Монету я покинул высоко. Она вращалась, сверкая в сиянии летающих свечей начищенным серебром. Сразу несколько школьников решили обеспечить классическое «зависла в воздухе», всячески помогая себе в этом заклинанием «Вингардиум Левиоса». Ню-ню... Повлиять магией на монету, которую раскручивает поток варпа... Нет, Дамблдор наверняка смог бы... и еще некоторые из преподавателей. Но они, в отличие от учеников — отчетливо понимали, что пытаться повлиять, не зная, что именно я загадал, — поступок не самый умный.

Однако, когда я уже готов был поймать монетку — сбоку протянулась рука и выхватила из воздуха серебряный диск.

— И нечего здесь возносить хвалу Темным богам. — Заявила Миа, убирая монетку в карман. — Хочешь решить что-то — решай сам. Прояви амбиции и жажду перемен!

Этот демарш только истинным чудом Архитектора судеб не отправил меня под стол. Я с умилением встрепал каштановые волосы. Миа смотрела на меня с радостной улыбкой, с легкостью необычайной игнорируя завистливые взгляды со всего Большого зала.

— Это хорошо, мистер Поттер. Надо прощать оступившихся, давая им второй шанс...

— У меня нет никаких претензий ни к мистеру Флинту, ни к мистеру Забини. Но тот, кто попытается повредить моим друзьям — встретит отпор. И средства я выбирать не буду — что окажется под рукой — тем и ударю.

— Мистер Поттер... — Неодобрительно покачал головой Дамблдор, но за его неодобрением проглядывало некоторое... удовлетворение. — Вам следует после обеда пройти в Больничное крыло. Боюсь, что постэффекты заклинания, под которое Вы попали — все еще дают о себе знать. Мадам Помфри подберет Вам подходящее и соответствующее ситуации успокоительное.

Звяк. Девочка вздрогнула, и оторвала взгляд от багровых облаков, клубящихся в обсидианово-черном небе. Звяк. Что-то приближалось. Что-то, с чем девочка никак не хотела встречаться. Она еще раз оглядела окружающие резные башни. Бесконечно прекрасные, они, тем не менее, оставляли впечатление чего-то кошмарного. Такого, от чего стоило бы держаться подальше. Вот только улица, на которой остановилась девочка — все сужалась и сужалась. Идущая решила было повернуть назад, туда, где черные стены расходились друг от друга, но... Звяк. Звук приближался именно с той стороны, и девочке не оставалось ничего другого, кроме как бежать вперед, между быстро сближающихся стен, под высокими арками резных мостов. Бегущая не знала, что случится, когда то, что звякало позади — догонит ее, или когда она коснется черного блестящего камня стен... но проверять как-то не хотелось. Страх давил на ее душу. Страх, который она не могла даже выразить словами. Ужас, не имеющий сравнения.

Внезапно стены расступились, и девочка выскочила на некое подобие набережной. Вдоль довольно широкой улицы стояли лавки, а по другую сторону, за невысоким парапетом, катила свои вод река... или...

— Великий Канал.

Мысль возникла прямо в голове девочки... Правда, откуда она там возникла — бегущая не смогла бы объяснить. Теперь девочка понимала, что не хочет видеть того, что течет в этом Великом Канале. Она попыталась посмотреть в другую сторону... но с ужасом отпрянула. Казалось бы: что может быть страшного в пустых лавках? Ни продавцов, ни товара... только прилавки, навесы, под которыми явно продавали каких-то животных: цепи с ошейниками все еще свисали со стен. Пустые. Никого и ничего. Только пустой город из черного резного камня, медленно текущий по своим делами Великий Канал.. и страх.

Звяк. Очередной удар металлом по камню прозвучал ближе, чем раньше.

— Только не оглядываться, только не оглядываться... — Зашептала себе под нос девочка.

Она попыталась бежать быстрее, но ноги подвели ее, и она упала.

Звяк. Очередной удар раздался совсем рядом, и девочка все-таки оглянулась. Перед ней стояла высокая, стройная, даже — неестественно худая фигура в зубчатых доспехах цвета запекшейся крови. В руках у фигуры было то ли копье, то ли палка, который она подняла вверх, заметив, что ее видят. Преследователь заговорил. Девочка отчетливо понимала, что ни разу не слышала языка, на котором с ней заговорили... но, несмотря на это, смысл сказанного отпечатывался в ее сознании, как будто высеченный ударами огненного копья.

— Кто до посоха моего коснется — никогда не проснется!

— НЕЕТ!!!

Крик взорвал само пространство и оно пошло трещинами. Обсидиановые стены и высокие шпили медленно распадались вокруг, но девочка этого не видела: она видела только страшную руку в металлической багровой перчатке, тянущую к ней страшный, смертный посох...

Война есть продолжение политики*...

