Гарри Поттер и темный блеск (гет)

Гарри стоял у окна своей комнаты на втором этаже и бесцельно смотрел на улицу. Он чувствовал себя усталым и больным. Дурсли не кормили его, но и работать не заставляли. Это его вполне устраивало. После событий в Министерстве магии, гибели Сириуса и разгрома кабинета Дамблдора, все чувства у юного мага притупились, и он не страдал ни от голода, ни от жажды. Хотя до воды было два шага — душевая находилась в двух метрах от двери его комнаты и не закрывалась на замок, как другие помещения.

Первые признаки болезни проявились еще в школе, но он не придал этому значения. А все окружающие списали состояние парня на нервное потрясение от гибели крестного. Лишь Снейп недовольно хмурился, разглядывая Поттера при встречах на занятиях и в большом зале. Но мало кто интересовался выражением лица зельевара, которое и в лучшие времена не отличалось веселостью. В последний день перед отъездом Снейп остановил Гарри в коридоре недалеко от портрета Полной Дамы, где мастеру зелий делать вроде было нечего, и коротко спросил:

— Сколько дней вы не ели, Поттер?

— Три, — безучастно ответил подросток.

— Ваш шрам перестал болеть? — впился в его лицо взглядом Снейп.

— Почему Вы так решили?

— Вопросы задаю я!

— Да, перестал, — у Гарри не было сил и желания дерзить Снейпу и хотелось, чтобы тот от него скорее отвязался.

Зельевар покусал тонкие губы и, решившись, сунул подростку фиолу с темной жидкостью.

— Это яд? — равнодушно поинтересовался Гарри.

— Нет, — сдержавшись, ответил Снейп, — это твой последний шанс выжить. Если ты не выпьешь это зелье в ближайшие дни — тебе конец.

— Я выкину это, как только вы отвернетесь, — прямо заявил ученик, окинув преподавателя тяжелым и мутным взглядом.

— Сначала закажи себе памятник в Годриковой Лощине, Поттер.

— Вы сами себе... — вспылил было Гарри, но Снейп уже уходил и продолжать беседу не собирался.

Почему он именно сейчас вспомнил этот разговор? Наверное, судьба или жизненный опыт, немалый для подростка его возраста, восстали против уготованного злым умыслом конца.

— Значит, памятник в Годриковой Лощине, — пробормотал Мальчик-Который-Выжил. — Что со мной происходит? Не знаю. А Снейп, сальноволосый ублюдок, похоже, знает. Или догадывается.

Гарри полез в сундук и, покопавшись, вытащил фиолу. Пить или не пить, вот в чем вопрос?

Пятьдесят на пятьдесят, подумал Гарри. Хотя нет, пятьдесят на сто — из них сто за смерть и только пятьдесят за жизнь. Вопрос, за какую жизнь? Стоит ли эта жизнь неотомщенных потерь — бывших и будущих? Если он останется жить — это хорошо или плохо? Если хорошо, то для кого? И если плохо, то для кого? Оставшись жить, сможет ли он отомстить всем, кому не отомстил?

Пока не попробуешь, не узнаешь! Хорошо, примем за основу мысль, что одна только возможность отомстить — это уже благо. Тогда надо пить эту отраву, тогда станет пятьдесят на пятьдесят...

Гарри откупорил фиолу и опрокинул в рот ее содержимое.

* * *

Дурсль, потеряв терпение от упрямства мальчишки, грузно поднялся на второй этаж и без стука распахнул дверь в комнату Гарри.

Мальчишка лежал поперек кровати, неестественно запрокинув голову, с широко открытыми остекленевшими глазами. В его руке поблескивал стеклом сосуд странной формы.

— Петунья! — заорал Вернон дурным голосом и бросился вниз по лестнице.

Через тридцать пять минут парня, упакованного в пластиковый мешок, грузили на подъехавшую к дому труповозку. Дурсли, взопревшие от страха, давали показания полицейскому дознавателю. Следователь задумчиво крутил в руках прозрачный пакет с сосудом странной формы внутри.

— Так, — глубокомысленно изрек он, — мальчик был вам не родной?

Петунья вскинулась:

— Это сын моей сестры, мы относились к нему, как к родному сыну!

— Да что вы? У вас вся семья пьет это лекарство на завтрак? — поинтересовался полицейский с недоброй усмешкой. — По запаху — это цианид. Может калия, или его младшего брата — натрия. Конец один — неминуемая смерть в течение нескольких мгновений. Ни обычные лекарства, ни бытовая химия не содержат этой дряни. Вопрос: где ваш племянник мог взять этот яд?

Петунья широко открытыми глазами смотрела на инспектора, по-видимому, не понимая ни слова. Вернон, покосившись на жену, решил взять инициативу на себя:

— Офицер, этот мальчишка водился с дурной и подозрительной компанией, — Дурсль задохнулся от волнения, перевел дух и продолжил.

— Любой скажет, что он был ненормален, его выходки травмировали мою семью. Но видит Бог, я не желал ему зла! Лучший кусок в доме доставался ему, мы не скупились ни на одежду, ни на обучение, ни на расходы на его развлечения и прихоти. Мой родной сын Дадли отдавал ему самое лучшее, что дарила наша родня, ведь так, Дадлик?

Дадли закивал головой с такой энергией, что у дознавателя возникло опасение, как бы она (голова) не оторвалась от жирного туловища.

— Я не знаю что это — яд или наркотик, — продолжал багровый Вернон, — но моя семья никогда не держала в доме ничего подобного!

— Хм, — неопределенно отозвался полицейский, — для вас он как— никак был лишним ртом. Ведь пособия Вы на него не получали?

— Мы не знали, что можно получить пособие, — запищала Петунья, — а то конечно подали бы заявку....

Полицейский был старым служакой и шестым чувством «взял» ложь. Ладно, родители явно лгут. Возможно, с перепуга. Надо попробовать заарканить сосунка:

— Дадли, часто ли твой кузен высмеивал тебя? — спросил дознаватель, скользнув с усмешкой взглядом по пояснице юного свидетеля.

— Да я этого выродка одной левой перешибу, как Руста на прошлой неделе!

— Дадли, что ты говоришь? — ужаснулась Петунья.

— Не лезь не в свое дело! — пробормотал ей Вернон.

«Понятно, — подумал полицейский. — Правды здесь не дождешься. Свидетелей — ноль, зацепок столько же. Может вскрытие что-то покажет».

— Хорошо. Вас пригласят на опознание, тогда и поговорим.

* * *

Морг. Серо-стальные столы, равнодушные работники, привыкшие к людскому мясу, как мясники на бойне. Разница лишь в том, что работники бойни отправляли товар на прилавки магазинов, а работники морга — в печи крематория.

— Там привезли мальца, обмой его и подготовь.

— Извини, не получится, звонили из полиции и сообщили, что медэксперты запретили любые действия с телом до вскрытия, которое назначено на завтра.

— Как знаешь. Закрой его простыней, потом разберемся, просто неохота разгребать, когда у него раскроется задний проход.

— А сколько уже часов?

— Девять.

— Тогда поставь ему все, как положено, для судебно-медицинской экспертизы.

— Понял, сейчас сделаю.