Всегда и навеки (джен)

Цицерон расселся прямо на пирсе со столь сложным выражением лица, будто самолично разгружал грузовой отсек. Крики чаек и болтовня моряков ушли на задний план вместе с глухим топотом мужских ног по деревянным доскам. Окружение померкло перед глазами шута, став серым и размытым, как горизонт, и только звонкий корабельный колокол отсчитывал время его терзаний. Странное дело: будучи на воде, Цицерон совершенно не обращал внимания на этот однообразный звон. В пути каждый час хоть и ощущался тягучим, но не так, как на суше — казалось, до минут можно было дотронуться рукой. Хотелось вскочить с места и крикнуть матросам во всю глотку: «Разгружайте быстрее!»

Ладони так и чесались кого-нибудь придушить за нерасторопность, правда, этим действием скоморох добился бы обратного эффекта.

Конечно, всё это от бессилия, и именно оно придавило Цицерона к пирсу. Шут опять от кого-то зависим, шут опять ничего не решает, а просто ждёт. Хотя чем это отличалось от морского путешествия? Разве что корабль не стоял на месте.

— Эй, скоморох. Спляши-ка. Порадуй хоть немного, а то совсем тоска какая-то… — попросил местный имперский легионер, проходивший мимо. Выглядел он довольно дружелюбно и явно не хотел оскорбить.

Взвинченный же ожиданием, Цицерон в ответ лишь злобно огрызнулся:

— Тебе надо, ты и пляши. Я буду плясать, когда появится повод для радости!

— Кусается… — обернувшись к товарищам, растерянно развёл руками мужчина. На его лице отразилась толика смятения — он не рассчитывал на подобную реакцию. Кто знал, что на него рявкнет какой-то дёрганый бедолага в смешном наряде.

— У скомороха горе стряслось, вот он и бросается на всех, не серчайте, — тут же вступился Дин за шута и, встав спиной к имперским легионерам, одарил Цицерона недовольным взглядом. В глазах так и читалось: «Не испытывай их терпения! Иначе всё может закончиться прямо сейчас!»

Цицерон лишь молча отвернулся и выжидательно уставился на водную гладь. Даже если Дин и прав, на корабле оставалась Мать Ночи в окружении людей, которым шут не доверял, и это изводило похлеще возможного заключения под стражу. Все они — угроза.

Наконец пытка временем подошла к концу, но, кажется, колокол об этом даже не догадывался, продолжая отсчитывать часы. Последняя лодка отправилась на склад Восточной Имперской компании, а Балан с озабоченным видом позвал матросов в трюм, предупредив работников порта:

— Гражданский груз мы снесём сами. Грузчики без лишних слов покинули моряков, скрывшись за железной дверью в конце пирса. Легионеры ушли в смотровую башню, возвышавшуюся на горе.

Когда же Цицерон очнулся от бремени звона, то обнаружил пустую палубу корабля и обыденную жизнь на пристани, а «своих» попутчиков, исчезнувших из виду. Боль от испуга быстро пронзила грудь, и шут, чуть ли не задыхаясь, вскочил на ходящие ходуном ноги.

Они там! Они с матушкой! А он, Хранитель гроба, расселся на пирсе как тюфяк и не в зуб ногой!

Вбежав обратно на палубу, скоморох бросился что есть мочи в трюм. Вряд ли он смог бы сейчас сказать что-нибудь вразумительное, кроме истошных воплей, выражающих панику. Да и то звук бы застрял у него в горле от желчи и рваного дыхания.

Спустившись по лестнице, он ослеп на несколько секунд от резкой темноты и замедлил шаг. Светильники безмолвно висели на ржавых гвоздях, поощряя сгустившийся мрак.

«Началось?» — скоморох зажёг магический свет и поспешил на нижний ярус, стараясь не шуметь. Как и ожидалось, в глубине трюма действительно обнаружились долгожданное освещение и пропавшие матросы.

— Вынимай аккуратно, нам грохот не нужен.

— Да перестань! Как будто мы девок выгружаем! Они же в ножнах!

Раздался робкий смех моряков.

— Да тихо вы! — рявкнул Балан, и все тут же смолкли.

— Кхм… Чем… занимаетесь? — прерывистым от переполнявших эмоций голосом спросил Цицерон. Он еле вспомнил, как дышать.

— О! Смотри, кто пожаловал! Наш спаситель! — восторженно поприветствовал Дин Цицерона. — Не переживай, сейчас освободим твой гроб от мирской суеты! Ха!

Магический свет погас над головой, будто подбадривая, а рука сама потянулась к поясу, где висел кинжал. Полумрак скрыл это движение. Однако Цицерон замер в ледяном оцепенении, не смея браться за клинок. В одиночку он не справится. Врагов слишком много, и все они вооружены с достатком. Оружие было повсюду.

В ящике лежали мечи, кинжалы, несколько несобранных луков и арбалеты. На полу покоились имперские щиты, несколько двуручных мечей и болты со стрелами, видимо, их успели извлечь, пока Цицерон отсутствовал. Крышка гроба Матери Ночи была открыта, и в полумраке виднелся белый саван, коим с головы до ног была укутана матушка. Кровь ударила в виски, а в ушах раздавался эхом стук собственного сердца. Шута будто облили кипятком, хотя на что он рассчитывал?

