Уж точно первое после свадьбы. Янек на мгновение перестал слушать историю, которую рассказывала жена, и просто с обожанием смотрел на неё, впитывая и наслаждаясь самим её присутствием. В эту минуту он готов был поверить, что вместе они смогут пройти через всё.

Внезапно пианино в углу смолкло, и весь зал тоже затих, словно по мановению волшебной палочки. Заинтригованный Янек обернулся. На импровизированную сцену вышел представительный господин в смокинге. Янеку показалось, что он уже где-то его видел. Большинство собравшихся смотрели на него почти с благоговейным трепетом, поэтому Косы тоже не вернулись к прерванному разговору. Пианист начал играть, певец глубоко вдохнул, и Янеку, похоже, передалась атмосфера зала, потому что он с удивлением заметил, что сам тоже затаил дыхание. Он выдохнул почти в ту же секунду, когда артист запел:

Как улыбка любимой девушки,

Тепло наступившей весны,

Как щебет рассветный ласточки —

Юношеские чувства нежны.

Янек посмотрел на Марусю и незаметно взял её за руку. Огонёк нежно улыбнулась, на щеках снова появились те очаровательные ямочки, из-за которых он потерял голову ещё во время их первой встречи там, на фронте.

Как роса, блестящая на траве,

Стих рождающейся любви,

Так сердце радуется этой песне —

Песне о Варшаве моей.

У Янека промелькнула мысль, что он, кажется, уже понимает, откуда такое внимание слушателей, однако сам он сосредоточился прежде всего на жене. Тем временем джентльмен на сцене пел дальше, и через мгновение до Янека дошло, что на самом деле он не понимал ничего. Он всё ещё сжимал руку Маруси, но они больше не смотрели друг на друга. Оба с таким же сосредоточением, как и остальные, впитывали дрожащие от эмоций слова из уст певца:

Я знаю, что ты сегодня не та,

Что кровавые пережила уже дни,

Что отчаяние и боль тебя придавили,

Что должен я над тобой рыдать.

Но такой, какой живёшь ты в памяти,

Верну тебя жертвой крови своей.

И верь мне, Варшава, кроме песни и слёз —

Я готов тебе жизнь отдать.

— Я рада, что мы приехали сюда. Несмотря ни на что, — прошептала вдруг Маруся.

У Янека перед глазами пролетели разрушенные дома с их улицы, груда развалин на Чернякове, повозки с гробами, Замковая площадь, остатки мостов на Висле. Но затем их место заняла школа, полная учеников самого разного возраста, и классы в той другой школе, где уже начали укладывать полы. Леса, опутавшие здания в Старом городе, и дети, игравшие в "классики" на фрагменте мостовой, достаточно целом, чтобы на нём можно было рисовать мелом. В окнах — горшки с цветами, которые весной зацветут снова, оркестрик, появившийся несколько дней назад в их дворе. И Янек подумал, что этот город, израненный и искалеченный ещё больше своих жителей, и не помышляет умирать, а совсем наоборот — несмотря на зимнюю пору, даже сейчас выпускает свежие побеги.

— Знаешь, — сказал он, — я уже, кажется, чувствую себя варшавянином, только не говори Задре, а то он будет страшно подтрунивать надо мной.

---

1) Черняков — район Варшавы, стал ареной самых ожесточённых боёв во время восстания против нацистской Германии — Варшавского восстания 1944 года. Именно здесь находился плацдарм, куда пытались высадиться части Войска Польского, чтобы помочь восставшим (прим. пер.).

Вернуться к тексту

2) Апаши (Apasze) — старое варшавское слово для обозначения уличных хулиганов и бандитов, городского криминалитета. Песня, которую дальше напевает Задра — знаменитая баллада о "Стасике-апаше" (прим. пер.).

Вернуться к тексту

3) В польском языке слова zapięty (застёгнутый) и spięty (скованный/напряженный) похожи по звучанию, поэтому Маруся их перепутала (прим. пер.).

Вернуться к тексту

4) "Warszawo ma" — песня, сложенная неизвестным автором в тяжёлое время фашистской оккупации (прим. пер.)

Вернуться к тексту

5) Официна (от лат. officina — мастерская, цех) — историческое название хозяйственного или жилого служебного флигеля при усадьбе, дворце или другом главном здании (прим. пер.).

Вернуться к тексту

6) Банджола (пол. bandżola) — струнный музыкальный инструмент, представляющий собой гибрид банджо и мандолины. Имеет корпус банджо (круглый резонатор с мембраной) и гриф, характерный для мандолины (обычно четыре пары струн), что обеспечивает громкий и звонкий звук (прим. пер.)