/*Прим. автора: эту цитату из Клаузевица многие применяют совершенно не к месту и не правильно. Почему-то считается, что автор написал ее в смысле равной желательности войны и политики... На самом же деле Клаузевиц, насмотревшись на то, как Кутузов укатывает сначала турков, а потом — Наполеона, сделал вывод, что любые военные действия должны иметь политический смысл, и служить политическим целям, а в отрыве от политики любые чисто военные победы — бессмысленны*/

Услышав про «драже Берти Боттс», горгулья освободила проход. В помещении царило приятное глазу освещение. Разнообразные приборы и приборчики светились, негромко звякали, и иногда испускали клубы и струйки дыма. Умирающий феникс сидел на жердочке и с философским спокойствием ожидал конца.

Я решил повторить сцену из книги: подошел и погладил птицу. Но Фоукс как-то не спешил вспыхивать и рассыпаться прахом. Я присмотрелся повнимательнее: фениксу осталось жить еще около недели и умирать «прямо сейчас» он как-то не намеревался. Что ж. Возможно, мои действия изменили цепь событий, а может — нами играет воля Владыки изменчивых ветров. В любом случае — это подсказка, что указания путеводной книги стремительно теряют полезность, и по возможности следует жить своим умом.

— Гарри! — Позвал меня со своего места у стола на возвышении директор. — Подойди сюда... — Естественно, я не стал спорить и подошел.

— Господин директор... мне кажется, Вашей птице... ей как-то нехорошо.

— Ты прав, Гарри. — Директор вздохнул. — Фоукс умирает.

— Умирает? — Вздрогнул добрый мальчик Гарри, каковым и являлась моя псевдоличность. — Но отчего?

— От старости, Гарри. От старости. Но не волнуйся. Фоукс — это птица-феникс, сгорев в огне, он вновь возродится птенцом.

Успокоенный относительно судьбы незнакомого ему феникса, «Гарри» расцвел в улыбке. Дальше в течение какого-то времени шел разговор «ни о чем»: о змееустости, об отношении других учеников как к наследнику Слизерина, о выборе Распределяющей шляпы и выборе самого Гарри... В течение этого разговора директор аккуратно исследовал мозги «Гарри». Мда... В первый раз за все время нашего знакомства я увидел в директоре мага, достойного называться Великим. До сих пор я только подозревал это... и вот теперь — получил наглядное доказательство истинности своих подозрений. Настойчивость, неспешность, уверенность в достижении цели... Только многолетний опыт в такого рода играх позволял мне прятаться в глубинах сознания маски и наблюдать за действиями директора*.

/*Прим. автора: и не надо говорить, что это «внезапно вскрывшийся талант». В тексте упомянуто, что Морион действовал в качестве агента влияния и главы нескольких культов Архитектора Судеб в Империуме. А, скажем, тот же Эйзенхорн был только полным инквизитором дольше, чем Дамблдор прожил на свете. Так что, если те не нашли — этот и подавно не найдет*/

После этого директор просмотрел отношение к Гермионе, и, убедившись, что оно взаимно, вздохнул с облегчением.

— Жаль, конечно, что у детей нет будущего... но пусть получат столько счастья, сколько смогут. — С этими словами директор слегка пригасил обычную детскую застенчивость, которую обнаружил в глубине сознания маски.

— Господин директор? — Удивился «Гарри».

— А, нет, ничего. Извини, Гарри. Обливиэйт! — Удаление воспоминания было произведено очень мягко и чисто. Теперь «Гарри» должен быть уверен, что просто не разобрал бормотания директора себе под нос.

Следующим пунктом программы директор внимательно просмотрел причины, подвигнувшие меня на изучение традиций чистокровных, и магических кодексов. Тут Дамблдор наткнулся на яркое солнышко любопытства, которое я бережно скопировал с основы личности, и поцокал языком. Директор не стал гасить этот очаг, но всего лишь внес несколько установок.

Для этого Дамблдор сначала поискал в памяти «Гарри» высказывания слизеринцев о «грязнокровках»... и не нашел пригодных к использованию. Драко и Дафна, естественно, ничего подобного себе не позволяли, а с остальными же я общался слишком мало, чтобы скрытные последователи Изумрудного мага так раскрывались. А вот благородные и ратующие за всеобщее равенство гриффиндорцы наговорили такого... В общем, директор поморщился, но продолжил работать с тем, что есть. Теперь, изучая традиции, «Гарри» должен был чуть больше внимания обращать на их несправедливость и расистскую сущность.

Неплохо. Весьма не плохо. Я бы даже сказал — красиво все было проделано.

На этом разговор закончился. И, успокоив «взволнованного ребенка», директор отправил меня на следующие по расписанию занятия.

