Всегда и навеки (джен)

Это была первая ночь, когда Цицерон смог крепко уснуть, несмотря на качку. Волны не вселяли страх, скорее наоборот, убаюкивали. А причиной тому послужили письма, подарившие надежду измождённому самоедством и недоверием разуму. Цицерон более не ощущал себя одиноким — братья и сёстры протянули ему руку помощи из самой Пустоты!

Он освободился от навязчивого беспокойного чувства, которое всё это время едкой ржавчиной сидело в глубине души. Так в чём же дело? Всё просто, Цицерон так и не смог поверить Астрид. Ему представлялось маловероятным, что мольбы о помощи не дошли до адресата. Отсюда и родилось ощущение, будто он отправляется в никуда.

Эта женщина слишком высокомерно обошлась с ним и Матерью Ночи, по сути, игнорируя и не замечая их сложного положения. А теперь он будет от неё зависеть? Ну уж нет! Гордость есть не только у Астрид, вкупе с самоуважением, которое, кажется, у хозяйки фолкритского Убежища атрофировалось.

И тут такой подарок! О, Ситис! Можно укрыться в другом месте и не пересекаться с этой самопровозглашённой сестрой! Она ему не семья, она ему никто! И раз Астрид сама по себе, то пусть не называет сброд, что собрала вокруг себя, Тёмным Братством! Он к ней не поедет! Она ему не нужна! Цицерон лучше отправится в Данстар и там найдёт покой и защиту для матушки.

Единственное, что смущало, не давая полностью предаваться победе, — это отсутствие пароля к Убежищу… Но шут не терял надежды, грезя вскоре отыскать его в одном из древних писем. И тогда скоморох спасён, тогда он свободен!

Это-то и успокоило Цицерона. Плюс, прошлым вечером Дин тихо, но радостно обмолвился, что теперь одной проблемой меньше, видимо имея в виду гибель «Ретивого». Наверняка, в порту Солитьюда будет теперь не столь внимательный досмотр. Или, возможно, Дин имел в виду что-то ещё, так как после этой знаменательной бури улыбка вернулась к матросу-весельчаку, да и вся команда Балана подозрительно выдохнула и расслабилась.

Утром следующего дня Цицерон продолжил чтение на палубе, обнадёженный появившейся информацией. Периодически он болтал сам с собой, представляя, что беседует с матушкой. Разложившись с бумагами на лестнице, как за импровизированным столом, Цицерон жаловался Матери Ночи, пока никто не видел:

— Я даже не обернулся, не проводил взглядом в последний раз Сиродил. Я был слишком взвинчен и зол. Да и этот порт Анвила, не смею таить от тебя, матушка, он меня утомил. Сколько нервов потрачено… Как будто я снова очутился при дворе Индарисов, и нужно опять выворачиваться наизнанку, лишь бы всем угодить. А ты всё молчишь и молчишь… Когда я найду пароль, ты заговоришь со мной?

Шут, излив тоску, вновь вернулся к строкам чужой жизни. К чьему-то безымянному рассказу о похождениях в северной провинции: о том, как занемели от холода руки и ноги в пути; о встрече с вампирами, что устроили засаду; о занесённом снегом гиганте-центурионе — огромной паровой машине, сконструированной двемерами; о фалмерах, слепых существах, что живут под землёй, но иной раз могут выбраться и на поверхность. Всё это видел давно умерший тёмный брат и написал кому-то в письме. В руках же Цицерона было просто эхо, тихий голос мертвеца…

Однако изучение Скайрима вскоре прервали знакомые шаги.

— Ты сам с собою болтал, что ли? Значит, тебе легче не стало? — Дин остановился на несколько ступеней ниже и заинтересованно пригляделся к шуту и его рюкзаку с письмами.

— Легче… Легче… Ни с кем… — односложно ответил скоморох, пряча пожелтевшие листы. От Дина некуда было деться! Он бы и в трюме его нашёл по свету фонаря! Но спустя мгновение Цицерон смекнул: может, и нет смысла скрываться? Может, лучше снова сыграть, как в старые добрые? Запутать правду и ложь… Тем самым уведя от себя все подозрения.

— Что читаешь? — не унимался Дин, проявляя крайнюю степень любопытства, видимо, от скуки. И так просто, без разъяснений, уходить он, ясное дело, не собирался.

— Письма моих дальних родственников, оставшиеся после пожара, — играть так играть!

— Пожара?! — встрепенулся редгард. Тут же понимание и скорбь исказили его лицо вкупе с желанием узнать больше в виде блеска во взгляде. — Ты же вроде был шутом при графе Чейдинхола… По крайней мере, так болтали стражники у ворот. Какой ещё пожар?

— Всё верно стражники болтали, — непринуждённо усмехнулся шут. — Но это было уже после пожара, — фантазировал Цицерон и одновременно по памяти сверялся, как оно было на самом деле, дабы не запутаться.

Дин подсел рядом, ступенью ниже, и, как говорится, развесил уши, готовый внимать.

— У тебя что, кто-то погиб во время пожара? — сам не понимая, помогал сочинять матрос-весельчак историю шуту.