— Ты и представить себе не можешь, как нас выручил, — наконец, заметив странный испуг и замешательство на лице шута, обмолвился Балан. — Не переживай, тело мы не трогали…

У Цицерона от данного откровения задёргался глаз, однако он быстро смекнул — его перекошенное лицо чересчур заметно, и следовало бы быстро объясниться и увести разговор в сторону, подальше от матушки. Откашлявшись в кулак и подавив кипучую злобу, шут решил, что настало время для игры.

— Когда вы успели столько наворовать? А если заметят? Что будет, если пропажу обнаружат? Моя матушка… Твой… Я… — захлёбываясь словами, Цицерон пытался перенести свой страх за матушку на страх перед законом.

«Для них это просто труп. Для них я — обычный дурак. Так они видят, так оно и будет!»

— Да не трясись. Ящиков было полно, отовсюду понемногу, вот и насобиралось.

— А следы вскрытия! — возопил шут, схватившись за голову. В уме проскользнула мысль: уж не переигрывает ли он? Но, кажется, это лишь добавило самоуверенности матросам и сыграло скомороху на руку.

— Это многоразовые ящики, на них полно следов вскрытия, дуралей. Главное — не верещать, как скамп, и тогда никто ничего не заметит, — хлопнул Дин Цицерона по плечу. — Тем более ты сам на это согласился, а теперь недоволен.

— Д-да… согласился… Но я не знал, что будет так много… Я думал, вы хотите украсть что-то конкретное, — раздувал на ходу трагедию скоморох.

— Это что же? — недоумённо спросил Балан, а все остальные матросы продолжили выкладывать «одолженный» скарб.

— Ну, может, какой редкий артефакт, но не груда стали с деревом… Это и купить можно, — данный аргумент точно застит глаза морякам, и они отвлекутся от Матери Ночи. Подумать только, эти балбесы в одном шаге от святыни Тёмного Братства! Рядом с ними Нечестивая Матрона, а они перекладывают железяки! Впрочем, так и должно быть.

— Сам зажал пятьсот септимов, а нам, значит, экономить не нужно? Эй, Балан, ну-ка поправь жемчуга на воротнике своего модного камзола! А?

Шутка Дина едва ли разбавила гнетущую обстановку. Никто не засмеялся.

— Я перед скоморохом объясняться не собираюсь. Будешь умничать, потащишь свой гроб к конюшням самостоятельно, — с этими словами судовладелец медленно приблизился к Цицерону, а его широкая фигура скрыла свет фонаря.

— Х-хорошо, х-хорошо… Что вы, в самом деле, такие суровые?.. Я же просто за вас переживаю, — попятился шут, выставив перед собой дрожащие руки. Правда, дрожали они не от страха, а от ярости. Из-под личины чудака выглядывала истинная сущность скомороха — убийца. И как же сложно было подавлять это страстное желание крови, когда, казалось бы, сошлись все звёзды, однако… Балан прав, они сильнее, и они ему, Цицерону, ещё пригодятся.

— Заботливый. Не о нас ты печёшься, а о своей шкуре, — сказал капитан, словно отвесив оплеуху, и, повернувшись к скомороху боком, скрестил руки на груди. Алые глаза пугающе мерцали в бликах фонаря.

«Какие же всё-таки данмеры жуткие! Это завораживает…» — пронеслась воспалённая мысль в голове шута, взбудораженная чужой агрессией.

— Ты сама проницательность и прозорливость! Конечно, я боюсь за себя. Я же слабенький человечек, мне проблемы ни к чему, — льстиво, умаляя свои способности, затараторил Цицерон, чуть ли не раскланявшись перед судовладельцем.

— Смотри, какой вёрткий! Ха! Теперь понятно, как он стал скоморохом при чейдинхольском дворе, а то в доброту тамошнего графа я как-то не поверил, — крутя стальной клинок в руках, прокомментировал услышанное Дин.

— Я воспел и преуспел… — произнёс Цицерон своим обычным, более низким голосом, а не вихлявым и взвинченным, отчего данная фраза показалась матросам несколько жутковатой.

— Иди-ка лучше к легионерам и забалтывай их, нам некогда слушать твои басни, — наказал Балан, чья серьёзность сильно напрягала Цицерона из-за пожирающих изнутри параноидальных мыслей: а вдруг понял? А если навредит матушке? Уж не задумал ли чего?

— Верно! Пока ты будешь их отвлекать, мы снесём твой ящик к конюшням. А за хорошей беседой время летит незаметно, — подтвердил Дин слова судовладельца, чем немного успокоил Цицерона.

«Балан такой серьёзный не по моей вине. Вряд ли он понял, кто я такой и что меня гнетёт на самом деле».

Согласившись с Дином, шут вновь зажёг магический свет и направился в маленькую каморку, что была для него ещё недавно пристанищем. Стянув с гвоздя наплечный мешок, он поспешил с корабля. Следовало расспросить легионеров насчёт Данстара. Правда ли то, что рассказал ему Дин? И если правда, то как лучше к этому подготовиться. И ещё лошадь, ему нужна лошадь… Дел невпроворот — игра продолжается.