Вернуться к тексту

7) Брёлка — старинный русский и белорусский народный духовой деревянный музыкальный инструмент, разновидность жалейки. Представляет собой трубку с 3-7 отверстиями, оснащенную пищиком и раструбом (часто из рога), издающую сильный, резковатый звук (прим. пер.)

Вернуться к тексту

8) Фуярка (пол. fujarka) — традиционный народный духовой музыкальный инструмент, разновидность пастушьей флейты или дудки (прим. пер.).

Вернуться к тексту

9) Ехать "на сиське" (пол. Jechać na cycku) — варшавский сленг того времени: "сиськами" называли трамвайные сцепки между вагонами (прим. пер.)

Вернуться к тексту

10) ЮНРРА (UNRRA, сокращение от английского United Nations Relief and Rehabilitation Administration) в Польше в 1945-1947 годах — это масштабная международная гуманитарная миссия Администрации помощи и восстановления Объединённых Наций. Она оказывала экстренную помощь разорённой стране: поставляла продовольствие, одежду, медикаменты, оборудование для восстановления промышленности и транспорта, а также помогала репатриировать перемещённых лиц. Прекратила свою деятельность в 1947 г. (прим. пер.).

Вернуться к тексту

11) Мост Понятовского — мост через Вислу в Варшаве, до войны был одним из самых красивых мостов довоенной Европы в стиле неоренессанса: с великолепными балюстрадами, каменными скамьями на опорах и знаменитыми башнями при въезде, которые напоминали замковые башни. Во время Варшавского восстания мост стал ключевой стратегической точкой. Повстанцы пытались его захватить в первый же день, но потерпели поражение. Позже именно через район моста Понятовского пытались пробиться части Войска Польского (с правого берега на левый), но немцы удерживали мост до последнего и взорвали его при отступлении в сентябре 1944 года, обрушив четыре центральных пролёта. Мост Понятовского восстановили в 1946 г., правда, сэкономили на декоре: роскошные перила заменили простыми стальными решётками, а каменные скамьи так и не вернули, и для довоенных варшавян это была болезненная перемена — мост стал более строгим и холодным (прим. пер.).

Вернуться к тексту

12) Прага (пол. Praga) — исторический район, изначально предместье, ныне часть Варшавы, расположенный на правом, восточном берегу Вислы (прим. пер.)

Вернуться к тексту

13) Файрант (от немецкого Feierabend — конец рабочего дня) — типичное для рабочего сленга того времени обозначение окончания работы (прим. пер.)

Вернуться к тексту

14) Базар Рожицкого — старейший и один из самых известных рынков в Варшаве, расположенный в историческом районе Прага, был открыт в конце XIX века и работал даже в самые тяжёлые годы (прим. пер.).

Вернуться к тексту

15) Лазенки (пол. Łazienki) — дворцово-парковый ансамбль в Варшаве, памятник раннего классицизма. Бывшая королевская резиденция; ныне — музей. Отличается строгими (несмотря на черты барокко) формами и камерными масштабами архитектуры. Королевский дворец (вначале купальня князей Любомирских, 1683—90, архитектор Т. Гамерский; перестроена в 1784—1795, архитектор Д. Мерлини, интерьеры — он же и Я. Камзетцер). В пейзажном парке: "Белый домик" (1774—77), дворец "Мысьлевице" (1775—79; оба — архитектор Д. Мерлини, автор росписей Я. Б. Плерш), павильоны, колоннады, скульптура А. Лебрена и Я. Мональди, памятник Ф. Шопену (бронза, камень, 1907—26, скульптор В. Шимановский). Ансамбль был разрушен нацистами в 1945, восстановительные работы закончены в 1964 (прим. пер.).

Вернуться к тексту

16) Повисле (пол. Powiśle) — исторический район в варшавском Средместье, расположенный между откосом Вислы и самой рекой (прим. пер.).

Вернуться к тексту

17) Дворец Яблоновских (пол. Pałac Jabłonowskich) — историческое здание на Театральной площади в Варшаве, возведенное в 1773-1785 годах в стиле позднего барокко по проекту Доминика Мерлини и Якуба Фонтана. С 1817 по 1939 год здесь располагалась городская ратуша. Здание было почти полностью разрушено во время Второй мировой войны и реконструировано в 1960-х годах, сохранив исторический фасад (прим. пер.).

Вернуться к тексту

18) Дворец Бланка (пол. Pałac Blanka) — исторический дворец в стиле классицизма, расположенный на улице Сенаторской, 14, рядом с площадью Театральной. Построенный в XVIII веке, он известен как резиденция банкира Яна Бланка, а позже был реконструирован и использовался как жилое и административное здание, пережив разрушения Второй мировой войны (прим. пер.).