— Почти, матушка осталась жива. Тогда она работала служанкой при дворе, и смерть миновала её, однако она потеряла рассудок, когда узнала о случившемся, — вымышленная история покатилась по маслу.

— А ты где был? — полностью погрузившись в ложь и поверив в неё, эмоционировал Дин, встревоженный от услышанного.

— По счастливой случайности в тот вечер я отправился на свидание с девушкой. Ничем приятным это не закончилось, и я был очень расстроен. Печально быть отвергнутым! Но потом я понял — эта влюблённость спасла мне жизнь, — Цицерон говорил тихо, но быстро, чтобы жертва не успела подумать, не спохватилась и не принялась задавать неудобные вопросы. По крайней мере такие, что могут разрушить иллюзию. Да, магическим даром шут не был одарён, но хоть мимолетное враньё позволит ему ощутить приятное чувство власти над кем-то.

— И… Что было дальше? Что дальше? — не унимался Дин, распалённый придуманной жизнью.

— Его, тогда ещё милость, виконт Илет Индарис забрал нас к себе! До сих пор не могу поверить, что он так милосердно поступил с нами! Мы с матушкой зажили в замке, а я стал шутом, — история, которую выдумал Цицерон, подошла к счастливому концу. Но Дину, кажется, было мало.

— Да, я помню, были новости про погромы и пожары в Чейдинхоле. Про смерть двух графов: сначала отца, а теперь вот сына. Но в газете про твою семью ничего не писали… — проявил крайнюю осведомлённость Дин, чем снова насторожил Цицерона. Это был интересный штрих в портрете данного редгарда. Он интересуется происходящим, причём не просто так, он запоминает. Отсюда назревал вопрос: кто эти моряки на самом деле?

— А, — махнул рукой скоморох. — Там вечно перевирают или не договаривают. Ты что, первый день живёшь?

— Однако для семьи Индарисов это отличный повод попасть в газету и продемонстрировать милосердие… — не унимался Дин. Но, увидев как шут просто и непринуждённо пожал плечами, решил сменить тему.

— Значит, ты везёшь прах матери к дальним родственникам?

— Вообще-то, я передумал, — внезапно сказал чистую правду Цицерон. Хотелось с кем-то обсудить наболевшее, а тут как раз подвернулся весельчак.

— А куда ты тогда едешь?! — хлопнув ладонью по коленке, удивлённо воскликнул Дин.

— Я вот чего подумал… — собираясь с мыслями, начал Цицерон, внезапно став серьёзным. — Мне хотелось по прибытию в Солитьюд отправиться в Фолкрит, там моя сестра. Но тут такое дело… Я ей не очень доверяю…

— В смысле? — убедительность и искренность тут же дали свои плоды.

— Я писал ей письма, просил о помощи, а она ни разу не ответила, когда нам с матерью была нужна помощь! У меня такое чувство, что мы ей не нужны.

— Понятно… И куда тогда?

— В Данстар. Там тоже раньше жили родственники, — совершенно позабыв о предыдущем вранье, откровенничал скоморох.

— То есть сейчас там никто не живёт? Если честно, я бы не советовал тебе туда ехать, — вникнув в проблему, поделился своим мнением Дин.

— Это почему же?

— А то ты не знаешь. В Скайриме идёт гражданская война, и лучше бы тебе ехать, как ты планировал изначально. Ярл Фолкрита Сиддгейр довольно небрежно относится к политике, и такому, как ты, имперцу, будет проще освоиться. А вот в Данстаре, во-первых, лютый мороз, а во-вторых, там правит ярл Скальд Старший, и он на стороне Братьев Бури. Даже если ты наполовину норд, к тебе могут быть вопросы, тем более ты так вычурно разоделся… Лучше бы тебе подумать дважды, нежели лезть к северянам.

Цицерон скривился от брумских воспоминаний и печально осознал, что Дин прав.

— Ну, посиди, подумай. Время ещё есть, — заметив угрюмость на лице шута, посоветовал весельчак и, поднявшись со ступенек, отправился к матросам, что разворачивали сети.

А скоморох так и остался сидеть, пришибленный довольно очевидной действительностью, до которой мог бы додуматься и сам. Известное дело: чего хочется, тому верится. Но в жизни, как обычно, всё иначе.

«Что ж, пусть всё разрешит случай, — размышлял Цицерон. — Если найду пароль, значит Данстар. А если нет, то Фолкрит».

Ему очень не хотелось идти на поклон к Астрид, и надежда, тлевшая в груди, разрешилась неимоверной радостью. Ответ на вопрос, куда оправляться дальше, разрешил тёмный брат, умерший когда-то давным-давно.

«Пароль у меня! Я нашёл его в письме, таком же древнем, как само Убежище.

Чёрная дверь спросит: «Что есть величайшая иллюзия жизни?» И я отвечу: «Невинность, брат мой».

Наконец-то будет мне место, чтоб назвать своим и замесить тесто! Джокер замесит тесто и вылепит Дурака червей!!!»