А после занятий в Большом зале появился Аслунд* Паркинсон. В темно-синем плаще с изящным золотым шитьем, с полированной, украшенной мастерской резьбой тростью, лорд Паркинсон мгновенно привлек внимание практически всех присутствующих в зале девушек, и для этого ему не понадобилось даже легкого приворота. Последнее вызвало злобно-завистливую гримасу на лице Локхарта. На фоне лорда Паркинсона преподаватель ЗоТИ смотрелся откровенным попугаем. Так что я заподозрил, что вся история с нападением Панси на Миа была если не срежиссирована, то существенно подкорректирована Кузнецом Преисподней. Несмотря на привычку мыслить в глобальном масштабе и рулить судьбами галактических секторов, Тысячеликий принц не гнушался и таких вот мелких перемен.

/*Прим. автора: отец Панси. Если его зовут как-то иначе — прошу читателей мне об этом сообщить*/

Лорд Паркинсон, провожаемый взглядами всего зала, поклонился преподавательскому составу, но прошел к столу Гриффиндора. Я поднялся ему навстречу.

— Господин Поттер. — Склонил голову отец Панси.

— Лорд Паркинсон. — Зеркально отразил его кивок я.

— Я хотел бы заверить Вас, что нападение на Подопечную Вашего рода — ни в коей мере не является выражением позиции рода Паркинсон, и хотел бы предложить компенсацию, которая могла бы загладить это оскорбление... и принести свои извинения в связи с этим инцидентом. — Вот как... Перед родом Поттер извиняется не род Паркинсон, но и не лично Панси. Что ж. Неплохой способ снять конфликт, сохранив при этом лицо.

— Благодарю Вас, лорд Паркинсон. — Я улыбаюсь оппоненту настолько тепло и искренне, насколько это допускается этикетом политического маневрирования. — И прошу Вас передать Вашей дочери мои извинения за использование формулировок, излишне резких для личного конфликта. В качестве же компенсации я прошу Вас, как члена Попечительского Совета Хогвартса, поставить перед своими коллегами вопрос о включении в программу школы кроме Истории Магии, еще и учебный предмет, характеризующий современное состояние Магического общества, а так же суть и смысл традиций и магических Кодексов. Это помогло бы чистокровным волшебникам не забывать о столь важных вещах, как традиция Покровительства, а Обретенным — позволило бы верно оценить собственное место в обществе и открывающиеся перед ними перспективы.

— Плохо. — Дамблдор встал из-за стола и прошелся перед Сейлиной.

— А что случилось? — Удивилась Поверженная.

— В сущности, пока — ничего. Но... что-то не так, что-то неправильно. Я проверил память и мысли Гарри... Вроде все идет более-менее по плану. Конечно, Дурсли перестарались, доведя мальчика до того, что он сумел сам, на эмоциях, обратиться к Духу Мантикоры... Но даже и это можно повернуть на пользу дела Света и Всеобщего блага. Мантикора будет побуждать своего котенка к борьбе, к схваткам... Возможно, мальчик даже какое-то время будет побеждать... Вот только его противник раз за разом будет возвращаться... Да, наверное, все прошло к лучшему: будет не одна решительная схватка, с долгая война, в которую Темный лорд будет втягивать все больше и больше проклятых аристократов, все меньше и меньше будет тех, кто сможет обратиться к силе заклятых Кодексов, все слабее будет хватка этих устаревших законов и обычаев на горле Светлого будущего... Ведь это только подумать: грозить объявлением кровной мести в конце двадцатого века! Магглы, эти глупые, презренные магглы, сторонника которых мне приходится изображать ради Всеобщего блага, и те догадались запретить дуэли, и теперь решают споры между собой в суде, под крылом сильного государства, в пределах Закона и Порядка. А у нас — до сих пор хаос феодальной вольницы. Великие роды, дуэли, кровная месть... Мы могли бы отказаться от Статуса Секретности, могли бы повести простецов к звездам... а приходится потворствовать самой консервативной части общества. Ведь если допустить идеи маггловского общества о тотальной войне — в среду магов... Мы уже видели это... Если бы русские варвары обрушили свои зимние бураны, испепеляющую летнюю засуху и осенне-весеннюю распутицу не на войска Рейха, а на его города, как поступили бы любые цивилизованные народы... боюсь война закончилась бы тем, что русские армии вышли бы к Ламаншу... если бы закончилась... — Дамблдор помолчал, а потом продолжил: — И ведь как-то исхитрились не выйти из-под Статуса Секретности, хотя и были уверенны, что «уж со своей-то церковью — всегда договоримся»... А ведь в Анненербе — треть состава было уничтожено Инквизиторами... Да, что о них говорить... Варвары!

— Господин Дамблдор! — Удивленно вскинулась Сейлина. — Но ведь... Статус...

— Если... Вернее — когда нам удастся объединить магов, когда мы сможем создать настоящее государство, а не то феодальное недоразумение, что есть сейчас... когда мы отринем устаревшие и бессмысленные законы Кодексов Крови — Инквизиция уже ничем не сможет нам помешать!