Вернуться к тексту

19) Колонна Сигизмунда (пол. Kolumna Zygmunta III Wazy) — знаменитый памятник королю Сигизмунду III Вазе, определившему Варшаву столицей, расположенный на Замковой площади, представляет собой 22-метровую колонну из гранита с бронзовой статуей короля, который держит крест и меч. Был сильно повреждён во время Второй мировой войны, позже восстановлен (прим. пер.).

Вернуться к тексту

20) Саска Кемпа (пол. Saska Kępa) во время Второй мировой войны оказалась в уникальном положении по сравнению с другими районами Варшавы, избежав массовых разрушений, которые постигли левобережную часть города. Бои Варшавского восстания непосредственно в Саской Кемпе не велись, что уберегло район от тотального уничтожения, которому немцы подвергли левый берег Вислы в качестве возмездия (прим. пер.)

Вернуться к тексту

21) Конфликт между Армией Крайовой (АК) и Армией Людовой (АЛ) в Польше (1942-1945) был острым идеологическим и вооружённым противостоянием. АК подчинялась польскому правительству в изгнании (Лондон) и видела врагом СССР, а АЛ (коммунисты) ориентировалась на Москву. Взаимные нападки, убийства функционеров и борьба за влияние происходили на фоне общей борьбы с немецкой оккупацией (прим. пер.).

Вернуться к тексту

22) Конспирация (подпольная деятельность) в Польше во время Второй мировой войны (1939-1945) была беспрецедентным по масштабам явлением. После быстрого поражения в сентябре 1939 года польское государство не капитулировало, а перешло в подполье, создав уникальную структуру — Польское подпольное государство (прим. пер.).

Вернуться к тексту

23) Кройцбург (нем. Creuzburg) был немецким городом в Восточной Пруссии, в начале 1945 года стал ареной ожесточённых боев, поскольку являлся важным узлом обороны немцев на подступах к Кёнигсбергу. 8 февраля 1945 года штурмом был взят войсками 3-го Белорусского фронта. В ходе штурма Кройцбург получил колоссальные разрушения, после чего, по сути, перестал существовать как город и больше не восстанавливался (прим. пер.).

Вернуться к тексту

24) Карбидка (карбидная лампа) — автономный осветительный прибор, работающий на основе химической реакции карбида кальция с водой. При их взаимодействии выделяется горючий газ ацетилен, сжигание которого даёт яркое, устойчивое пламя (прим. пер.).

Вернуться к тексту

25) "Гуляй, Феля" (пол. "Bujaj się, Fela") — польская городская песня на слова Станислава Гжесюка, наиболее известная в исполнении Мечислава Фогга, повествует о прогулке влюблённой пары варшавских мещан в воскресный день (прим. пер.).

Вернуться к тексту

26) Мост Кербедзя (пол. Most Kierbedzia) до войны был самым узнаваемым мостом Варшавы с ажурными стальными решётчатыми фермами (параболическими арками). 13 сентября 1944 года около 23:30 немецкие саперы взорвали мост, чтобы отрезать наступающие части Красной Армии и Войска Польского. Любопытный момент: в сериале "Четыре танкиста и собака" есть эпизод, где танк "Рыжий" прорывается через мост в Варшаву. В реальности же мост Кербедзя уже был взорван, когда польские танкисты подошли к Висле (прим. пер.).

Вернуться к тексту

27) Фаустпатрон (нем. Faustpatrone, от Faust — кулак и Patrone — патрон) — немецкий противотанковый гранатомёт одноразового действия, широко использовавшийся Вермахтом во время Второй мировой войны. Это ручное реактивное оружие, состоящее из трубы с пороховым зарядом и надкалиберной гранаты, предназначенное для борьбы с бронетехникой (прим. пер.).

Вернуться к тексту

28) Сервус — распространённое неформальное приветствие и прощание, используемое преимущественно в Австрии, Баварии (Германия) и соседних регионах (прим. пер.).

Вернуться к тексту

29) Бу́да — наименование населённых пунктов в славянских странах, происходит от слова "бу́да" в значении "строение, постройка". В фанфике под будой имеется в виду школа (прим. пер.)

Вернуться к тексту

30) Берлинговцы — солдаты 1-й армии Войска Польского. В Польше того времени между ними и бойцами АК (Армии Крайовой) складывались сложные отношения, но на уровне простых солдат часто было взаимное уважение (прим. пер.).

Вернуться к тексту